The dark wizard

Лекция по защитным барьерам началась как обычно — с тихого шороха пергаментов, сонного бормотания студентов, которые еще не отошли от обеда, и того особенного, тягучего запаха старых книг и пыли, который, казалось, въелся в стены этой аудитории за сотню лет её существования. Малахар сидел на последней парте, у стены, откуда открывался вид на весь зал, и в его черных глазах не было ничего — ни интереса, ни скуки, ни даже той легкой, почти незаметной насмешки, которую он иногда позволял себе на лекциях, которые считал бесполезными. Он просто сидел, положив руки на стол, и смотрел на доску, на которой мелом были начерчены схемы защитных конструкций, которые он знал наизусть ещё до того, как этот мир стал называться так, как называется сейчас.  Рядом с ним, на той же парте, сидел Феликс — рыжий, веснушчатый, с вечно взъерошенными волосами, которые сегодня, казалось, торчали в еще более невероятных направлениях, чем обычно. Он что-то черкал в своем блокноте — каракули, которые были понятны только ему одному, — и время от времени поглядывал на Малахара, словно хотел что-то сказать, но не решался. Однако сегодня Феликса беспокоило не только обычное молчание дракона. Сегодня его беспокоило то, что происходило в аудитории. Корвин стоял у доски, и его лицо было бледным, как полотно, — бледнее, чем обычно, на несколько оттенков, которые превращали его из просто бледного преподавателя в живого мертвеца, в призрака, который забыл, что умер. Его глаза — маленькие, колючие, серые — были красными от недосыпа, под ними залегли глубокие, почти черные круги, которые делали его похожим на человека, который не спал не то что ночь, а несколько суток подряд, а может быть, и всю неделю. Мешки под глазами были такими глубокими, что казались вырезанными ножом, а его руки дрожали, когда он перелистывал страницы конспекта, который, вероятно, не видел уже давно. Он смотрел на Малахара. Не так, как смотрит преподаватель на студента — оценивающе, контролирующе, с той легкой, почти незаметной настороженностью, которая появляется у тех, кто боится, что студент вот-вот задаст неудобный вопрос. Он смотрел на него так, как смотрят на призрака, который явился с того света, — с ужасом, смешанным с ненавистью, с любопытством, смешанным с отвращением, с той особенной, почти животной настороженностью. — Ты заметил? — прошептал Феликс, наклоняясь к уху Малахара так близко, что его дыхание коснулось кожи, и его голос дрожал — не от страха, а от того странного, почти болезненного чувства, которое появляется, когда ты понимаешь, что происходит что-то неправильное. — Он уже десятый раз смотрит в нашу сторону за последние пятнадцать минут. И не просто смотрит — он буравит тебя взглядом. Как будто хочет прожечь дыру. Мне даже не по себе стало. Что происходит? Что он от тебя хочет? Малахар не ответил. Его лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска, и только уголки губ чуть заметно дрогнули — не усмешка, не насмешка, а что-то другое, что-то, что Феликс не мог прочитать, потому что Малахар редко показывал эмоции, а когда показывал, они были такими мимолетными, что их можно было принять за игру света. Но он видел взгляд Корвина — липкий, почти осязаемый, — и знал, что этот взгляд означает. Преподаватель что-то узнал. Или думал, что узнал и теперь его больное, измученное бессонницей воображение рисовало картины, одна страшнее другой. Корвин закончил объяснение новой темы — если можно было назвать объяснением его сбивчивую, полную оговорок и странных пауз речь, в которой слова путались, а мысли путались еще больше, — и повернулся к аудитории. Его глаза, маленькие и колючие, скользнули по рядам, задержались на нескольких студентах, которые смотрели на него с недоумением, и наконец остановились на последней парте. — Анхель лан Альваро, — сказал Корвин, и его голос был хриплым, надорванным, как у человека, который слишком много говорил с самим собой в пустой комнате. — И Феликс Грей. Выйдите к доске. Аудитория зашумела. Студенты переглянулись, зашептались, задвигались на стульях, потому