The dark wizard

Магистр Корвин не спал третью ночь подряд, и это было заметно по всему его облику — по мешкам под глазами, которые стали такими глубокими, что казались вырезанными ножом, по бледной, серой коже, которая обвисла на скулах, как старая пергаментная бумага, и по дрожащим пальцам, которые с трудом удерживали перо, когда он делал очередную пометку на полях древнего фолианта. Его кабинет превратился в логово одержимого — повсюду были разбросаны свитки, книги, старые пергаменты, которые он вытащил из архивного хранилища, того самого, куда доступ имели только преподаватели со стажем не менее двадцати лет, и то только по специальному разрешению директора, которое Корвин получил под предлогом «академического исследования древних магических практик». Пыль стояла в воздухе плотным облаком, и чихать приходилось каждые несколько минут, но Корвин не обращал внимания — его глаза, маленькие и колючие, горели лихорадочным блеском, как угли, которые вот-вот разгорятся в пожар. Он был на грани. Он чувствовал это каждой клеткой своего измученного тела, каждым нервом, каждым волокном своей души, которая давно уже превратилась в сплошной комок страха, ненависти и странного, почти болезненного любопытства. Истина была где-то рядом — она пряталась в этих пыльных страницах, в этих полустёртых строчках, в этих намёках, которые он не мог разгадать. И он должен был её найти, должен был, потому что если он не найдёт, то сойдёт с ума. А если сойдёт с ума, то кто тогда остановит этого дракона? Кто тогда раскроет его тайну? Кто тогда спасёт академию от той тьмы, которая поселилась в её стенах? — Где же ты, проклятый контракт? — бормотал он, перелистывая очередную пожелтевшую страницу, и его голос был хриплым, надорванным, как у человека, который слишком много говорил с самим собой в пустой комнате. — Я знаю, что ты здесь. Ты не мог исчезнуть. Контракты с драконами — это святое. Они хранятся вечно. Их нельзя уничтожить, нельзя потерять, нельзя забыть. Они — часть академии, как её стены, как её башни, как её история. Он искал доказательства. Доказательства того, что нынешний дракон — Анхель лан Альваро — не тот, за кого себя выдаёт. Контракт, заключённый сто лет назад с предыдущим драконом, был нерушим — он висел в воздухе, как невидимая сеть, опутывающая академию и её обитателей. Но Корвин подозревал, что дракон сменился, а контракт остался прежним — а это было нарушением всех мыслимых правил, всех законов магии, всей той логики, на которой держался мир. Если он докажет, что Анхель не является стороной контракта, то дракона можно будет изгнать. Или уничтожить. Или, по крайней мере, заставить раскрыть истинное лицо. И тогда все узнают, кто скрывается под маской этого холодного, надменного существа, которое смотрит на него сверху вниз, как на муравья. Но доказательств не было. Они словно испарились, растворились, исчезли в той самой пустоте, которую Корвин пытался заполнить годами бесплодных поисков. Он перерыл архив от пола до потолка — каждый ящик, каждую папку, каждый клочок бумаги, который мог иметь хоть какое-то отношение к драконам. Он проверил все записи о драконьих контрактах за последние триста лет, перечитал сотни свитков, и везде было одно и то же: подписи, печати, даты. Всё правильно. Всё законно. Всё, как положено. Он допросил старых преподавателей, которые помнили предыдущего дракона — доброго, мудрого, уставшего от жизни старика, который никогда никому не причинял вреда, который тихо жил в своей башне, охраняя академию от внешних угроз, и который, казалось, сам ждал смерти, как избавления от долгой, бессмысленной ноши. Все они говорили одно и то же: дракон умер. Это случилось внезапно, хотя никто не удивился — он был стар, очень стар, и смерть давно стояла за его плечом, терпеливо дожидаясь своего часа. А на его месте и в его теле появился новый. Молодой. Сильный. Опасный. Никто не знал, откуда он взялся. Никто не видел, как он заключал новый контракт. Никто не слышал, чтобы директор обсуждал это с Советом Магов. Все просто приняли его, потому что «драконы не обсуждаются», потому что «контракт есть контракт», потому что «не наше дело задавать вопросы тем, кто сильнее нас». — Идиоты, — прошептал Корвин, откладывая очередной бесполезный свиток, который не дал ему ничего, кроме пыли в лёгких и очередной бессонной ночи. — Слепые идиоты. Они даже не понимают, какая опасность поселилась среди них. Они спят спокойно, пока чудовище ходит по коридорам, дышит