The dark wizard

Луна спряталась за тучами, и только редкие звёзды мерцали на чёрном небе, как остывшие угли, как глаза мертвецов, которые смотрят на мир с той стороны, откуда нет возврата. Ветер дул с севера — холодный, колючий, пропитанный запахом приближающейся зимы и той особенной, ни с чем не сравнимой сыростью, которая проникает под кожу, в кости, в самую душу, заставляя даже самых храбрых вздрагивать и кутаться в плащи. Он трепал чёрные волосы Малахара, хлестал по лицу, заставлял мантию хлопать, как крылья ночной птицы, как саван, который накинули на плечи призраку, вернувшемуся с того света. Малахар стоял на балконе, скрестив руки на груди, и смотрел сквозь стеклянную дверь в кабинет Леннарта. Он не прятался — он ждал. Ждал момента, когда его увидят. Или когда он решит, что пора показаться. Он стоял неподвижно, как статуя, как изваяние древнего бога мести, которому не нужно двигаться, чтобы вселять ужас в сердца людей. Только его глаза — зелёные, яркие, живые — светились в темноте, как два волчьих огня, как два фонаря над могилой, которую забыли засыпать землёй. Леннарт сидел за своим столом. Он изменился — сильно, страшно, необратимо. Ему в этом году исполнилось тридцать шесть — столько же, сколько было бы Малахару, если бы он не умер, но годы не были добры к предателю. Они вцепились в него, как голодные псы, и рвали на части, оставляя после себя только клочья того, кем он был когда-то. Его рыжие волосы, которые когда-то горели на солнце, как пожар, как пламя, которое нельзя потушить, теперь потускнели, поседели на висках и выглядели так, будто их посыпали пеплом сожжённых городов. Веснушки, которые рассыпались по щекам золотыми монетками, исчезли, стёрлись, смылись годами страха и бессонницы, — осталась только бледная, серая кожа, похожая на пергамент, на котором писали и стёрли слишком много раз, пока он не стал тонким, как папиросная бумага, готовая разорваться от любого прикосновения. Он осунулся, сгорбился, и его плечи, когда-то широкие и сильные, теперь казались тяжёлыми, придавленными невидимым грузом — грузом вины, грузом страха, грузом той самой тьмы, которую он сам выпустил в мир, убив того, кто был единственным, кто мог её контролировать. Но самое страшное были глаза. Глаза Леннарта когда-то были голубыми — ясными, живыми, полными того детского восторга, который не могли убить ни лекции по некромантии, ни тёмные ритуалы, ни смерть. Теперь они стали стеклянными, мёртвыми, похожими на глаза куклы, у которой выдернули нитки и бросили в угол. В них не было жизни. Не было веселья. Не было ничего, кроме пустоты и тупой, грызущей усталости — усталости человека, который бежит от призрака десять лет и знает, что призрак всегда быстрее, всегда ближе, всегда за спиной. Он пил. Один. Бутылка красного вина стояла на столе — не первая в эту ночь, даже не вторая, судя по пустым бутылкам, валявшимся на полу, — наполовину пустая. Бокал был в его руке, но он не пил из него — он пил из горлышка, как пьют не для удовольствия, а чтобы забыться, чтобы заткнуть тот голос, который шепчет из темноты, чтобы не думать, чтобы не вспоминать. Малахар смотрел на него, и в его груди поднималось что-то тёмное, горячее, почти нестерпимое. Он наслаждался видом этого человека — раздавленного, сломленного, сходящего с ума от страха, который он сам в него вселил. Он презирал его — не за то, что тот убил его, а за то, что тот превратился в жалкую, никчёмную тень того, кем был когда-то, за то, что он не выдержал тяжести короны, которую украл, за то, что его величие оказалось фальшивкой, дешёвой подделкой, которая рассыпается при первом прикосновении. — Ты выглядишь ужасно, старый друг, — прошептал Малахар, и его зелёные глаза вспыхнули в темноте — ярко, живо, как в молодости, как