что вызов к доске по защитным барьерам — это было нормально, каждый преподаватель вызывал студентов, чтобы проверить их знания. Но вызов к доске двоих студентов одновременно — да еще и именно этих двоих, которые были чем-то вроде местной достопримечательности — это было странно. Это было необычно и это было тревожно. Феликс посмотрел на дракона. Малахар медленно поднялся из-за парты — его движения были плавными, текучим. Феликс последовал за ним, и они вышли к доске — два студента, стоящие плечом к плечу, разные, как день и ночь, но чем-то похожие. Малахар — черноволосый, бледный, с пустыми глазами, которые не выражали ничего. Феликс — рыжий, веснушчатый, с открытым лицом, на котором сейчас было написано недоумение, смешанное с тревогой. — Вы оба — одни из лучших на курсе по боевой магии, — сказал Корвин, и его голос дрожал, потому что он сам не верил в то, что говорил, потому что его слова были лишь ширмой, лишь прикрытием для того, что он действительно хотел сделать. — Я хочу, чтобы вы продемонстрировали студентам силу дуэли. Покажите, что такое настоящий бой. Защитные заклинания против наступательных. Без использования запрещенных техник, разумеется. Малахар смотрел на Корвина, и в его черных глазах не было ничего — ни удивления, ни гнева, ни того холодного презрения, которое он обычно испытывал к глупцам. Только пустота, только та ледяная, непроницаемая стена, которую он строил годами и которая, казалось, не могла рухнуть ни под каким натиском. Он понимал, что Корвин пытается спровоцировать его, заставить показать свою истинную силу, которую нельзя было спрятать в учебной дуэли. Он понимал, что преподаватель хочет увидеть ту самую темную магию, которую он так боялся и ненавидел. И он понимал, что любой другой маг на его месте уже вспыхнул бы от гнева. — Я не буду этого делать, — сказал Малахар, и его голос был ровным, спокойным, почти равнодушным, как будто он отказывался от чашки чая, а не от участия в магическом поединке. — Я не использую магию против студентов. Это противоречит моим принципам. Если вам нужна демонстрация, вызовите кого-нибудь из преподавателей. Или проведите дуэль сами. Аудитория затихла. Студенты смотрели на Корвина, ожидая его реакции, и в их глазах читалось что-то, похожее на страх — не перед преподавателем, а перед тем, что сейчас могло произойти. Феликс стоял рядом с Малахаром, и его лицо побледнело, потому что он знал, что Корвин не простит такого отказа. Преподаватель был уязвлен — его самолюбие, его авторитет, его власть, которую он так ценил, были поставлены под сомнение публично, перед всей аудиторией. — Это приказ, — прошипел Корвин, и его голос стал тише, но от этого только страшнее, потому что в этой тишине слышалось то, что он пытался скрыть — бешенство, смешанное с отчаянием, с бессилием, с той особенной, почти животной яростью, которая бывает у людей, когда они понимают, что не могут контролировать ситуацию. — Я — ваш преподаватель. Вы обязаны выполнять мои распоряжения. — Вы — преподаватель, — согласился Малахар, и его голос стал холоднее, как лед, как дыхание зимы, которая приходит внезапно и убивает все живое, не оставляя после себя ничего, кроме пустоты и холода. — Но вы не имеете права заставлять студентов сражаться друг против друга ради вашего развлечения. Это не учебный процесс. Это цирк. А я — не клоун. Феликс посмотрел на Малахара, и в его глазах отразилось что-то, чего он не видел в этом холодном, отстраненном драконе раньше. Уважение. Он знал, что Анхель мог уничтожить Корвина одним движением пальцев, но не делал этого. Он знал, что Анхель мог показать свою силу, сокрушить преподавателя, унизить его перед всей аудиторией, но выбирал другой путь — путь отказа, путь игнорирования, путь молчаливой, ледяной насмешки, которая была больнее любого удара. — Я тоже не буду, — сказал Феликс, и его голос дрожал, но он старался сделать его твердым, как сталь, как та самая сталь, которую он видел в глазах дракона. — Если вам нужна демонстрация, вызовите двух других студентов. Тех, кто согласится. Корвин смотрел