им в спину, смотрит на них жёлтыми глазами. А когда оно нападёт — будет поздно. Он встал из-за стола, и его ноги затекли, потому что он сидел в одном положении уже несколько часов, не поднимаясь, не разгибая спины, не отрываясь от бумаг. Он подошёл к окну — высокому, узкому, забранному в тяжёлую каменную раму, которая помнила ещё основателей академии. За стеклом серело холодное утро, туман стелился по земле, окутывая башни, как саваном, и шесть башен академии вонзались в небо, как копья, которыми кто-то пытался пронзить саму тьму, но не смог, потому что тьма была сильнее. В одной из них — в башне Люцис, той самой, что стояла ближе всех к восточной стене, — находилсясейчас тот, кого Корвин считал угрозой номер один. Тот, кто использовал тёмную магию при студентах, не моргнув глазом. Тот, кто смотрел на него жёлтыми глазами, полными холода и презрения. Тот, кто стёр его шпионам память, как стирают пыль со стола. — Кто ты? — прошептал Корвин, глядя на башню, и его дыхание запотело на холодном стекле, оставляя мутное пятно, сквозь которое башня казалась размытой, призрачной, ненастоящей. — Что ты скрываешь? Почему я не могу найти о тебе ничего? Ни записи о рождении, ни упоминаний в старых журналах, ни свидетельств тех, кто знал тебя до академии? Ты появился из ниоткуда. Как призрак. Как проклятие. Как... как он. Последняя мысль ударила его, как удар хлыста, и он отшатнулся от окна, потому что в голову пришло то, чего он боялся думать, но что преследовало его все эти дни, все эти недели, все эти годы. Тот, кто был сильным. Тот, кто был опасным. Тот, кто смотрел на мир с таким же холодным презрением, как этот дракон. Тот, чьё имя он не решался произносить вслух, даже в пустом кабинете, даже когда никто не мог услышать. Нет. Это невозможно. Он мёртв. Леннарт сам убил его. Все видели тело. Все знают. Но те же глаза. Тот же холод. Та же надменная усмешка, которая появлялась на губах в самые неподходящие моменты. Корвин вернулся к столу, сел и взял чистый лист пергамента. Его рука дрожала — не от страха, от бессильной ярости, смешанной с чем-то ещё, с чем-то, что он не мог назвать, но что заставляло его сердце биться чаще, а дыхание — перехватывать. Он начал писать, и буквы получались неровными, острыми, как лезвия. «Леннарт ван Торн, великий спаситель Анрелии. Я пишу вам уже в третий раз, но ответа не получаю. Возможно, мои письма не доходят. Возможно, вы слишком заняты управлением королевством, которое построили на костях тех, кто когда-то называл вас другом. Но я должен предупредить вас: в академии поселилась угроза. Дракон, который называет себя Анхелем лан Альваро, не тот, за кого себя выдаёт. Он использует тёмную магию. Он опасен. Он что-то скрывает. Он... он напоминает мне кое-кого. Я прошу вас о личной встрече. Пришлите кого-нибудь из ваших людей. Или приезжайте сами. Дело не терпит отлагательств. Если вы проигнорируете это письмо, я найду способ связаться с вами сам. Даже если для этого мне придётся приехать в столицу и встать на колени перед вашим троном. Магистр Корвин, преподаватель академии Анрелии». Он запечатал письмо чёрной печатью с символом Темной Магии — той самой, которую Леннарт использовал для официальной переписки, той самой, которая когда-то принадлежала Малахару, а теперь стала символом предательства и лжи. Потом позвал курьера — молодого парня с бледным лицом и дрожащими руками, который работал на него за небольшую плату, потому что больше никто не соглашался брать у него поручения, — и велел доставить послание в столицу. — Жди ответа, — сказал Корвин, и его голос был твёрдым, как сталь, но в глазах стояла мольба, которую он не мог скрыть. — Сколько понадобится. День, два, неделю. Но без ответа не возвращайся. Если нужно — проберись во дворец. Если нужно — подкупи стражу. Если нужно — укради ответ, но принеси мне его. Курьер кивнул, взял письмо дрожащими пальцами и вышел, его шаги затихли в коридоре, смешались с утренней тишиной и исчезли. Корвин остался один. Он сидел за столом, сжимая в руках старое перо, которое сломал в припадке ярости, и смотрел на гору бесполезных бумаг, которые не дали ему ничего, кроме бессонницы и отчаяния. Ответа не было. Он знал это и знал, что его не будет. Леннарт игнорировал его, как игнорировал всех, кто напоминал ему о прошлом, о тех, кого он убил, о тех, кого предал. Леннарту было всё равно. Леннарт смотрел на мир с высоты своего трона и не замечал тех, кто копошился внизу, пытаясь докричаться до