The dark wizard

В башне Люцис не горело свечей — Малахар не выносил этого трепещущего, живого света, который напоминал ему о том, что он когда-то был человеком. Мужчина сидел на подоконнике, прижавшись плечом к холодному стеклу, которое покрылось тонкой пленкой первого ноябрьского инея, и смотрел на луну — холодную, далекую, равнодушную, как боги, которые смеялись над ним с самого его рождения. Луна освещала его бледное лицо, черные волосы, черные глаза, в которых иногда вспыхивало золото — не тепло, не жизнь, а только отблеск древней силы, которая не знала жалости. Он не спал. Не мог спать. Слишком много мыслей роилось в его голове, как черви в падали, слишком много планов требовало воплощения, слишком много крови требовала месть. Он был женат. Слово звучало странно, непривычно, почти абсурдно в его устах, как если бы лед заговорил о пламени или смерть — о рождении. Он — Малахар ван Лихтвэг, темный маг, уничтоживший три королевства, человек, чье имя запрещено произносить вслух даже в самых темных углах Анрелии, чудовище, о котором матери рассказывали детям, чтобы те не выходили из домов после заката, — был женат. На девушке с пшеничными волосами и карими глазами, дочерью труса, который заперся в своем особняке, когда он шел по его землям. На той, у кого почти нет магии. На той, которую он когда-то хотел уничтожить, стереть с лица земли, как стирают пыль со стола. Теперь она носила его метку на запястье — черную, изогнутую, похожую на дракона, свернувшегося в кольцо, — и эта метка была для нее защитой, а для него — цепью. Он провел рукой по лицу, потер переносицу и тяжело вздохнул — глубоко, протяжно, как вздыхают только те, кто несет на плечах груз, непосильный для любого смертного. Его планы не изменились — месть оставалась целью, ради которой он вернулся из мертвых, ради которой принял тело дракона, ради которой женился на этой девушке, ради которой терпел все ограничения, всю эту фальшивую жизнь, в которой он притворялся студентом, притворялся обычным драконом, притворялся тем, кем не был. Леннарт. Имя обожгло сознание, как раскаленное клеймо, как удар хлыста, как нож, который десять лет назад вошел в его спину и повернулся там, разрывая плоть, разрывая душу, разрывая ту последнюю нить, которая связывала его с верой в людей. Леннарт, который вонзил ему нож в спину и надел его корону, который украл его победу, его славу, его жизнь. Леннарт, который теперь правил темной магией Анрелии и который был хуже любого демона, называл себя спасителем и купался в лучах чужой славы, принимал почести, которые должны были принадлежать ему, строил империю на костях тех, кто когда-то верил в него. Леннарт, который приезжал на соревнования, сидел на главной трибуне, аплодировал ему, смотрел прямо в глаза — и не узнал. Не почувствовал. Не вспомнил. Малахар сжал кулак так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони, оставляя маленькие полумесяцы, которые потом будут болеть и чесаться, напоминая ему об этом моменте. — Ты забыл меня, — прошептал он в темноту, и его голос был тихим, как шелест листьев перед бурей, как шепот ветра, который предвещает грозу, но никто не слышит его, потому что все заняты своими делами и не смотрят на небо. — Ты забыл, как я помогал тебе с домашними заданиями, когда ты ничего не понимал в проклятиях. Как я защищал тебя от старшекурсников, которые хотели размазать тебя по стене. Как я делил с тобой последний кусок хлеба, когда мы голодали в походах. Ты забыл все, но я помню. Я помню каждую секунду, каждый твой завистливый взгляд, каждое слово, каждый удар. Малахар встал с подоконника, и его движения были плавными. Он подошел к столу, на котором лежали карты, свитки, письма — все, что он успел собрать за последние недели, все, что могло приблизить его к цели. Он знал о Леннарте почти всё — где он живет, как охраняется, какие у него привычки, что он ест на завтрак, какую мантию надевает на совещания. Знал, что он пьет по ночам — один, в своем кабинете, запивая вином воспоминания, которые не давали ему спать, которые вгрызались в его сознание, как черви в падаль. Знал, что его охрана расслабляется после полуночи, потому что никто не осмеливается напасть на спасителя Анрелии, потому что все верят, что он непобедим, потому что страх перед его именем сильнее любых магических барьеров. Знал, что у него есть слабость — страх темноты. Тот самый страх, который Леннарт никогда не показывал при людях, который прятал за маской уверенности и силы, но который просыпался, когда он оставался один, когда светильники гасли, когда тьма сжимала его горло ледяными пальцами. Малахар усмехнулся — холодно, хищно, предвкушающе, как усмехается волк, который наконец нагнал добычу и знает, что она никуда не денется. — Сегодня, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь, которую закалили в огне и опустили в ледяную воду. — Сегодня я навещу тебя, старый друг. Посмотрю, как ты спишь. Посмотрю, как ты вздрагиваешь во сне. Посмотрю, как страх разъедает твою душу. Он достал из сундука маленькое зеркало — древний артефакт, который дракон хранил для особых случаев, завернутый в черный бархат и перевязанный серебряной нитью. Зеркало могло менять внешность — не иллюзией, не обманом зрения, которым могут воспользоваться даже первокурсники, а по-настоящему, на уровне плоти и крови. Оно изменяло черты лица, рост, голос, даже