на них, и его лицо было красным — не от смущения, а от той особенной, въедливой злости, которая копится годами и находит выход в самых неподходящих местах. Вены на его лбу вздулись, глаза сверкали безумным огнем, руки сжались в кулаки. Он хотел закричать, хотел обвинить их в неподчинении, хотел пригрозить исключением, но слова застревали в горле, потому что он понимал — они правы. Он не имел права заставлять их драться. Это было нарушением всех мыслимых и немыслимых правил академии. — Двойка, — сказал Корвин, и его голос был холодным, как лед, как приговор, который выносят не глядя. — Обоим. За неподчинение. Садитесь. Он отвернулся от них и вызвал к доске двух других студентов — тех, кто был слабее, послушнее, тех, кто не посмел бы отказать преподавателю. Тех, кто не стоял на его пути к истине. Малахар и Феликс вернулись на свои места, и аудитория проводила их тихим шепотком, в котором смешались и уважение, и страх, и любопытство. Лекция закончилась через полчаса — время тянулось медленно. Корвин говорил что-то о защитных барьерах, о классификации магических щитов, о тонкостях построения защиты от темной магии, но никто его не слушал — студенты переглядывались, писали записки, строили догадки о том, что только что произошло. Малахар сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска. Феликс сжимал кулаки так сильно, что костяшки побелели, и его дыхание было прерывистым, как у человека, который балансирует на грани истерики, но не позволяет себе упасть. Когда дверь аудитории закрылась за последним студентом, Феликс не выдержал. Он повернулся к Малахару, и его глаза горели гневом — не тем холодным, расчетливым гневом, который был у дракона, а горячим, живым, почти детским гневом, который бывает у тех, кто привык, что мир справедлив, и вдруг понимает, что это не так. — Он перешел все границы, — сказал Феликс, и его голос дрожал — не от страха, от ярости. — Он не имел права! Он вызвал нас к доске, чтобы заставить драться! Он хотел посмотреть, как мы убиваем друг друга! Он... он сумасшедший! Что с ним происходит? Почему он так на тебя смотрит? Почему он ведет себя как... как одержимый? Малахар смотрел на него долгим, тяжелым взглядом, и в его черных глазах мелькнуло что-то — не тепло, не сочувствие, а холодное, ледяное осознание того, что Феликс прав. Корвин перешел все границы. Корвин был одержим. Корвин терял рассудок, и эта потеря была опасна не для Малахара — для самого Корвина, для тех, кто окажется рядом, когда его больное воображение окончательно оторвется от реальности. — Он что-то узнал, — сказал Малахар, и его голос был спокойным, ровным, почти равнодушным, но в этой ровности чувствовалась сталь — та самая, которая не гнется и не ломается. — Он копал. Рылся в архивах. Искал информацию о драконах. О контрактах. О прошлом. И нашел что-то, что его зацепило. Он думает, что я — не тот, за кого себя выдаю. И он хочет доказать это. — Что? — Феликс смотрел на него широко раскрытыми глазами, и его лицо побледнело — не от страха, от шока. — Он... он копает под тебя? Зачем? Что ты ему сделал? Почему он так одержим? — Я ничего ему не делал, — ответил Малахар, и в его голосе не было ни обиды, ни гнева, только констатация факта. — Я просто существую. Этого достаточно. Он видит во мне угрозу. И он прав. Я — угроза. Но не для академии. Не для студентов. Для тех, кто заслуживает смерти. Он этого не понимает. Он видит только то, что хочет видеть — темную магию, опасность, тайну. И он не успокоится, пока не раскроет её. Феликс открыл рот, потом закрыл, потом открыл снова, и его голос, когда он заговорил, был тихим, почти шепотом, как у человека, который боится, что его услышат стены. — Но это же... это же детские игры, — сказал он, и в его голосе прозвучало недоумение, смешанное с отвращением. — Он — преподаватель. Магистр. Уважаемый человек. А он занимается шпионажем? Подсылает к тебе студентов? Следит за тобой по ночам? Это... это не укладывается в голове. В моей семье так не поступают. Даже самые отвратительные чистокровные маги, которые презирают всех, кто