него. — Тогда я справлюсь сам, — сказал Корвин, и в его голосе прозвучала сталь, та самая, которая появляется у людей, когда они теряют последнюю надежду на помощь извне и понимают, что могут рассчитывать только на себя. Он решил подослать к дракону ещё одного шпиона. На этот раз выбор пал на девушку. Молодую, симпатичную, с большими наивными глазами и даром убеждения, который граничил с ментальной магией, с тем самым опасным искусством проникать в чужие мысли, менять чужие воспоминания, подчинять чужие души. Её звали Эби, она училась на третьем курсе Люциса и была одной из лучших студенток по ментальной магии, настолько одарённой, что преподаватели поговаривали о её будущем в Совете Магов. Корвин пообещал ей отличную рекомендацию и лёгкий экзамен в обмен на услугу — маленькую, незначительную, пустяковую, как он сказал. Всего лишь поговорить с драконом. Всего лишь выведать, кто он. Всего лишь узнать, откуда пришёл, чего боится, что любит. Любую информацию, любую мелочь, любую деталь, которая могла бы стать ключом к разгадке. — Тебе нужно всего лишь поговорить с ним, — сказал Корвин, инструктируя её в своём кабинете, и его голос был мягким, почти отеческим, но глаза оставались холодными, как лёд. — Он не кусается. По крайней мере, пока. Ты умная, красивая, обаятельная. Ты умеешь располагать к себе людей. Используй это. Будь милой, будь безобидной. Задавай вопросы, которые никого не насторожат. О погоде, об учёбе, о книгах. А потом, когда он расслабится, когда почувствует доверие — спроси о главном. О его прошлом, оего семье. О том, где он был до академии. — Я справлюсь, — улыбнулась Лилиан, и её улыбка была ослепительной, как солнечный свет, как отражение в чистой воде, как та самая улыбка, которая заставляла людей верить ей, даже когда она говорила неправду. — Я умею располагать к себе людей. Это мой дар. Не магия — дар. Меня никогда не подводил. Она подошла к Анхелю после лекции по защитным барьерам, когда дракон выходил из аудитории, и её тень упала на пол, сливаясь с его тенью, как будто они были одним существом. Её улыбка была ослепительной, голос — мягким, как шёлк, как прикосновение персиковой кожицы, как тот самый голос, который она репетировала перед зеркалом часами, чтобы быть идеальной. Она начала с безобидной просьбы — объяснить тему, которую не поняла на лекции, ту самую, которую она знала наизусть лучше любого учебника. Анхель остановился. Посмотрел на неё своими чёрными глазами — глубокими, пустыми, бесконечными, как колодцы, в которых никогда не было воды. В его взгляде не было ни интереса, ни раздражения, ни той лёгкой, почти незаметной насмешки, которую он иногда позволял себе с другими. Только пустота и холод. Только та ледяная, непроницаемая стена, которую он строил годами и которая, казалось, не могла рухнуть ни под каким натиском. — Ты врёшь, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, почти равнодушным, но в этом равнодушии слышался приговор. — Ты всё поняла. Ты знаешь эту тему лучше, чем я. Или, по крайней мере, лучше, чем хочешь показать. Кто тебя послал? Корвин? Или кто-то другой, кто хочет узнать то, что ему не положено знать? Эби растерялась. Её улыбка дрогнула, как отражение в воде, когда в неё бросили камень — на секунду она сохранила форму, а потом рассыпалась на мелкие, дрожащие осколки. Её глаза расширились, на лбу выступила испарина, дыхание перехватило. Она попыталась что-то сказать, оправдаться, придумать новую ложь, но слова застревали в горле, как кости, потому что она поняла — он видит её насквозь. Не магией — чем-то другим. Опытом, знанием, тем самым древним, первобытным чутьём, которое не обмануть ни улыбкой, ни красивыми словами, ни самыми сильными ментальными чарами. Анхель поднял руку и щёлкнул пальцами — сухо, резко, как переламывают кость. Вспышка и тишина. Девушка замерла на секунду — её глаза стали пустыми, как у куклы, у которой выдернули нитки, — потом моргнула, огляделась с недоумением, посмотрела на свои руки, на книги, на дверь аудитории. Она не понимала, где находится, зачем пришла, почему смотрит на этого странного дракона с чёрными глазами. Она пошла дальше по коридору, и её шаги были нетвёрдыми, неуверенными, как у человека, который только что проснулся и не помнит, что ему снилось. Её память была стёрта. Аккуратно, чисто, без следа — как стирают пыль со стола, как вычищают грязь из-под ногтей, как удаляют ошибку с пергамента, чтобы написать заново. Корвин узнал об этом вечером, когда