походку, даже тот неуловимый запах, по которому звери узнают своих. В нем хранились десятки обличий — людей, которых дракон встречал за свою долгую жизнь, с которыми говорил, которых изучал, чью сущность впитывал в себя, как губка впитывает воду. Но Малахару нужно было не чужое лицо. Ему нужно было свое. То, которое Леннарт помнил. То, которое он убил. То, которое он видел в кошмарах каждую ночь, просыпаясь в холодном поту и сжимая простыни так, что они рвались. Он коснулся зеркала пальцами, и холодная гладь замерцала, засияла, задышала, как живое существо, которое почувствовало прикосновение хозяина. Из глубины, из серебряной пустоты, на него смотрело лицо — молодое, красивое, с черными волосами, падающими на высокий лоб, и зелеными глазами цвета летней весны, теми самыми, которые когда-то заставляли девушек терять дар речи, а врагов — терять надежду. Двадцатилетний Малахар ван Лихтвэг — лучший студент академии, надежда темной магии, друг, которому доверяли спину, которому клялись в верности, которого боялись и любили одновременно. — Здравствуй, — сказал он своему отражению, и в его голосе не было тепла — только холодная, ледяная решимость. — Давно не виделись. Ты даже не представляешь, как я по тебе скучал. Он начал готовиться методично, без лишней спешки, как готовился к каждой битве — продумывая каждый шаг, каждое движение, каждую возможную неожиданность. Сначала он выбрал одежду — простую, неброскую, такую, которую носили студенты десять лет назад, когда он был жив, когда мир казался ему огромным и полным возможностей, когда он верил в дружбу, в верность, в то, что люди не предают. Темная рубашка, черные брюки, сапоги без украшений, без единой нашивки, без символа, который мог бы выдать его. Никаких опознавательных знаков, никаких меток, ничего, что могло бы связать его с академией, с драконом, с той жизнью, которую он вел сейчас. Он должен был выглядеть как призрак из прошлого — узнаваемым, но неуловимым, как тень, как воспоминание, которое нельзя прогнать. Потом он достал артефакты. Маленький амулет из черного металла, холодный, как лед, скрывающий магический след — чтобы Леннарт не почувствовал его силу раньше времени, чтобы защитные заклинания не взвыли, как раненые звери, когда он войдет во дворец. Кинжал с рунами, уничтожающими душу — тот самый, которым Леннарт убил его, который вонзился в его спину, когда он меньше всего ожидал удара. Малахар нашел его после возвращения, в секретном хранилище дракона, среди других древних артефактов, которые собирались веками. Он хранил его для особого случая, как хранят последнюю карту в рукаве, как хранят яд на крайний случай. Сегодняшний случай был более чем особенным. Он взял кинжал в руку, повертел, рассматривая руны, которые светились зловещим зеленым светом в темноте комнаты, как глаза хищника, затаившегося в засаде. Лезвие было острым, холодным, смертоносным — оно помнило его кровь, помнило его боль, помнило тот момент, когда мир вокруг него померк, и он упал на камни, и жизнь утекала из него, как вода из треснувшего кувшина. Теперь оно узнает кровь своего хозяина. — Ты убил меня этим клинком, — сказал Малахар, обращаясь к оружию, и его голос был тихим, почти ласковым, но в этой ласковости было столько угрозы, что даже каменные стены, казалось, содрогнулись. — Теперь ты убьешь его. Справедливость. Не искупление — справедливость. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Он спрятал кинжал в голенище сапога, туда, где его можно было достать одним движением. Амулет — под рубашку, на самое сердце, туда, где когда-то билась жизнь. Потом подошел к зеркалу и коснулся его снова. Гладь замерцала, засияла, задышала — и его лицо начало меняться, как тает воск под воздействием тепла, как лед превращается в воду под лучами весеннего солнца. Черные глаза стали зелеными — яркими, живыми, почти прозрачными, с золотистыми искрами, которые плясали в глубине, как огоньки над болотом. Черные волосы — такими же черными, но более мягкими, юными. Черты лица смягчились, исчезла жесткость, исчезла та ледяная, непроницаемая маска, которая стала его лицом. Он снова стал тем, кем был двадцать лет назад — молодым, полным сил, верящим в то, что мир принадлежит ему. Тем, кого Леннарт называл другом. — Идеально, — сказал он, разглядывая себя, и в его голосе не было радости — только холодное удовлетворение человека, который сделал то, что должен был, и не сомневался в результате. Он подошел к окну и посмотрел на луну. Время было — около часа ночи, тот самый час, когда мир затихает, когда даже самые ярые борцы со сном сдаются и закрывают глаза, когда тени становятся длиннее, а страхи — реальнее. Леннарт, если верить его информаторам, которые следили за дворцом неделями, уже должен был быть в своем кабинете, один, с бутылкой вина и тяжелыми мыслями, которые не давали ему покоя. Самое время для визита. Малахар открыл окно, и холодный ночной воздух ворвался в комнату, пахнущий прелыми листьями, сырой землей и той особенной, ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только поздней осенью, перед первыми заморозками. Он расправил плечи, вдохнул полной грудью — свободно, без боли, без кашля, — и шагнул в ночь. Он не стал превращаться в дракона — слишком заметно, слишком шумно, слишком рискованно для того, что он задумал. Он использовал магию — древнюю, тихую, почти незаметную, ту, которую не