ниже их, не опускаются до такого. Это мерзко. Это низко. Это... Он замолчал, потому что не мог подобрать слов, и его лицо исказилось от отвращения к Корвину, к той грязи, в которой тот копался, к той одержимости, которая разъедала его душу, как кислота разъедает металл. Малахар слушал, и в его черных глазах мелькнуло что-то — не интерес, нет, он не интересовался жизнью Феликса, но в его голове вдруг всплыло то, что он слышал раньше, то, что он знал, но никогда не спрашивал, потому что не видел в этом смысла. Семья Феликса. Чистокровный род черных магов. Один из тех родов, которые поддерживали его, которые верили в него, которые сражались на его стороне, когда он строил свою империю. Один из тех родов, которые были уничтожены Леннартом после его смерти, когда новый правитель вычищал всех, кто был верен старому хозяину. — Феликс, — сказал Малахар, и его голос стал тише, почти шепотом, но в этой тишине слышалось что-то, чего не было раньше — любопытство, смешанное с чем-то другим, с чем-то, что Феликс не мог назвать. — Ты говоришь о своей семье. О чистокровных магах. Из какой ты семьи? Какой род? Я никогда не спрашивал, потому что это не имело значения. Но теперь... теперь я хочу знать. Феликс замер. Его глаза расширились, и он смотрел на Малахара так, как смотрят на человека, который впервые за долгое время задал личный вопрос, который впервые проявил интерес к чему-то, кроме своих планов и своей мести. Феликс не ожидал этого — дракон никогда не спрашивал о его семье, о его прошлом, о его жизни. Они просто были рядом — сидели на лекциях, разговаривали о книгах, иногда молчали. И вдруг — этот вопрос, этот интерес, это любопытство, которое, казалось, не имело никакой связи с тем, что происходило сейчас. — Мой род — Грей, — сказал Феликс, и его голос дрожал — не от страха, от волнения, от того, что он впервые рассказывал об этом тому, кто мог понять. — Чистокровный род черных магов. Мы всегда были на стороне сильных. На стороне тех, кто не боится использовать свою силу по полной. Шесть лет назад я поступил на факультет темной магии, как и положено наследнику такого рода. Мечтал стать магом, которого будут бояться и уважать. Но через год факультет закрыли — Леннарт приказал, после того, как... после того, как все случилось. Меня перевели на Люцис. Сказали, что темная магия — это пережиток прошлого и ее изменили. Он замолчал, сжал кулаки и посмотрел в пол, потому что говорить о том, что случилось дальше, было трудно — не потому что он боялся, а потому что боль была еще слишком свежей, слишком острой, слишком личной. — Мои родители, — продолжил он, и его голос стал тише, почти беззвучным, как шепот ветра за окном. — Они были приспешниками Малахара. Его верными соратниками. Они верили в него. Сражались за него. Когда Малахар погиб, Леннарт начал охоту на всех, кто был с ним связан. Моих родителей казнили. Публично. На площади перед дворцом. Я смотрел на это. Мне было тринадцать лет. Я стоял в толпе и смотрел, как моих родителей сжигают заживо. Я слышал их крики, видел их лица. Я помню это до сих пор. Каждую секунду. Малахар слушал — молча, неподвижно, с лицом, которое не выражало ровным счетом ничего, но внутри него, там, где не было сердца, поднималась тьма, не та, которую он носил в себе как оружие, а другая — холодная, древняя, полная воспоминаний, которые он не хотел вспоминать, но которые вгрызались в его сознание, как черви в падаль, оставляя после себя дыры, которые не заживали семнадцать лет. Феликс говорил о своих родителях, и его голос дрожал, потому что боль не уходит со временем, она только затихает, прячется в самые дальние уголки души, но стоит заговорить о ней, как она возвращается — острая, свежая, как в тот самый день, когда мир рухнул и уже не собрался заново. — Бернард Грей, — произнес Малахар, и это имя прозвучало в его устах странно — не как вопрос, не как утверждение, а как воспоминание, которое он вытащил из самой глубины своей памяти, где хранились лица тех, кто был с ним, кто верил в него, кто умирал за него. — И Гертруда Грей. Твои