те самые глаза, которые Леннарт видел в кошмарах каждую ночь. Он поднял руку. Лёгкое движение пальцев — и сильный порыв ветра ударил в стеклянную дверь, распахивая её настежь. Створки с грохотом ударились о стены, и холодный воздух ворвался в кабинет, заставляя бумаги взлететь со стола, а пламя свечей — заметаться, как испуганные птицы, которые бьются в клетке, но не могут найти выход. Леннарт вздрогнул — всем телом, как от удара током, как от прикосновения ледяной руки к голой спине. Бокал, который он держал в руке, выпал из ослабевших пальцев и покатился по столу, оставляя за собой красный след, похожий на кровавую дорожку. Но он не обернулся — он боялся обернуться, потому что знал: если он обернётся, он увидит то, что видел в кошмарах каждую ночь, то, от чего просыпался с криком и не мог уснуть до утра. Он быстро схватил бутылку, отпил прямо из горлышка, обжигая горло терпким вином, и, не глядя на балкон, тяжелыми шагами подошёл к двери. Его рука, покрытая старыми шрамами — шрамами, которые он оставил себе сам в припадках безумия, — сжала ручку. — Сквозняк, — пробормотал он хрипло, и его голос был похож на скрип несмазанных петель, на звук, который издают старые половицы под ногами мертвеца. — Обычный сквозняк. В этой проклятой башне всегда сквозняки. Вечно что-то хлопает, стучит, шепчет. Он с силой захлопнул дверь — так сильно, что стёкла задребезжали, и замер, прижавшись лбом к холодной поверхности, слушая, как бешено колотится сердце, как кровь стучит в ушах, как где-то внутри, в самой глубине, просыпается тот самый голос, который он убил много лет назад. Он не любил холод. Не любил темноту. Боялся её так, как боится тот, кто знает, что в темноте живут не только монстры, но и призраки. Призраки тех, кого он убил. Призраки тех, кто смотрит на него мёртвыми глазами и ждёт, ждёт, ждёт. Он вернулся к столу, сел, отпил вина — большой глоток. Его рука дрожала — мелко, часто, противно, — и вино плескалось на подбородок, на рубашку, на стол, оставляя тёмные пятна, которые в свете свечей казались лужами крови. Тишина. Только ветер выл за окнами, и свечи потрескивали, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени, которые двигались сами по себе, как живые, как будто в кабинете были не только он, но и кто-то ещё. Кто-то, кто дышал ему в спину. Кто-то, кто шептал его имя. — Ты стал нервным, Леннарт, — раздался голос из темноты. Тихий. Спокойный. Холодный. Голос, который он знал слишком хорошо. Голос, который преследовал его в кошмарах. Голос, который он надеялся забыть, залить вином, утопить в крови, но который возвращался снова и снова, как бумеранг, как проклятие, как приговор. Леннарт не вздрогнул — он замер. Всё его тело превратилось в камень — мышцы окаменели, дыхание остановилось, сердце пропустило удар. Он сидел, глядя прямо перед собой, на стену, на которой плясали тени, и не мог пошевелиться, не мог моргнуть, не мог вздохнуть. Потом, медленно, невероятным усилием воли, он отпил ещё вина — большой глоток, обжигающий горло, возвращающий к реальности — и усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой, полной той искусственной бравады, которая приходит с годами привыкания к страху, когда страх становится частью тебя, когда ты уже не можешь отличить его от себя самого. — Убирайся, — сказал он, не оборачиваясь, и его голос дрожал, но он старался сделать его твёрдым, как сталь, как лед, как те самые ножи, которыми он убивал. — Я не ведусь на такие дешёвые уловки. Присылать ко мне иллюзионистов... кто бы это ни был, ты выбрал неудачный образ. Слишком пафосно. Слишком предсказуемо. Слишком... по-детски. — Иллюзионистов? — переспросил голос, и в нём прозвучала лёгкая насмешка, та самая, которую Леннарт помнил так хорошо, та самая, которая