Эби пришла к нему и с недоумением спросила, зачем она вообще приходила в его кабинет, что она здесь делает, почему у неё болит голова и перед глазами плывут пятна. Он с трудом сдержал крик ярости — его лицо побагровело, руки сжались в кулаки, вены на лбу вздулись, как реки в половодье. — Идиотка, — прошипел он, когда девушка ушла, и его голос дрожал от бессильной злобы. — Бесполезная идиотка. Он сильнее, чем я думал. Гораздо сильнее. Он не просто маг — он монстр. Он стёр её память, как стирают дневник. Не оставил ни следа. Ни одной зацепки. Ничего. Он метался по кабинету, как зверь в клетке, как тот самый зверь, который чувствует, что охотник уже рядом, но не знает, с какой стороны придет удар. Его шаги были тяжёлыми, гулкими, и пыль поднималась из-под ног, как пепел после пожара. Его кулаки сжимались и разжимались, дыхание было прерывистым, глаза горели безумным огнём — тем самым, который бывает у людей, стоящих на краю пропасти и смотрящих вниз, в темноту, где нет дна. — Ничего, — сказал он себе, останавливаясь у окна и упираясь лбом в холодное стекло, как будто это могло унять жар, который пылал у него в груди. — Если шпионы не работают, я буду следить сам. Лично — ночью, днём, везде. Он не сможет спрятаться от меня, если я всегда буду рядом. Я стану его тенью. Его кошмаром, его болезнью, от которой он не сможет избавиться. Корвин начал следить за Анхелем лично. Это было унизительно — преподаватель, магистр, уважаемый человек, которого студенты боялись и ненавидели, а коллеги — уважали за знания и презирали за характер, крадётся по коридорам, как вор, прячется за углами, подслушивает разговоры, заглядывает в щели, которые остаются в старых дверях, но Корвин был одержим. Он не мог остановиться, потому что остановка означала признание поражения, а поражение — смерть. Каждая новая деталь, каждый новый факт только разжигали его любопытство и страх, превращая его в одержимого охотника, который не видит ничего, кроме своей цели. Он узнал, что Анхель почти не общается с другими студентами — он сидит один на лекциях, в самом дальнем углу, ни с кем не разговаривает, ни на кого не смотрит, словно его окружают пустые места, а не живые люди. Он сидит один в библиотеке, за столом, который стоит в самом тёмном углу, где почти никто не ходит. Он сидит один в столовой, за столом у окна, и ест быстро, без аппетита, как будто еда — это не удовольствие, а необходимость. Единственный, кто иногда составляет ему компанию — это рыжий парень с его группы, Феликс, который болтает без умолку и, кажется, не замечает, что дракон его почти не слушает. Но и с ним Анхель разговаривает мало, больше слушает, кивает в нужных местах, иногда вставляет короткие замечания — но в этих замечаниях всегда есть смысл, всегда есть глубина, всегда есть та самая холодная, расчётливая мудрость, которая не свойственна студентам его возраста. Он узнал, что Анхель не спит по ночам. Часто в его комнате в башне Люцис горит свет до самого утра, и сквозь щели в дверях пробивается странное, пульсирующее сияние — не магическое, не то, которое создают заклинания или артефакты, а какое-то другое, древнее, первобытное. Оно пульсирует, как сердцебиение, как дыхание спящего зверя, и Корвин иногда часами стоял под дверью, прижавшись ухом к холодному дереву, и слушал этот пульс, и чувствовал, как его собственное сердце начинает биться в такт. Он узнал, что дракон избегает Елену Марлер — ту самуюкрасавицу, которая пыталась его соблазнить, которая ходила за ним по пятам, как тень, которая засыпала его записками и приглашениями на ужин. Анхель не смотрит в её сторону, не отвечает на приветствия, проходит мимо, как сквозь пустое место, как будто её не существует. Это было странно. Елена была красивой, богатой, влиятельной. Отказаться от такой партии мог только тот, у кого уже есть что-то большее... или кто не нуждается в союзах, потому что сам является силой, перед которой меркнут любые титулы и состояния. — Или тот, кто боится привлекать внимание, — прошептал Корвин, записывая наблюдение в свой блокнот мелким, нервным почерком. — Или тот, кто уже выбрал свою жертву. Или тот, кто знает, что каждая минута, проведённая рядом с посторонними, приближает его к разоблачению. Но главное, что он узнал — это то, что Анхель слишком хорошо ориентируется в академии. Слишком хорошо для того, кто учится здесь всего несколько месяцев. Он знал потайные ходы, которые не были известны даже старшекурсникам, — те самые