родители. Феликс поднял голову и посмотрел на него — в его глазах, влажных от слез, которые он не пытался скрыть, горело удивление, смешанное с чем-то другим, с чем-то, что он не мог назвать, потому что в голосе дракона не было вопроса — было знание. Не догадка, не предположение, а уверенность человека, который говорит о том, что знал лично. — Ты знал их? — спросил Феликс, и его голос был тихим, почти шепотом, как у человека, который боится, что ответ разрушит ту хрупкую реальность, в которой он жил все эти годы. — Ты знал моих родителей? Малахар смотрел на него долгим, тяжелым взглядом, и в его черных глазах не было ни тепла, ни сочувствия — только та холодная, ледяная пустота, которая была его лицом, его маской, его броней. Он не мог сказать правду. Не сейчас. Не этому мальчику, который потерял родителей, который смотрел на их казнь, который вырос с ненавистью к предателю и с болью, которую нельзя было унять. Он не мог сказать: «Я знал их. Я воевал с ними. Они были моей опорой. Моей стеной». Он не мог, потому что это значило бы раскрыть то, что он так тщательно прятал, разрушить ту стену, которую он строил годами, показать Феликсу, кто он на самом деле. — Я слышал о них, — сказал он, и это была полуправда, но Феликс не знал этого, потому что в голосе дракона не было лжи — только холодная, ровная констатация факта. — Бернард Грей был лучшим в защите. Ни одно заклинание не могло пробить его барьеры. А Гертруда... она была мастером проклятий. Ее боялись даже демоны. Они были сильными… очень сильными. И верными. Такими, которые не предают. Феликс смотрел на него, и его глаза расширились, потому что он слышал эти же слова от своей тети, от своего дяди, от старых магов, которые помнили его родителей, но никогда — от того, кто был так молод, кто учился на одном курсе с ним, кто не мог знать того, что знали только те, кто был там, на фронте, в бою, в той самой тьме, где решалась судьба королевств. — Ты говоришь так, будто знал их лично, — сказал Феликс, и в его голосе прозвучало подозрение, смешанное с надеждой, с той самой надеждой, которая умирает последней, которая горит даже тогда, когда вокруг одна тьма. — Откуда ты знаешь эти детали? Кто тебе рассказал? Кто мог знать, какими они были? — Книги, — ответил Малахар, и его голос был ровным, спокойным, почти равнодушным, но в этой ровности чувствовалась сталь, которая не гнется и не ломается. — Архивы. Свитки. Записи тех, кто воевал на той войне. Много книг, много записей. Я читал, изучал. Я знаю историю. И я знаю, что Леннарт уничтожил всех, кто был верен Малахару. Всех, кто сражался на его стороне. Всех, кто верил в него. Феликс молчал. Он смотрел на дракона, и в его глазах боролись два чувства — благодарность за то, что кто-то помнит его родителей, и боль от того, что их уже нет, что они не увидят, как он вырос, как стал сильным, как поклялся отомстить. — Леннарт — чудовище, — сказал Феликс, и его голос был твердым, как сталь, как лезвие меча, которое режет правду, не боясь порезаться. — Он хуже Малахара. В сто раз хуже. Я читал о том, что делал Малахар. Он был жесток, онуничтожал королевства, убивал тех, кто вставал на его пути, но он заботился о своих людях. Он защищал и не бросал их. Он не убивал их, когда они становились ему неудобны. А Леннарт... Леннарт убивает всех, кто знает правду. Всех, кто видел его предательство. Всех, кто может рассказать о том, какой он на самом деле. Малахар слушал, и внутри него, в той самой пустоте, которую он носил в себе все эти годы, поднималось что-то темное, горячее, почти нестерпимое. Не благодарность — он не умел благодарить. Не облегчение — он не искал оправданий. А что-то другое. Понимание. Он понял, что Феликс не винит его — не потому, что не знает правды, а потому что знает, что правда сложнее, чем кажется, что вина лежит не на том, кто пал от руки предателя, а на том, кто поднял эту руку. — Ты не винишь Малахара? — спросил он, и его голос был тихим, почти беззвучным, как шепот ветра за окном, как шорох сухих листьев под ногами. — В смерти твоих родителей? В том, что они