чувствуют даже самые сильные маги, если не знают, что искать. Ветер подхватил его, понес над стенами академии, над лесами, над равнинами, над реками, которые блестели в лунном свете, как змеиная кожа. Он летел, как тень, как призрак, как сама смерть, и его зеленые глаза горели в темноте, как два волчьих огня, как два угля, в которых еще тлеет жар. Он летел и думал о том, что будет делать, когда увидит Леннарта. Не убивать — нет, убийство было бы слишком легким наказанием для того, кто предал его. Он хотел, чтобы Леннарт знал. Чтобы Леннарт видел его лицо — то самое, которое он убил, — и понимал, что смерть не стала концом. Что Малахар ван Лихтвэг вернулся. Что он пришел за своим. Академия Анрелии, 102 год правления династии чистокровных магов Осень в тот год выдалась на редкость теплой — такой теплой, что даже старые маги, помнившие еще прошлый век, качали головами и говорили, что такое бывает раз в сто лет, когда боги решают подарить миру последний поцелуй лета перед долгой зимой. Солнце золотило листья кленов, которые росли вдоль главной аллеи академии, и студенты наслаждались последними теплыми днями перед наступающими холодами, сидели на траве, читали книги, смеялись, спорили, влюблялись и строили планы на будущее, которое казалось им бесконечным и полным возможностей. Воздух был прозрачным, почти хрустальным, и пахло в нем яблоками, медом и чем-то еще — тем неуловимым запахом молодости, который не спутаешь ни с чем, который не вернется никогда, сколько бы ты ни жил. Малахар ван Лихтвэг стоял, облокотившись спиной о холодную каменную стену главного корпуса, и лениво наблюдал за толпой студентов, сновавших по двору, — его зеленые глаза скользили по лицам, по фигурам, по жестам, оценивая, анализируя, запоминая. Ему было девятнадцать. Черные волосы спадали на высокий лоб, зеленые глаза цвета летней весны светились той особенной искрой, которая появляется только в моменты полного покоя и уверенности в завтрашнем дне — уверенности, которая казалась ему незыблемой, как скалы, как горы, как сама магия, которая текла в его жилах, горячая и могущественная. Он был красив — той холодной, почти пугающей красотой, которая заставляла девушек краснеть и отводить взгляд, а парней — завидовать втихую, но не решаться подойти ближе. На нем была темная форма Мортеуса — красивый классический костюм с жилеткой и длинный плащ с нашивкой факультета, серебряной на черном, той самой нашивкой, которая внушала страх первокурсникам и уважение преподавателям. Он курил — тонкую, пахучую дорогим табаком сигарету, которую держал между пальцами с той особенной, почти аристократической грацией, которая была у него в крови. Дым поднимался вверх, таял в прозрачном воздухе, и Малахар провожал его взглядом, думая о том, что через три года он закончит академию, возглавит темную магию Анрелии и начнет строить свою империю. У него были планы. Большие планы. Планы, о которых никто не знал, даже Леннарт — его лучший друг, его тень, его доверенное лицо. Он смотрел на Леннарта сейчас — тот стоял рядом, оживленно жестикулируя, рассказывая какую-то историю, которая заставляла остальных смеяться. Рыжие волосы, вечно взъерошенные, как солома на ветру, торчали в разные стороны, веснушчатое лицо расплывалось в улыбке при любой возможности, голубые глаза смотрели на мир с открытым, почти наивным любопытством. Леннарт был некрасивым — по крайней мере, по сравнению с Малахаром. Но в нем было что-то такое, что притягивало людей. Теплота или искренность. Та редкая способность слушать и слышать, которую Малахар ценил больше, чем любую магию, больше, чем власть, больше, чем жизнь. Леннарт был единственным, кому он доверял. Единственным, кто видел его не только как сильного мага, но и как человека. Единственным, перед кем он мог позволить себе снять маску. — …а она говорит: «Леннарт, ты даже свечу зажечь не можешь нормально, чтобы она не взорвалась!» — рассказывал Леннарт, жестикулируя так активно, что едва не сбил с ног проходившего мимо первокурсника, который шарахнулся в сторону с выражением испуга на лице. — А я ей: «Зато я могу погасить твою надежду на хорошую оценку, если ты не перестанешь меня доставать!» Компания рассмеялась. Вокруг Малахара и Леннарта собралось около десятка студентов — все с Мортеуса, все пятого курса, все сильные, талантливые, амбициозные. Они были элитой академии, теми, кого боялись и уважали, теми, кто через несколько лет должен был изменить мир, подчинить его себе, перекроить по своему желанию.  Малахар слушал их вполуха — его мысли были далеко, там, где он строил свою империю, завоевывал королевства, уничтожал тех, кто осмеливался встать на его пути. Но он не прогонял их, не отмахивался, не делал того, что делал с другими. Леннарт хотел, чтобы они были вместе. Леннарт верил, что дружба — это сила. Малахар позволял ему верить. Позволял себе тоже верить, хотя где-то глубоко, там, куда он не заглядывал, жил холодный, расчетливый голос, который шептал: «Не доверяй. Никому. Даже ему». — Слышали новость? — спросил Дориан Блэквуд, высокий парень с темными волосами и пронзительными серыми глазами, которые всегда смотрели на Малахара суважением и верой в то, что этот парень изменит королевство. Дориан был вторым по силе на курсе после него и гордился этим. — Будет большой бал в конце семестра. Говорят, даже король приедет. — Король? — Миранда Кроу, девушка