ходы, которые Корвин обнаружил только на пятом году преподавания в этой академии, когда забрёл в подвалы в поисках старой книжной полки. Он знал, где находятся старые аудитории, которые давно не использовались, где стены покрыты плесенью, а пол провалился в нескольких местах. Он знал, как обходить магические ловушки, расставленные по коридорам — те самые ловушки, которые ставили ещё основатели академии и о которых не знал никто, кроме директора и самых старых преподавателей. — Он был здесь раньше, — сказал Корвин себе, перечитывая записи в своём блокноте, которые уже заняли больше сотни страниц. — Он знает академию. Он учился здесь. Но когда? Под каким именем? В каком веке? Почему я не могу найти его в архивах? Почему нет никаких записей? Ни о рождении, ни о поступлении, ни об успеваемости, ни о выпуске? Он как призрак. Как тень.  Мысль снова вернулась к тому, кого он боялся вспоминать. Корвин сжал виски руками и зажмурился, пытаясь вытолкнуть её из головы, но она не уходила. Она вгрызалась в его сознание, как червь в яблоко, оставляя после себя дыры, которые не заживали. Тот же холод. То же презрение. Та же надменная усмешка, которая появлялась на губах перед тем, как уничтожить врага. И глаза — зеленые, пустые, бесконечные . Он решил обыскать комнату дракона. Это был риск. Огромный, чудовищный, смертельный риск. Если Анхель узнает, если он почувствует, что кто-то рылся в его вещах, если поймёт, что Корвин знает слишком много, — преподаватель погибнет. Не будет суда, не будет следствия, не будет даже тела, которое можно было бы найти и опознать. Просто исчезновение. Ещё одно в длинном списке тех, кто перешёл дорогу дракону. Но Корвин не мог остановиться. Истина была близка. Он чувствовал её, как чувствуют запах дыма за секунду до того, как пламя охватит дом. Он дождался, когда дракон уйдёт на лекцию по некромантии — ту самую, которую вёл магистр Грейвус, старый и почти слепой, который не замечал ничего, кроме своих заплесневелых конспектов. Корвин знал, что лекция длится два часа, и за это время он успеет всё — обыскать комнату, найти доказательства, уйти до того, как дракон вернётся. Он поднялся в башню Люцис, стараясь ступать бесшумно, хотя каждый его шаг отдавался в пустом коридоре, как удар колокола, и ему казалось, что весь мир слышит его, что стены имеют уши, а тени — глаза. Коридоры были пусты — студенты сидели на занятиях, преподаватели — в кабинетах, привидения — в подвалах. Только ветер завывал за окнами, и магические светильники мерцали тусклым синим пламенем, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которые двигались сами по себе, как живые. Дверь в комнату Анхеля была заперта — не магией, а обычным механическим замком, старым, ржавым, каким-то нелепым в этом мире, где каждый второй студент умел открывать любые двери силой мысли. Корвин достал отмычку — простой артефакт, подаренный ему одним знакомым контрабандистом много лет назад, — который открывал любые замки, кроме магических. Пальцы дрожали, когда он вставлял отмычку в скважину, и замок щёлкнул — громко, как выстрел, как удар хлыста, как тот самый звук, который Корвин будет слышать в своих кошмарах следующие несколько ночей. Дверь открылась. Комната встретила его запахом — тяжёлым, густым, почти осязаемым, как туман, который спускается на город перед рассветом и не рассеивается до полудня. Запахом озона, древней магии и чего-то ещё — чего-то животного, первобытного, опасного, того самого запаха, который Корвин чувствовал, когда дракон смотрел на него жёлтыми глазами, прожигая дыру в его душе. Корвин замер на пороге, прислушиваясь, пытаясь уловить хоть звук, хоть движение, хоть намёк на то, что в комнате кто-то есть. Тишина. Только его сердце колотилось где-то в горле, как птица в клетке, и дыхание было прерывистым, как у астматика. Он вошёл. Комната была большой — с высоким потолком, на котором когда-то были нарисованы звёзды, но краска облупилась, и остались только бледные, едва заметные пятна, похожие на шрамы. Широкое окно выходило на запад, и через него был виден серый горизонт, уходящий в бесконечность. Массивная кровать под балдахином стояла в углу, и балдахин был спущен, скрывая постель от чужих глаз. Всё было на удивление светлым — мебель, шторы, постельное бельё, даже ковёр на полу был молочного цвета, как молоко, но в самой комнате висела та самая тьма, которую Корвин чуял в этом драконе. Никаких украшений, никаких личных вещей, никаких фотографий или сувениров, которые