заставляла его кипеть от злости семнадцать лет назад, когда он был молод, глуп и полон зависти. — Ты думаешь, я — иллюзия? Иллюзия не может открыть дверь, Леннарт. Иллюзия не может поднять ветер. Иллюзия не умеет шептать твоё имя по ночам так, чтобы ты просыпался в холодном поту и боялся открыть глаза. — А кто же ещё? — Леннарт повернулся на стуле, медленно, как поворачивается приговорённый к смерти, чтобы посмотреть в глаза палачу. Его стеклянные глаза уставились в темноту, туда, где сгущались тени, где воздух стал плотнее, где кто-то дышал — ровно, спокойно, без страха. — Малахар мёртв. Я убил его. Своими руками. Я чувствовал, как его кровь течёт по моим пальцам — горячая, живая, как огонь. Я видел, как его глаза закатываются. Я видел, как его душа уходит в пустоту. Его нет. И никому не удастся убедить меня в обратном. Даже если этот кто-то научился подделывать магию. — А если я не иллюзия? — Голос стал ближе. Темнее. Реальнее. Он шёл из угла, где тени были гуще всего, где тьма казалась почти осязаемой, почти живой. — Если я настоящий? Если я вернулся из пустоты, чтобы забрать тебя с собой? Леннарт усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то — проблеск страха, быстрый, как вспышка молнии, но достаточно яркий, чтобы осветить всю глубину его отчаяния. Он отпил вина, вытер рот рукавом и откинулся на спинку стула, делая вид, что ему всё равно, что он не боится, что он готов к этой встрече. — Тогда докажи, — сказал он, и его голос дрогнул — только на секунду, только на одно слово, но дрожь была, и он знал, что тот, в тени, услышал её. — Выйди из тени. Покажись. Если ты настоящий, мне нечего бояться. Я уже убил тебя однажды. Убью и во второй раз. Тишина. Секунда, другая, третья. Она была такой плотной, такой тяжёлой, что можно было резать ножом, можно было пить её, как воду, захлёбываясь, задыхаясь, умирая. А потом тени сгустились, задвигались, задышали — и из них вышел он. Молодой. Красивый. Живой. Чёрные волосы, падающие на высокий лоб. Зелёные глаза цвета летней весны — яркие, живые, с золотистыми искрами, которые танцевали в глубине, как светлячки в сумерках. Бледная кожа, острые скулы, прямой нос, тонкие губы, которые когда-то улыбались ему, когда они были друзьями. Он был точной копией Малахара ван Лихтвэга в двадцать лет — той самой копией, которая преследовала Леннарта в кошмарах каждую ночь, которая стояла за зеркалом, когда он брился, которая смотрела на него из темноты, когда он просыпался в три часа ночи и не мог уснуть до рассвета. — Здравствуй, Леннарт, — сказал призрак, и его голос был тихим, спокойным, почти ласковым — таким же, каким он был семнадцать лет назад, когда они сидели на подоконнике в академии и делились секретами. — Скучал по мне? Леннарт смотрел на него, и его лицо не выражало ничего. Ни удивления, ни страха, ни радости. Только усталое, ледяное спокойствие — спокойствие человека, который видел этот образ сотни раз, в зеркале, во сне, в отражении винной лужи на столе. Но сейчас он был не в зеркале. Не во сне. Не в луже вина. Он был здесь. — Скучал, — сказал Леннарт, и его голос был хриплым, надорванным, как старая струна, которая вот-вот лопнет. — Каждую ночь. Каждый день. Каждый раз, когда я закрываю глаза. Ты стоишь за моей спиной. Ты шепчешь моё имя. Ты смотришь на меня мёртвыми глазами и ждёшь. Ты всегда ждёшь. Но ты — не он. Ты — иллюзия. Плод моего воображения. Галлюцинация, которую породило моё безумие. — Безумие? — Малахар сделал шаг вперёд, и его ноги не касались пола — он парил в воздухе, как настоящий призрак, как дух, который забыл дорогу на тот свет. — Ты думаешь, я — безумие? Безумие не может сделать этого. Он поднял руку, и в его ладони вспыхнул чёрный огонь — холодный, пульсирующий, живой. Пламя, которое