с короткими белыми волосами и острым, как лезвие, лицом, приподняла бровь в своем обычном насмешливом жесте. Она была лучшей на курсе по боевой магии и единственной, кто мог спарринговаться с Малахаром хотя бы несколько минут, прежде чем упасть. — С чего вдруг такое внимание к нашей скромной академии? — Сто два года правления династии, — ответил Дориан, понижая голос. — В следующем году будет сто три. Готовятся к грандиозному празднованию по всей Анрелии. — Сто два правления, — задумчиво протянул Бруно Харгрев, коренастый парень с бритой головой и тяжелой челюстью, похожий на быка, который готовится к атаке. Бруно был силовиком группы, специалистом по защитным барьерам, и в бою мог выдержать удар, от которого разлетелась бы каменная стена. — А моей семье уже двести. И что с того? — То, что король хочет показать, кто здесь главный, — сказал Малахар, и все замолчали, поворачиваясь к нему. Он говорил редко, но когда говорил, его слушали — Дориан, Миранда, даже сам Бруно, который никого не боялся. — Бал — это не праздник. Это демонстрация силы. Он хочет, чтобы мы видели его власть и преклонялись. Хочет, чтобы молодые маги запомнили, кто правит этим миром, и не смели поднимать головы выше дозволенного. — И что, мы не пойдем? — спросил Леннарт, глядя на друга с легким беспокойством, которое тот даже не пытался скрыть. — Я уже присмотрел костюм. Очень красивый. С золотыми пуговицами и шелковым платком в кармане. Малахар посмотрел на него. Зеленые глаза встретились с голубыми, и в его взгляде не было той холодности, с которой он смотрел на остальных, — только легкая, почти братская насмешка, которую он позволял себе только с Леннартом. — Пойдем, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на снисхождение. — Будет весело наблюдать, как все эти напыщенные индюки пытаются танцевать, делая вид, что они аристократы, а не выскочки, которым просто повезло с магией. — О, я люблю танцевать! — воскликнул Леннарт, и его лицо расплылось в счастливой улыбке, которая сделала бы его красивым, если бы не веснушки и вечно взъерошенные волосы. — Особенно вальс. Я умею вальсировать. Миранда, ты пойдешь со мной? — Только через мой труп, — ответила Миранда, но в ее голосе не было злости — только привычное раздражение, за которым скрывалась теплая привязанность, которую она ни за что бы не признала. — Договорились! — Леннарт хлопнул в ладоши, сияя. — Я приглашаю твой труп на танец. Это будет самый романтичный вечер в твоей жизни. — Убью, — пообещала Миранда, но уголки ее губ дрогнули в улыбке, которую она тут же спрятала, сделав вид, что поправляет воротник мантии. Разговор переключился на учебу — Дориан жаловался на новую преподавательницу по теории проклятий, которая требовала невозможного и не принимала отговорок, Бруно хвастался, что на прошлой неделе выдержал тройной удар демонической энергии и даже не покачнулся, Миранда рассказывала о новом заклинании, которое придумала сама, — что-то среднее между молнией и кнутом, способное разрезать любую защиту, даже драконью. Малахар слушал, иногда вставлял короткие замечания, и его зеленые глаза светились тем внутренним огнем, который зажигается, когда ты занимаешься любимым делом и знаешь, что ты в этом лучший. Он смотрел на Леннарта, который жестикулировал, смеялся, хлопал друзей по плечам и рассказывал очередную смешную историю. Леннарт был слабым магом — по сравнению с ним, с Дорианом, с Мирандой, даже с Бруно. Его магия была средней, его талант — посредственным, его амбиции — скромными. Но у него было то, чего не было у них всех, вместе взятых — искренность. Он не играл ролей, не надевал масок, не притворялся тем, кем не был. Он просто жил, просто дружил, просто верил. И Малахар, сам того не замечая, начал верить ему. Верить, что эта дружба — настоящая. Верить, что Леннарт никогда не предаст. Верить, что он не такой, как все. Прошел месяц. Вечер бального зала был залит золотистым светом сотен магических светильников, которые парили под высоким потолком, как маленькие солнца, создавая иллюзию бесконечного неба над головами гостей. Огромные витражные окна, выходившие на заснеженный двор академии, отражали танцующие тени и мерцание драгоценностей, которыми были украшены гости — знатные маги, приглашенные из столицы, преподаватели в парадных мантиях, студенты, надевшие свои лучшие наряды ради этого вечера. Воздух был наполнен ароматами дорогих духов, терпкого вина и тех сладких, приторных благовоний, которые зажигали в огромных залах, чтобы создать атмосферу праздника, но Малахару казалось, что этот запах отдает гнилью — той самой, которая всегда сопутствует власти и лицемерию. Малахар стоял у одной из мраморных колонн, поддерживавших балкон второго яруса, сжимая в руке бокал с терпким красным вином, которое лилось рекой из магических кувшинов, никогда не пустующих. На нем был черный костюм, сшитый лучшим портным столицы по его собственному эскизу — строгий, элегантный, без единого лишнего элемента, только тонкая серебряная нить на воротнике и такие же пуговицы, которые блестели в свете магических светильников, как маленькие звезды. Его черные волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб и зеленые глаза, которые сегодня казались особенно яркими — то ли из-за вина, которое он пил уже третий бокал, то ли из-за того особенного, почти хищного возбуждения, которое охватывало его в