могли бы рассказать о том, кто здесь живёт. Только книги. Много книг. Они лежали на столе, на подоконнике, на полу — стопками, разбросанные, раскрытые на разных страницах, как будто он читал их одновременно, как будто он искал что-то и не мог найти. Корвин начал обыск. Он проверил стол — там были только книги и пергаменты, письменные принадлежности, чернильница с засохшими чернилами, подсвечник с огарком свечи. Ничего личного. Ничего, что могло бы указать на личность. Он проверил шкаф — одежда, обувь, несколько мантий с нашивкой Люциса. Всё чёрное, строгое, без излишеств. Никаких писем, никаких дневников, никаких зацепок. Он проверил тумбочку у кровати — пусто. Только пыль на дне, которая лежала там годами, как свидетельство того, что этот ящик никогда не открывали. Он уже отчаялся найти хоть что-то, когда его взгляд упал на подушку. Под подушкой что-то лежало. Что-то, что создавало едва заметную выпуклость, которую можно было заметить только под определённым углом, когда свет падал именно так, как сейчас. Корвин подошёл, отодвинул подушку — и замер. На кровати лежал старый пергамент, пожелтевший от времени, как кожа древнего старика, с краями, обгоревшими в тех местах, где магия касалась его слишком близко. На пергаменте были написаны имена. Много имён. Корвин начал читать, и его лицо бледнело с каждым словом, с каждой буквой, с каждой чёрточкой. Дориан Блэквуд — убит Леннартом в 109 году, на площади перед дворцом, заклинанием, которое разорвало его на части. Миранда Кроу — убита Леннартом в 110 году, казнена на главной площади. Бруно Харгрев — убит Леннартом в 110 году, заживо сожжён на костре. Список был длинным — десятки имён, десятки дат, десятки способов смерти. Каждое имя было записано аккуратно, чётко, почти каллиграфически, как будто тот, кто писал, не испытывал ни гнева, ни боли, только холодную, ледяную решимость запомнить каждого, кого забрала смерть. И в самом конце, крупными буквами, обведёнными в чёрную рамку, было написано: Малахар ван Лихтвэг — убит Леннартом в 109 году, в пустоши, ударом в спину. Возвращён. Корвин выронил пергамент, как будто обжёгся, и пергамент упал на пол, свернувшись в трубочку, как высохший лист. Он смотрел на имя, и его глаза расширялись, дыхание перехватывало, сердце колотилось где-то в горле, как будто хотело выпрыгнуть наружу и убежать. — Малахар, — прошептал он, и его голос был тихим, как шёпот умирающего, как последний вздох перед тем, как тьма поглощает всё. — Малахар ван Лихтвэг. Тёмный маг. Убийца трёх королевств. Чудовище, чьё имя запрещено произносить вслух. Тот, кого Леннарт... кого я... кого мы... Он не договорил. Его мозг отказывался верить, потому что верить в это значило принять реальность, в которой он жил десять лет, не зная, что призрак стоит у него за спиной. Это было невозможно. Малахар был мёртв. Леннарт сам убил его. Все видели тело — холодное, бледное, с закрытымиглазами. Все знали, что он больше никогда не встанет. Но пергамент лежал перед ним. Реальный, осязаемый, написанный той же рукой, которой были написаны имена других убитых. Той же рукой, которая когда-то выводила формулы заклинаний на доске, когда Корвин был студентом и смотрел на Малахара снизу вверх, чувствуя странное, почти болезненное восхищение. — Дракон, — прошептал Корвин, и его голос дрожал, как струна, которую перетянули слишком сильно. — Дракон — это Малахар. Он вернулся. Он вселился в тело дракона. Он ждал, планировал, готовился. И теперь он здесь, в академии, среди нас, и никто не знает, никто не подозревает, никто не боится, кроме меня. Он услышал шаги в коридоре. Корвин вскочил, сунул пергамент обратно под подушку — торопливо, не глядя, лишь бы убрать его с глаз, — огляделся, ища путь к отступлению, выход, щель, которую можно было бы использовать, чтобы выскользнуть незамеченным. Шаги приближались — медленные, тяжёлые, уверенные. Они принадлежали тому, кто не привык никуда спешить, потому что знал, что мир подождёт. Корвин бросился к двери, выскользнул в коридор и замер за углом, прижавшись спиной к холодной каменной стене, которая была такой же холодной, как его руки, как его душа, как тот ужас, который сковал его тело. Мимо прошёл Анхель. Дракон шёл медленно, его шаги были тихими, почти неслышными, но Корвин слышал их, потому что его слух обострился до предела. Он не смотрел по сторонам, не оборачивался, не проверял, не следил ли кто за ним. Он просто шёл к своей комнате, и его чёрные глаза смотрели