не грело, которое не светило, которое только поглощало свет, засасывало его в себя, оставляя после себя только тьму и пустоту. Леннарт смотрел на этот огонь, и его лицо бледнело, потому что он знал этот огонь. Он видел его десять лет назад, когда Малахар стоял на башне академии и сжигал армию предателей. Он помнил его запах — озон и сера, смерть и время. — Это ничего не доказывает, — сказал Леннарт, но его голос дрожал. — Магию можно подделать. Артефакты, иллюзии, обманы — я знаю все способы, потому что сам их использовал. — А это? — Малахар подошёл к столу, провёл рукой над столешницей, и чёрный огонь перекинулся на пергаменты, на карты, на те самые бутылки, которые стояли на столе. Бумаги загорелись, но не сгорели — они почернели, покрылись копотью, и на них проступили слова — те самые слова, которые Леннарт писал в своём дневнике. Те самые слова, которые он не показывал никому. «Я убил его. Я убил своего друга. Я убил себя». Леннарт смотрел на эти слова, и его лицо стало белым, как полотно. Он схватил бутылку, отпил — большой глоток, почти половину, — и швырнул её в стену. Стекло разлетелось на тысячу осколков, и вино растеклось по стене, по полу, по его рукам, как кровь. — Ты — не он! — закричал он, вскакивая со стула. — Ты — призрак! Ты — галлюцинация! Ты — моя больная фантазия! Я убил Малахара! Я убил его! Его нет! Его никогда не было! Он — мёртв! Малахар смотрел на эту истерику, и его лицо было непроницаемым — ни жалости, ни сочувствия, ни той холодной отстранённости, которая была у него в реальной жизни. Он наслаждался. Он смотрел, как Леннарт сходит с ума, как разваливается на куски, как король, который потерял всё, даже рассудок. — Кричи, — сказал он тихо. — Это не поможет. Никто не придёт. Никто не услышит. Твои стены — самые толстые во дворце. Твои магические барьеры — самые сильные в Анрелии. Ты сам построил эту тюрьму, Леннарт. И теперь ты в ней один. Со мной. Леннарт упал на колени. Его руки дрожали, плечи тряслись, он смотрел на призрака снизу вверх, и его глаза были полны такой боли, такой отчаянной, бесконечной муки, что даже камни заплакали бы. — Что тебе нужно? — прошептал он. — Ты пришёл убить меня? Так убей. Я устал. Устал бояться. Устал бегать. Устал жить с твоей тенью за спиной. Если ты настоящий — убей. Я не буду сопротивляться. Малахар наклонился — медленно, плавно, как призрак, который не знает гравитации. Его лицо приблизилось к лицу Леннарта, и он прошептал — так тихо, что это было похоже на дыхание ветра, на шорох листьев, на звук, который издают крылья моли, когда она летит на пламя свечи. — Убить тебя? — переспросил он. — Нет, Леннарт. Смерть — это слишком легко. Слишком быстро. Слишком милосердно. Ты не заслужил смерти. Ты заслужил это. Он положил руку на плечо Леннарта — и пальцы прошли сквозь плоть, сквозь кости, сквозь душу. Он не касался его, но Леннарт почувствовал холод — такой холод, который не согреть ни огнём, ни вином, ни самой жизнью. Холод, который идёт изнутри, из той самой пустоты, куда уходят души умерших. — Я буду приходить к тебе каждую ночь, — сказал Малахар, и его голос стал тише, темнее, глубже, как голос самой смерти. — Буду стоять за твоей спиной, когда ты будешь бриться. Буду смотреть на тебя из зеркала, когда ты будешь пить. Буду шептать твоё имя, когда ты будешь спать. И ты будешь знать, что я здесь, что я жду. Что я никогда не уйду. — Зачем? — прошептал Леннарт, и слёзы потекли по его щекам — впервые за семнадцать лет, впервые с тех пор, как он вонзил нож в спину друга. — Зачем ты делаешь это? — Потому что я хочу, чтобы ты сходил с ума, — ответил Малахар. — Хочу, чтобы каждое утро ты просыпался и не знал, реален я или нет. Хочу, чтобы ты боялся собственного отражения. Хочу, чтобы ты ненавидел