толпе, где он был центром внимания, даже когда просто стоял у колонны и молчал. Рядом с ним, чуть ближе к центру зала, стояли Леннарт и Дориан. Леннарт был в своем костюме с золотыми пуговицами и шелковым платком, торчавшим из нагрудного кармана, — яркий, заметный, похожий на павлина, который распустил хвост и не знает, кому его показать. Его рыжие волосы были уложены гелем, но все равно торчали в разные стороны, как солома после урагана, а веснушчатое лицо раскраснелось от вина и веселья. Дориан, напротив, был одет в темно-синий костюм, который делал его серые глаза почти черными, и держался с той особенной, аристократической грацией, которая была у него в крови — его семья принадлежала к старинному роду, и он с детства знал, как вести себя на балах, как держать бокал, как улыбаться нужным людям. — Ты видел платье принцессы Каталеи? — спросил Дориан, кивая в сторону королевской ложи, где сидел король с супругой и детьми. — Она как будто собралась на собственную свадьбу. Розовый шелк, кружева, бриллианты — наверное, все доходы королевства за этот месяц ушли на этот наряд. — Она всегда так одевается, — ответил Леннарт, делая глоток вина и морщась — вино было слишком сухим для его вкуса. — Ты просто не обращал внимания. Каталея любит быть в центре внимания. Особенно когда рядом — Малахар. Он подмигнул другу, и его голубые глаза загорелись озорством. Малахар не ответил — он смотрел на принцессу, которая сидела на позолоченном стуле, поправляя свои светло-русые локоны, и то и дело бросала в его сторону быстрые, полные обожания взгляды. Каталее было семнадцать — она была младшей дочерью короля, избалованной, капризной и уверенной, что весь мир вращается вокруг нее. Ее розовое платье действительно было кричащим — с глубоким декольте, которое не подходило ни ее возрасту, ни статусу, с огромными бантами на плечах и юбкой, которая, казалось, занимала половину ложи. Она была красива — той слащавой, кукольной красотой, которая быстро приедается, которая не оставляет после себя ничего, кроме легкого отвращения, как слишком сладкий десерт, от которого потом тошнит. — Она влюблена в тебя по уши, — заметил Дориан, и в его голосе не было насмешки — только констатация факта, смешанная с легким сочувствием. — Вся академия знает. Вся столица знает. Даже король, кажется, начал поглядывать на тебя как на потенциального зятя. — Мне плевать, — сказал Малахар, и его голос был холодным, как лед, как ветер с северных болот. — Я не собираюсь жениться на девушке, которая не может отличить защитное заклинание от проклятия. Она красивая кукла, но куклы мне не нужны. Мне нужна власть. А власть не получают через брак с королевской дочерью — её берут силой. Леннарт и Дориан переглянулись, но ничего не сказали. Они знали Малахара достаточно хорошо, чтобы понимать: спорить с ним бесполезно, когда он говорит таким тоном. Вино уже затуманило голову — не сильно, только слегка, только настолько, чтобы мысли стали более плавными, а движения — более расслабленными. Малахар чувствовал, как алкоголь разливается по телу теплом, снимает напряжение, которое всегда жило в его мышцах, и делает мир вокруг чуть более ярким, чуть более живым, чуть менее отвратительным. Он пил медленно 1и смотрел на танцующих — на пары, которые кружились в вальсе, на преподавателей, которые чопорно сидели за столами, на короля, который делал вид, что ему интересно, хотя его глаза были пустыми, как у мертвой рыбы. Музыка играла — старая, классическая, та, которую играли на всех балах последние сто лет, и Малахар знал каждую ноту, каждую паузу, каждое изменение ритма. Он ненавидел эту музыку. Она была такой же фальшивой, как и все, кто здесь собрался — как выскочки-аристократы, которые притворялись, что их кровь голубая, как король, который притворялся, что он мудрый правитель, как сама академия, которая притворялась, что учит молодых магов чему-то важному, а на самом деле просто готовит послушных солдат для королевства. — Ваше высочество! — раздался голос распорядителя бала, и толпа расступилась, освобождая дорогу. Каталея шла к нему — медленно, грациозно, как учили её придворные учителя этикета, и её розовое платье шуршало по мраморному полу, как шелест осенних листьев под ногами. Её светлые локоны были украшены мелкими жемчужинами, которые сверкали в свете магических светильников, как капли росы на паутине, а на её лице сияла улыбка — та самая, которую она репетировала перед зеркалом часами, чтобы быть идеальной, чтобы никто не мог отвести взгляд. Она прошла через весь зал, игнорируя шепотки и любопытные взгляды, игнорируя завистливые вздохи других девушек, игнорируя всё, кроме него — Малахара ван Лихтвэга, лучшего студента академии, надежды темной магии, того, кого она выбрала себе в мужья, даже не спросив его согласия. — Малахар, — сказала она, остановившись перед ним, и её голос был мягким, как шелк, как прикосновение персиковой кожицы. — Вы не хотите пригласить меня на танец? Я уже заждалась. Весь вечер ждала, что вы подойдете, но вы так и не пришли. Пришлось прийти самой. Она протянула ему руку — тонкую, в белой перчатке, украшенную кольцом с огромным рубином, который стоил больше, чем год обучения в академии. Её глаза — голубые, как небо в ясный день, — смотрели на него с надеждой и уверенностью, что он не посмеет отказать принцессе. Леннарт закашлялся, подавившись вином. Дориан