погибли? В том, что ты остался сиротой? Феликс смотрел на него долгим, пронзительным взглядом, и в его глазах не было ни страха, ни сомнения, ни той детской наивности, которая заставляет людей верить в то, что мир черно-белый, а не состоит из тысяч оттенков серого. — Это не его вина, — сказал Феликс, и его голос был спокойным, твердым, уверенным — как у человека, который обдумывал этот вопрос годами и пришел к ответу, который не изменится никогда. — Малахар сам погиб от рук Леннарта. Он не мог защитить, не мог спасти их. Он даже себя спасти не смог. Виноват только один человек — Леннарт ван Торн. Он отдал приказ о казни. Он убил их,убил всех. И я хочу, чтобы он заплатил за это. Он замолчал, сжал кулаки, и его дыхание стало прерывистым, потому что говорить об этом было трудно. — Мои родители верили в Малахара, — продолжил он, и его голос стал тише, почти беззвучным, как шепот умирающего, который просит воды. — Они говорили, что он — единственный, кто может изменить этот мир. Сделать его сильнее, чище, справедливее. Они знали, что он жесток, но они знали, что он жесток только к врагам. А к своим... к своим он был добр. По-своему. Он заботился о них, защищал их, не бросал их на поле боя. Он не забывал их имен. В отличие от Леннарта, который забыл всех, кто помог ему встать на трон. Малахар смотрел на него, и в его черных глазах не было ничего. Только тьма, только та глубокая, бесконечная тьма, в которой он жил все эти годы, которая была его домом, его тюрьмой, его единственным убежищем. Он вспомнил их — Бернарда и Гертруду Грей. Он видел их лица, как будто это было вчера, а не семнадцать лет назад. Бернард был высоким, широкоплечим, с рыжими волосами, которые торчали в разные стороны, как солома на ветру, — такими же, как у Феликса. Его лицо было грубым, с тяжелой челюстью и глубокими морщинами, которые оставили войны и походы. Он был молчаливым, суровым, но когда он улыбался — а улыбался он редко, только когда победа была близка или когда смотрел на свою жену, — его улыбка была теплой, почти детской, как будто под маской воина скрывался кто-то другой, кто-то, кто умел любить, верить, надеяться. Гертруда была ниже мужа на голову, с темными волосами, которые она всегда стягивала в тугой узел, и серыми глазами, которые видели все — каждую ложь, каждую слабость, каждую трещину в броне врага. Она не была красивой в обычном понимании — ее красота была страшной, опасной, как красота хищника, который затаился в траве и ждет подходящего момента. Но когда она смотрела на Бернарда, в ее глазах загорался огонь — не тот, который сжигает дотла, а тот, который согревает, который дает силы, который заставляет идти вперед, даже когда мир рушится вокруг. Они были его опорой, его стеной. Они сражались рядом с ним на фронте, когда враги наступали со всех сторон, когда магия иссякала, когда казалось, что надежды нет. Бернард поднимал барьеры, которые выдерживали удары, которые разорвали бы на части любого другого мага. Гертруда плела проклятия, которые разрывали врагов изнутри, не оставляя от них ничего, кроме пепла и воспоминаний. Они прикрывали его спину. Они верили в него. Они не предали. И Леннарт убил их. Как и всех, кто был с ним. — Леннарт — монстр, — сказал Малахар, и его голос был холодным, как лед, как дыхание зимы, которая приходит внезапно и убивает все живое, не оставляя после себя ничего, кроме пустоты и холода. — Он хуже Лихтвэга. Онубивал врагов, а Леннарт убивал друзей. Малахар уничтожал тех, кто стоял на моем пути. Он же уничтожал тех, кто помогал ему встать на этот путь. Малахар был честен в своей жестокости, смотрел в глаза тем, кого убивал, давал им шанс сдаться. Они знали, за что умирают. А Леннарт... он лгал. Притворялся. Улыбался в лицо тем, кому потом вонзил нож в спину. Он улыбался твоим родителям, Феликс. А потом отдал приказ сжечь их заживо. Феликс смотрел на него, и его глаза наполнились слезами — не от слабости, от того, что он впервые слышал эти слова от того, кто не пытался утешить его, а говорил правду, жестокую, страшную, но правду, которую он