прямо перед собой, в пустоту, в ту самую тьму, из которой он пришёл. Корвин ждал. Каждая секунда длилась вечность, как будто время остановилось и застыло, как смола, которая затвердела на холоде. Дверь в комнату открылась и закрылась с тихим, почти ласковым стуком, как закрывается дверь в склеп, и Корвин выдохнул — тихо, чтобы никто не услышал, но так сильно, что у него закружилась голова. Он быстро пошёл прочь, и его шаги были быстрыми, паническими, как у человека, который бежит от своей тени, но знает, что она всегда будет с ним. Его сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали, руки тряслись, и он сжимал их в кулаки, чтобы унять дрожь, но не мог. Он знал правду. Он знал, кто скрывается под маской дракона. И этот кто-то был страшнее, чем он мог себе представить. Страшнее, чем все его кошмары. Страшнее, чем смерть. Страшнее, чем тот самый холодный взгляд, который преследовал его много лет, с тех самых пор, как он впервые увидел Малахара ван Лихтвэга. Он помнил тот день. Помнил себя — молодого, глупого, полного надежд, который смотрел на темного мага с горящими зелёными глазами и думал: «Вот кто изменит мир. Вот кто поведёт нас за собой. Вот кому я хочу служить». Он помнил, как его сердце билось быстрее, когда Малахар проходил мимо. Помнил, как запоминал каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд. Помнил, как завидовал Леннарту, который стоял рядом, как тень, как самый близкий друг, как тот, кто получал то, о чём Корвин не смел даже мечтать. А потом пришла тьма. И он узнал, что такое страх. Корвин не спал четвёртую ночь подряд. И наконец — наконец! — ему начало казаться, что он на верном пути. Всё началось с маленькой заметки на полях старого пергамента, которую он обнаружил вчера вечером, когда уже готов был сдаться, когда тьма за окном казалась такой же бесконечной, как его отчаяние. Заметка была сделана рукой предыдущего дракона — аккуратный, чуть дрожащий почерк древнего существа, уставшего от жизни, от людей, от магии, от самой вечности. В ней говорилось о каком-то «наследнике», который должен был прийти на смену, когда дракон почувствует приближение смерти. Ни имён, ни дат, ни подробностей. Только туманное обещание, которое могло значить всё, что угодно: «Мой преемник явится из тьмы. Он будет сильным. Очень сильным, сильнее всех, кого я знал. Но он не будет драконом. Не до конца. Не так, как я. Он будет кем-то другим. Тем, кто пришёл из пустоты». Корвин перечитал эту фразу раз десять, и каждый раз мурашки бежали по его спине, как пауки, которые ползут по коже, оставляя за собой холодные, липкие следы. «Не будет драконом. Не до конца». Что это значило? Что предыдущий дракон передал свою силу не другому дракону, а кому-то иному? Человеку? Магу? Чудовищу? Тому, кто уже был мёртв? Тому, кто пришёл из пустоты, где нет ни времени, ни пространства, ни жизни? Он начал копать глубже. И нашёл ещё кое-что — старое письмо, адресованное директору академии, написанное на пергаменте, который рассыпался в руках, если дышать на него слишком сильно. Письмо было написано тем же почерком, что и заметка, и в нём говорилось о «контракте, который останется в силе независимо от того, кто займёт тело». Корвин не понял смысла этих слов, но записал их в свой блокнот, обвел в кружок и поставил на полях несколько жирных вопросительных знаков. Тело. Займёт тело. Словно речь шла не о наследнике, не о преемнике, а о... захватчике. О том, кто придёт и займёт чужое место, как призрак, как паразит, как болезнь. — Ты не дракон, — прошептал Корвин, глядя на башню Люцис, где в этот час, вероятно, спал Анхель, и его голос был полон торжества и ужаса одновременно. — Ты занял чужое тело. Ты — самозванец. Ты — призрак. Ты — Малахар ван Лихтвэг. И я докажу это. Я расскажу всем. Я покажу им и я заставлю их поверить. Он ликовал. Он чувствовал, что правда близка, что ещё немного — и он сможет разоблачить чудовище, заставить его раскрыть истинное лицо, сорвать маску, под которой скрывается самый страшный человек этого тысячелетия. Он не знал, кто скрывается под маской дракона — или уже знал, но боялся себе признаться, — но был уверен в одном: этот кто-то опасен. Очень опасен. И его нужно остановить, пока не стало слишком поздно. Однако Корвин совершил одну фатальную ошибку. Он не знал о существовании избранниц драконов. Никто из преподавателей не знал — эта информация была скрыта в древних свитках, которые хранились в личной библиотеке директора, куда Корвин не