усмехнулся и отвернулся, делая вид, что рассматривает витражное окно, но его плечи тряслись от беззвучного смеха. — Сделай это, — прошептал Леннарт, наклоняясь к уху Малахара. — Один танец. Что тебе стоит? Она же принцесса. Если откажешь, будет скандал. — Он прав, — добавил Дориан, не поворачивая головы. — Лучше станцевать один раз, чем потом разгребать последствия. Её отец — король. А короли не любят, когда обижают их дочерей. Малахар смотрел на руку Каталеи — на белую перчатку, на рубин, на тонкие пальцы, которые никогда не держали ничего тяжелее веера. Потом перевел взгляд на её лицо — на голубые глаза, полные надежды, на розовые губы, которые уже сложились в обиженную гримасу, потому что он медлил с ответом. — Нет, — сказал он, и его голос был таким же холодным, как и прежде, таким же ровным, как лезвие меча. — Я не танцую. Ни с кем. Это не ваша вина, ваше высочество. Это мой принцип. Я не танцую. Каталея замерла. Её улыбка дрогнула, потом исчезла совсем, и на её лице появилось выражение, которое трудно было описать — обида, смешанная с неверием, с гневом, с той особенной, детской обидой, когда ты привык получать всё, что хочешь, и вдруг слышишь «нет». Её рука опустилась, и она сжала пальцы в кулак, так что рубин на кольце больно впился в кожу. — Но вы... — начала она, но Малахар перебил её. — Я не танцую, — повторил он, и в его голосе прозвучала сталь — та самая, которая не гнется и не ломается. — Ни с принцессами. Ни с герцогинями. Ни с кем. Это не личное, ваше высочество. Это просто факт. Она смотрела на него несколько секунд — долгих, мучительных секунд, в течение которых весь зал, казалось, затаил дыхание, наблюдая за этой сценой. Потом её глаза наполнились слезами — не теми, настоящими, которые текут от боли, а теми, наигранными, которые она умела вызывать по щелчку пальцев, чтобы манипулировать окружающими. Она развернулась и пошла прочь — быстро, почти бегом, её розовое платье шуршало по полу, как крылья испуганной птицы, а за её спиной начался тихий шепоток — гости переговаривались, обсуждали, строили догадки, перекладывали новость с языка на язык, как горячую картошку. — Ты дурак, — сказал Леннарт, провожая принцессу взглядом. — Она теперь будет плакать весь вечер. А завтра весь дворец будет говорить о том, какой ты гордый и неприступный. — Мне плевать, — ответил Малахар, делая глоток вина. — Пусть говорят. Слова не убивают. А если бы я станцевал с ней, она бы решила, что у нас есть шанс. И тогда убивал бы уже я. Дориан покачал головой, но ничего не сказал. Он знал, что Малахар прав — принцесса такого типа не понимают отказов, они принимают любое «да» как приглашение к продолжению, а любое «нет» — как вызов. — Пойдем, покурим, — сказал Малахар, ставя бокал на поднос проходившей мимо служанки. — Здесь слишком душно. Они вышли на улицу — три молодых парня в черных костюмах, которые шли по пустынному коридору к боковому выходу, где обычно курили студенты, чтобы не попадаться на глаза преподавателям. Ночь была холодной, но не морозной — небо было чистым, звездным, и луна освещала заснеженный двор, делая его похожим на серебряное полотно, по которому кто-то рассыпал бриллиантовую пыль. Малахар достал сигарету, щелкнул пальцами — и на кончике пальца вспыхнул маленький огонек, который он поднес к кончику табачной палочки. — Ты видел лицо принца? — спросил Леннарт, тоже закуривая, но чиркая обычной зажигалкой — его магия не позволяла такие фокусы, и он привык к этому давно, не обижался. — Он смотрел на тебя так, будто ты только что убил его любимую собаку. — Мартин всегда смотрит на меня так, — ответил Малахар, выпуская дым в холодный воздух, где он таял медленно, как призрак, который не хочет уходить. — Он меня не любит. Завидует. Я сильнее его. Талантливее. Красивее. И все это знают. Даже его отец знает. Особенно его отец. — Не будь таким самоуверенным, — усмехнулся Дориан, прикуривая свою сигарету от зажигалки Леннарта. — Однажды это тебя погубит. — Однажды, — согласился Малахар, затягиваясь. — Но не сегодня. И не завтра. И не тогда, когда этот напыщенный индюк будет смотреть на меня с ненавистью. — Кто здесь напыщенный индюк? — раздался голос за их спинами — низкий, злой, пропитанный ядом. Они обернулись. Мартин стоял в нескольких шагах от них, и его лицо было красным — от холода или от гнева, трудно было сказать. На нем был парадный костюм, расшитый золотом, и накидка из темно-синего бархата, которая делала его похожим на павлина из королевского двора. Он был ниже Малахара — на полголовы, может быть, чуть больше, — и это различие в росте всегда бесило его, потому что он был принцем, наследником престола, и никто не должен был быть выше его. — Что ты сказал моей сестре? — спросил Мартин, подходя ближе, и его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Она вся в слезах. Сидит в комнате для гостей, рыдает, и никто не может её успокоить. Мать в истерике. Отец в бешенстве. А ты стоишь здесь, куришь, как ни в чем небывало, и смеешься. Малахар медленно затянулся, выпустил дым через нос и равнодушно пожал плечами. — Я сказал ей, что не танцую. И всё. Ничего личного. Я не танцую ни с кем. Ни с принцессами, ни с крестьянками. Это мой принцип, и я его не меняю. Если она расстроилась — это её проблемы, не мои. — Ей всего семнадцать! — выкрикнул Мартин, делая еще один шаг вперед. — Она мечтала об этом танце весь вечер! Она