знал и сам, но не мог произнести вслух, потому что произнести ее значило признать, что мир действительно так ужасен, как кажется. — Я знаю, — прошептал он, и его голос дрожал, как струна, которую перетянули слишком сильно. — Я знаю. Я помню его улыбку. Я был на балу за несколько недель до казни. Леннарт подошел к моим родителям, пожал им руки, сказал, что они — гордость Анрелии, что он благодарен им за службу. А потом... потом через три года он отдал приказ. И они погибли. Я смотрел на это. И я поклялся, что однажды он заплатит. Малахар смотрел на него, и в его черных глазах мелькнуло что-то, чего Феликс не видел никогда — не одобрение, не благодарность, а холодное, ледяное понимание того, что они оба потеряли близких, что они оба знают, что такое предательство, что они оба хотят одного — чтобы Леннарт заплатил. — Не торопись, — сказал Малахар, и его голос был ровным, спокойным, почти равнодушным, но в этой ровности чувствовалась сталь, которая не гнется и не ломается. — Месть не терпит спешки. Она требует планирования. Терпения, холодной головы. Если ты бросишься на Леннарта сейчас, ты умрешь. Как твои родители, как многие другие. Но если ты подождешь... если ты станешь сильнее... однажды у тебя появится шанс. Феликс смотрел на него, и в его глазах горел огонь — не тот, который сжигает дотла, а тот, который согревает, который дает силы, который заставляет идти вперед, даже когда ноги подкашиваются от усталости. — Я подожду, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь, как клятва, которую нельзя нарушить. — Я стану сильнее, изучу все, что можно изучить, выучу все заклинания, которые знал мой отец. Я овладею проклятиями, которые знала моя мать и тогда... тогда я пойду к Леннарту. И я посмотрю ему в глаза. И я скажу ему, за что он умирает. Он замолчал, и в этой тишине, которая повисла между ними, как тяжелое, бархатное покрывало, сотканное из боли и потерь, слышно было только их дыхание — его медленное, спокойное, ее частое, прерывистое. — Он не будет знать, за что умирает, — сказал Малахар, и его голос был холодным, как лед, как дыхание смерти, которая стоит за плечом и ждет своего часа. — Он будет думать, что это месть. Что это справедливость. Что это наказание за его грехи. Но он не будет знать, что это — не просто месть. Это — суд. Суд над тем, кто предал всех, кто верил в него. И этот суд будет беспощадным. Как и те, кого он убил. Феликс смотрел на него, и в его глазах горело что-то, чего Малахар не видел в других. Веру. Он верил этому дракону — не потому что боялся, не потому что хотел выгоды, а потому что чувствовал правду. Правду, которая была страшнее лжи. Правду, которая резала по живому. Правду, которая освобождала. — Ты странный, — сказал Феликс, и в его голосе прозвучала легкая, почти незаметная усмешка — не насмешка, а удивление, смешанное с благодарностью. — Ты не похож на других. Ты слушаешь. Ты не осуждаешь. Ты не даешь пустых обещаний. Ты просто... говоришь правду. Даже если эта правда больно режет. Спасибо тебе за то, что выслушал, что не соврал. За то, что не сказал, что все будет хорошо. Потому что это не так. И ты знаешь это. Малахар смотрел на него, и его лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска, но внутри него, в той самой пустоте, которую он носил в себе все эти годы, зажглась маленькая, хрупкая искра. Не доверие — он не умел доверять. Не надежда — он перестал надеяться. А что-то другое. Понимание. Он понял, что не один. Что есть кто-то, кто знает правду о Леннарте. Кто не боится говорить о ней. Кто готов идти до конца. — Не благодари, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, почти равнодушным, но в этой ровности чувствовалось что-то, чего не было раньше — тепло, не то, которое согревает, а то, которое дает силы идти дальше. — И не торопись благодарить. Ты еще не знаешь, кто я на самом деле. Когда узнаешь — возможно, ты проклянешь меня. Или поблагодаришь снова. Время покажет. Феликс смотрел на него долгим, пронзительным взглядом, но ничего не сказал. Он только кивнул, и они пошли по коридору.