свет, потому что при свете тени видны лучше. Хочу, чтобы ты ненавидел тьму, потому что в темноте я прихожу. Хочу, чтобы ты перестал спать, перестал есть, жить. Хочу, чтобы ты сам себе стал тюрьмой, палачом и могилой. Он выпрямился, и его зелёные глаза вспыхнули в полумраке, как два адских огня. — Ты убил меня, Леннарт. Ты убил Дориана, Миранду, Бруно. Ты убил всех, кто верил в тебя и в меня. И теперь я вернулся, чтобы убить тебя. По кусочкам, по каплям, по секундам. Каждая ночь будет отнимать у тебя частичку жизни. Каждый кошмар — частичку рассудка. Каждый мой визит — частичку души. И когда ты превратишься в пустую оболочку, которая не может ни говорить, ни думать, ни бояться... тогда я позволю тебе умереть. Леннарт сидел на коленях, дрожал всем телом, и его глаза были пустыми, как у куклы. Он не плакал — слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Он не кричал — голос сел, превратившись в хрип. Он просто смотрел на призрака и ждал — ждал, когда это закончится, когда он умрёт, когда тьма поглотит его и оставит в покое. Но призрак не уходил. Он стоял посреди кабинета, сложив руки за спиной, и смотрел на него. Смотрел, как смотрят на насекомое, которое прикололи булавкой к доске и изучают, как оно бьётся, дёргается, пытается освободиться, но не может. — Игра началась, Леннарт, — сказал Малахар, и его голос был холодным, как лёд, как смерть, как та пустота, из которой он пришёл. — И ты не сможешь её остановить. Никто не сможет. Он развернулся и пошёл к балкону. Его фигура стала прозрачной, призрачной, почти нереальной — он таял на глазах, превращался в дым, в тень, в воспоминание. Он шагнул в темноту и исчез, оставив после себя только запах озона, серы и смерти. Леннарт остался один. Он сидел на коленях посреди разгромленного кабинета, и его тело дрожало. Бутылки валялись на полу, пергаменты тлели, свечи догорали, отбрасывая на стены последние, умирающие тени. Он смотрел на пустой балкон, на распахнутую дверь, на небо, где луна пряталась за тучами, и не знал, было ли это наяву или его рассудок наконец сдался. — Ты не настоящий, — прошептал он. — Тебя нет. Тебя никогда не было. Я убил тебя. Я убил тебя. Он поднялся — медленно, тяжело, как старик, который не может разогнуть спину, — и подошёл к столу.  — Если ты настоящий, — сказал Леннарт, — если ты здесь, если ты не плод моего воображения... то докажи. Приди снова. Я буду ждать. Я всегда жду. Я ничего не боюсь. Он засмеялся — тихо, безумно, страшно — и опустился в кресло. В кабинете было темно. Только тени плясали на стенах. И где-то в этой темноте, в этой тишине, в этой пустоте, кто-то дышал. В башне Люцис, за сотни киллометров от дворца, Малахар сидел на подоконнике и смотрел на луну. Его зелёные глаза потускнели, став снова чёрными, и только золотые искры мерцали в глубине, как напоминание о драконьей сущности, которую он носил в себе. Он не убил Леннарта. Не сегодня. Смерть была бы слишком лёгкой для него. Слишком быстрой. Слишком милосердной. Он хотел, чтобы Леннарт страдал. Хотел, чтобы каждую ночь, закрывая глаза, он видел его лицо. Хотел, чтобы каждое утро, просыпаясь, он не знал, реален этот мир или он уже сошёл с ума. Хотел, чтобы каждый глоток вина напоминал ему о крови, о боли, о предательстве. Он хотел, чтобы Леннарт сам захотел умереть. Чтобы молил о смерти. Чтобы кричал по ночам, звал на помощь, но никто не приходил. А когда тот сломается, когда превратится в пустую оболочку, в то, что когда-то было человеком, тогда Малахар придёт. И заберёт его. Игра только начиналась. И Малахар собирался выиграть. Не потому что он был сильнее — потому что у него не было ничего, кроме этой мести. Ни друзей, ни любви, ни надежды. Только тьма. Только холод. Только желание уничтожить того, кто уничтожил его.