надела самое красивое платье! Она ждала, что ты пригласишь её! А ты... ты просто... ты... — Я просто отказал ей в танце, — перебил его Малахар, и в его голосе появились те нотки насмешки, которые заставили Леннарта побледнеть, а Дориана — отвернуться, делая вид, что он смотрит на звезды. — Не убил. Не ограбил. Не изнасиловал. Просто сказал «нет». И, кажется, это преступление по законам вашего королевства? Мартин схватил его за воротник — резко, порывисто, как хватают ужа за хвост, надеясь, что он не укусит. Его пальцы сжали черную ткань костюма, и он притянул Малахара к себе, так что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Было ли так сложно согласиться на один танец? — прошипел он, и его дыхание пахло вином — он тоже пил сегодня, и, видимо, больше, чем следовало. — Один танец! Десять минут твоей жизни! Чтобы моя сестра была счастлива! Чтобы моя мать не рыдала! Чтобы мой отец не думал о том, как тебя казнить! Малахар смотрел на него — и в его зеленых глазах не было ни страха, ни волнения, ни даже той легкой тревоги, которая появляется, когда кто-то вторгается в твое личное пространство. Только спокойствие, только ледяное, холодное спокойствие, которое было страшнее любой угрозы, потому что оно говорило о том, что он не считает Мартина опасным. Даже сейчас, когда принц сжимал его воротник и дышал ему в лицо перегаром. Он медленно затянулся, и дым сигареты наполнил его легкие, а потом он выдохнул — прямо в лицо Мартину. Дым ударил принца в глаза, в нос, в горло — и Мартин закашлялся, задохнулся, выпустил воротник и отшатнулся, закрывая лицо руками. Его легкие, не привыкшие к табачному дыму, отказывались работать, и он стоял, согнувшись пополам, и кашлял так, что, казалось, вот-вот вывернет легкие наизнанку. — Не подходи ко мне так близко, — сказал Малахар, стряхивая пепел с сигареты на снег. — И не хватай меня за воротник. В следующий раз я могу ответить. И тебе не понравится. — Ты... ты... — прохрипел Мартин, выпрямляясь и вытирая слезы, выступившие от кашля. — Ты за это заплатишь! — Я уже заплатил, — ответил Малахар равнодушно. — Своим временем, которое потратил на этот разговор. — Дуэль! — крикнул Мартин, и его голос сорвался на фальцет. — Я вызываю тебя на дуэль! Магическую! Прямо сейчас! Здесь! Леннарт побледнел и сделал шаг вперед. — Малахар, не надо, — сказал он тихо, касаясь руки друга. — Он же принц. Если с ним что-то случится, тебя убьют. Даже если ты победишь. Даже если ты не тронешь его. Король не простит. Дориан молчал, но его лицо было напряженным, как струна, которую перетянули слишком сильно. Он смотрел на Малахара и ждал — ждал, что тот скажет, как поступит, потому что от этого зависело всё. Малахар медленно докурил сигарету, затянулся в последний раз, выпустил дым через нос и бросил окурок в снег, где он зашипел и погас, оставив после себя маленькую черную точку на белом покрывале. — Хорошо, — сказал он. — Я принимаю твой вызов. Он снял плащ и бросил его Дориану, который поймал его на лету и прижал к груди. Леннарт хотел сказать что-то еще, но Малахар остановил его взглядом — холодным, ледяным, полным той уверенности, которая не оставляла места для споров. — Не волнуйся, — сказал он. — Я не собираюсь его калечить. Я только покажу ему кое-что. Кое-что, что он запомнит на всю жизнь. Они отошли от академии — на пустырь за конюшнями, где обычно тренировались старшекурсники, когда хотели попрактиковаться без свидетелей. Снег здесь не убирали, и он лежал ровным, нетронутым слоем, отражая лунный свет, как зеркало. Мартин встал на одной стороне пустыря, Малахар — на другой. Между ними было около двадцати метров открытого пространства, и ни одной живой души, кроме Леннарта и Дориана, которые стояли в стороне и смотрели. — Начинай, — сказал Малахар, скрещивая руки на груди. — У тебя будет одна попытка. Мартин не стал ждать. Он поднял руки, и магия вспыхнула в его ладонях — золотая, светлая, ослепительная. Заклинание ударило в Малахара со скоростью молнии, с силой обвала, с яростью человека, который привык, что ему подчиняются. Леннарт закрыл глаза, чтобы не видеть этот ужас, Дориан замер, но Малахар даже не пошевелился. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на летящее в него заклинание с таким выражением, с каким смотрят на надоедливую муху, которая жужжит над ухом и не дает спать. Заклинание ударило в невидимый барьер — черный, пульсирующий, живой — и рассыпалось, как стекло, которое бросили на каменный пол. Мартин замер, не веря своим глазам. Он знал, что Малахар силен, но не думал, что настолько — не думал, что его атаку можно отразить без единого жеста, без единого слова, просто силой воли, просто той древней, первобытной мощью, которая была у этого черноволосого парня в крови. — Теперь моя очередь, — сказал Малахар, и его голос был спокойным, как поверхность озера в безветренный день. Он поднял руку — медленно, грациозно, как дирижер, который начинает свою симфонию, — и из его ладони поднялась стена черного дыма. Она росла на глазах, поднималась вверх, клубилась, пульсировала, и в её глубине мерцали золотые молнии, как глаза хищника, затаившегося в темноте. Вокруг неё искрил воздух, лопались магические нити, и земля под ногами начинала дрожать, как будто просыпался древний зверь, который спал тысячи лет и только сейчас открыл глаза. Мартин попятился. Его лицо побледнело, глаза