имел доступа, даже когда очень хотел. И уж тем более он не знал о Лизавете Марлер — маленькой, хрупкой девушке с пшеничными волосами, которая стала женой дракона, которая носила его метку на запястье, которая была его единственной слабостью и его единственным спасением. Для Корвина она была всего лишь одной из многих студенток Аурум Лентус — никчемной, недостойной внимания, пустым местом, которое не стоило даже упоминания. Малахар знал о слежке Корвина. Знал с самого первого дня — с того самого момента, как преподаватель начал задавать слишком много вопросов о предыдущем драконе. Он чувствовал этот липкий, назойливый взгляд, который преследовал его повсюду — в коридорах, в столовой, в библиотеке, даже в его собственной комнате, когда он закрывал дверь и думал, что остался один. Он слышал крадущиеся шаги в коридорах, которые затихали, когда он оборачивался, и слышал дыхание за углами, которое становилось тише, когда он проходил мимо. Он замечал, как из-за углов торчат полы мантии преподавателя, как блестят его глаза в темноте, как дрожат его руки, когда он делает пометки в своём блокноте. Корвин был для него мухой — назойливой, надоедливой, но неопасной, если не считать того, что муха могла привлечь внимание других хищников. А этого Малахар допустить не мог. Он не мог позволить, чтобы Корвин случайно или намеренно раскрыл его тайну раньше времени, чтобы его слова дошли до Леннарта, чтобы враг узнал о его возвращении и приготовился к встрече, вооружившись всеми возможными средствами защиты. Поэтому он решил дать Корвину ложный след. Настоящую, сочную, жирную приманку, которая отвлечёт его от главного — от Лизы, от ритуала, от той хрупкой, невидимой связи, которая держала его на краю жизни и не давала упасть в пропасть во второй раз. Он подбросил в архив несколько поддельных документов. Старых, пожелтевших, с идеально подделанными подписями и печатями, которые он скопировал с настоящих контрактов, используя магию, которую не распознал бы даже самый опытный эксперт. В них говорилось о «таинственном маге», который заключил контракт с драконом много лет назад, но потом исчез при странных обстоятельствах — сгорел в собственном доме, утонул в реке, пропал без вести в пустоши, был укушен ядовитой змеёй, каждый раз по-разному. Малахар намешал правду с ложью, создал запутанную историю, которая должна была занять Корвина на несколько недель, если не на месяцы, — историю о том, как этот таинственный маг предал дракона, украл его артефакты и скрылся в неизвестном направлении. Он даже оставил намёк на то, что этот таинственный маг мог быть «одним из убитых Леннартом», — и теперь Корвин, конечно, начнёт рыться в старых делах, искать имена, даты, совпадения, связывая нити, которые вели в никуда, тратя время на то, что никогда не принесёт результата. Одновременно с этим Малахар спрятал Лизу — не физически, а так, чтобы даже намёк на неё не попался на глаза Корвину. Он стёр её имя из всех записей, которые могли привлечь внимание преподавателя — из списков студентов, из учебных журналов, из регистрационных книг библиотеки. Он наложил на неё заклинание, которое делало её незаметной для тех, кто искал её специально — её лицо становилось размытым, её имя вылетало из головы, её присутствие казалось случайностью, не заслуживающей внимания. Он знал, что Корвин не будет искать ту, кого считает никчемной, и надеялся, что эта стратегия сработает. Корвин не знал, что его водили за нос. Он сидел в своём кабинете, перебирал поддельные документы, делал пометки, строил теории, радовался каждой новой «находке» и не подозревал, что все эти находки — обман, ловушка, игра, в которой он был пешкой. Он думал, что идёт по следу, а на самом деле ходил по кругу, натыкаясь на стены, которые Малахар возводил перед ним, как невидимые барьеры. Он выиграл битву за информацию, но проиграл войну за правду. А Малахар наблюдал за ним издалека — с высоты своей башни, из темноты своей комнаты, из глубины своих чёрных глаз, в которых иногда вспыхивало золото. Он смотрел на Корвина, как смотрят на муравья, который бегает по столу, пытаясь найти выход, но находит только новые препятствия. И не чувствовал ничего. Ни злости. Ни страха. Ни даже того холодного, ледяного презрения, которое испытывал к большинству своих врагов. Только спокойствие. Игра продолжалась. И Корвин был в ней всего лишь фигурой. Маленькой, незначительной, легко жертвуемой. И когда придет время — он узнает, что такое настоящая тьма.