Суицидников не отпевают

Небо над Сиэтлом окончательно посерело, словно выцвело от горя. Дождь не шёл - в воздухе просто висела липкая, холодная влага, которая пропитывала чёрную ткань пальто и забиралась под кожу. Кладбище казалось Чонгуку декорацией из дурного сна. Свежий холм земли, запах сырости и цветов, которые уже начинали вянуть от холода. Друзья стояли плотным полукольцом, как живой щит, который ни от чего не защищал. Юнги кусал губы, глядя в пустоту. Тэхен, чьи глаза опухли от слёз, едва держался на ногах, опираясь на плечо Хосока. Намджун и Джин стояли чуть позади, неподвижные, как две статуи скорби. — Чонгук, — тихо произнёс Намджун, и его голос надтреснул. — Нужно идти. Темнеет. Дождь сейчас усилится. Чонгук не шелохнулся. Он смотрел на гранитную плиту, на которой имя «Пак Чимин» выглядело чужим, неправильным. Словно кто-то совершил орфографическую ошибку в самой сути мироздания. — Почему? — едва слышно прошептал Чонгук. Его голос был сухим, как шелест опавшей листвы. — Чимин-а, почему ты не сказал? Как… как всё это могло закончиться здесь? Он вспомнил, как утром перед похоронами какой-то случайный прохожий или дальний знакомый, стараясь выразить сочувствие, обронил фразу о церковных канонах. Фраза застряла в мозгу Чонгука раскалённой иглой. — Знаешь, что мне сказали? — Чонгук вдруг горько усмехнулся, не оборачиваясь к друзьям. — Что суицидников не отпевают. Будто его душа теперь какая-то «неправильная». Будто то, что он сделал, перечеркивает всё то тепло, которое он дарил нам годами. Он резко повернулся к Намджуну, и в его взгляде была такая неприкрытая агония, что тот невольно отступил на шаг. — Идите. Пожалуйста. Я хочу остаться с ним. В последний раз. Друзья уходили медленно, оглядываясь, оставляя его одного против этого безмолвного камня. Дом встретил его оглушительным ароматом Чимина. Лаванда. Кофе. Жасмин. Чонгук закрыл дверь, и щелчок замка стал спусковым крючком. Внутри всё было так, как Чимин оставил: аккуратно сложенный плед на диване, его любимая кружка на столе. Идеальный порядок, который теперь казался издёвкой. Крик вырвался из горла Чонгука хриплым животным воем. Он схватил ту самую кружку и с силой швырнул её в стену. Керамика разлетелась на тысячи белых искр. — За что?! — кричал он, переворачивая журнальный столик. Он сбрасывал книги с полок, срывал со стен их совместные фотографии. Рамки трескались, стёкла впивались в ладони, но он не чувствовал физической боли. Он хотел уничтожить всё, что напоминало о счастье, которого больше нет. Он ломал стулья, в ярости сдирал покрывало с их кровати - той самой, где они еще неделю назад шептались о будущем. В какой-то момент он замер посреди разгромленной гостиной, тяжело дыша. На полу, среди обломков мебели и разорванной бумаги, лежал он. Первый конверт. Чонгук опустился на колени, пачкая джинсы в пыли и осколках. Его руки дрожали так сильно, что он едва смог вскрыть бумагу. Внутри, на небольшом листке, был знакомый почерк - округлый, нежный, такой живой на фоне этой мёртвой комнаты. «Для моего Гукки. Начни с того места, где мы впервые увидели океан вместе. Вспомни, как мы стояли на том берегу, не зная имен друг друга, но уже чувствуя, что соль на губах - одна на двоих. Ответы не лежат на поверхности, любовь моя. Они зарыты глубоко в песке нашего прошлого. Иди туда и вспомни, как всё началось. Только так ты сможешь понять, почему это должно было так закончиться. Ищи меня в шуме прибоя. Я оставил тебе подсказку там, где море встречается с небом». Чонгук прижал записку к губам, захлебываясь в рыданиях. Ужас осознания накрыл его: Чимин планировал даже это. Он знал, что Чонгук будет искать ответы. Он вёл его за собой из могилы, заставляя вернуться в тот самый день, когда их жизни переплелись на холодном побережье.