расширились, дыхание перехватило. Он поднял руки, чтобы отразить удар, чтобы создать защиту, чтобы выжить, но его магия словно исчезла — растворилась в воздухе, рассыпалась, как песок сквозь пальцы. Он не мог колдовать. Не мог думать. Не мог дышать. Он только смотрел на эту стену черного дыма, которая двигалась на него, медленно, неумолимо, как сама смерть. Стена дыма остановилась прямо перед лицом Мартина — в сантиметре от его носа, так близко, что он чувствовал её холодное дыхание, её живое, пульсирующее тепло. Волосы принца встали дыбом, по коже побежали мурашки, а сердце забилось где-то в горле, как птица в клетке, которая пытается вырваться на свободу. Мартин закрыл глаза. Он был уверен, что умрет. Уверен, что эта стена поглотит его, разорвет на части, сотрет в пыль. Он слышал, как Леннарт кричит, как где-то вдалеке ветер шуршит сухими ветками деревьев. И ждал. Ждал удара, боли. Ждал конца. Но ничего не произошло. Он открыл глаза. Стена дыма стояла на месте — не двигалась, не пульсировала, не дышала. А потом она начала оседать — медленно, как туман на рассвете, как пар над чашкой горячего чая. Малахар опустил руку, и дым рассеялся, оставив после себя только легкий запах серы и гари, который быстро унес ветер. Мартин стоял, не двигаясь, и смотрел на темного мага. Малахар подошел к нему — медленно, спокойно, не спеша, и его черные волосы развевались на ветру, и его зеленые глаза светились в лунном свете, как два волчьих огня. Он остановился прямо перед принцем, и Мартин почувствовал, как земля уходит из-под ног — не от страха, а от осознания того, что этот парень, этот студент, этот маг, только что мог убить его. Не напрягаясь, не прилагая усилий — просто подняв руку. — Ты проиграл, — сказал Малахар, наклоняясь к его уху, и его голос был тихим, почти ласковым, но в этой тишине слышалось столько угрозы, что мороз пробежал по коже даже у Дориана, который стоял в двадцати метрах. — В следующий раз я не остановлю стену. Запомни это, Мартин. И не лезь ко мне больше. Ни ты, ни твоя сестра. Иначе я покажу вам, что такое настоящая черная магия. Мартин смотрел в его зеленые глаза — яркие, живые, почти безумные — и понимал, что с этим человеком нельзя играть. Нельзя угрожать. Нельзя вызывать на дуэли. Нельзя даже смотреть на него слишком долго, потому что он может принять это за вызов. Он был не просто сильным. Он был опасным. Опаснее, чем любой маг, которого Мартин встречал в своей жизни. Опаснее, чем его отец. Опаснее, чем вся королевская гвардия, вместе взятая. — Извини, — прошептал Мартин, и это слово далось ему с трудом — как кусок битого стекла, который нужно проглотить, чтобы не задохнуться. — Я был неправ. Прости меня. И... спасибо. За то, что не убил. Малахар выпрямился, и его лицо снова стало непроницаемым, как каменная маска. — Иди, — сказал он. — И больше никогда не смей хватать меня за воротник. Мартин кивнул, развернулся и пошел прочь — быстро, почти бегом, не оглядываясь. Его фигура таяла в темноте, и через несколько секунд его шаги затихли вдали. — Ты идиот, — выдохнул Леннарт, подходя к Малахару. — Ты мог его убить. Ты мог разрушить свою жизнь. Ты мог... — Но не убил, — перебил его Малахар, забирая плащ у Дориана и набрасывая на плечи. — И не разрушил. Всё под контролем.  Он достал новую сигарету, щелкнул пальцами, и на кончике сигареты вспыхнул огонек. Он затянулся, выпустил дым в ночное небо и посмотрел на звезды. — Пошли обратно, — сказал он. — Холодно. Они пошли к академии — три молодых мага в черных костюмах, и их тени были длинными, черными, почти зловещими. Леннарт что-то говорил, жестикулировал, волновался, но Малахар не слушал. Он думал о том, что сегодня он показал принцу, кто здесь самый сильный. И кто будет править этим миром, когда придет время. Настоящее. 119 год со дня правления чистокровных магов Глупец. Он был глупцом тогда. Девятнадцатилетним мальчишкой, который думал, что мир вращается вокруг него, что его сила защитит его от всего, что его друзья будут с ним до конца. Он ошибался. Ошибался во всем. И теперь, десять лет спустя, он снова стоял на краю пропасти, снова доверял — не так, как тогда, не слепо, не безоглядно, а осторожно, дозированно, с оглядкой. Лизавета и Феликс. Два человека, которые могли стать его слабостью. Два человека, которые могли предать. Два человека, которым он, вопреки всему, позволял быть рядом. Малахар думал об этом, пока летел над ночной равниной, и холодный ветер трепал его волосы, и луна освещала его лицо — молодое, красивое, опасное. Он снова наступал на те же грабли. Снова доверял. Снова позволял себе думать, что эти люди — не такие, как Леннарт. Что Лиза — не предаст, что Феликс — не продаст. Но в этот раз он будет осторожным. Будет смотреть в оба, будет держать их на расстоянии, достаточном для того, чтобы успеть вовремя отступить, если что-то пойдет не так. Он не повторит ошибок прошлого. — Леннарт, — сказал Малахар в темноту, и его голос был холодным, как лед, как ветер с северных болот. — Я иду к тебе. Не убивать. Сначала — посмотреть. Понять. Решить. А потом — действовать. Он ускорился, и ветер завыл в ушах, и земля под ним побежала быстрее, и звезды закружились в хороводе. Где-то впереди, за горизонтом, спал его враг. Его бывший друг. Его предатель. И он, Малахар ван Лихтвэг, возвращался, чтобы напомнить ему о том, что смерть — это не конец. Это только начало.