Суицидников не отпевают

Нью-Йорк никогда не спал, и этот шум сейчас казался Чонгуку издевательским. Он стоял у входа в отель «The Nomad», чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. Подняться на эту крышу было всё равно что добровольно шагнуть в открытый огонь. Когда лифт мягко звякнул, оповещая о прибытии на верхний этаж, Чонгук на мгновение зажмурился. Выйдя на террасу, он почувствовал холодный ветер, который тут же запутался в его волосах, точь-в-точь как в ту ночь шесть лет назад. Flashback 6 years ago. Нью-Йорк стал их личной сказкой. Оказалось, что их встреча на пляже в Орегоне была лишь началом грандиозного плана судьбы - они оба жили на Манхэттене, всего в десяти кварталах друг от друга. Чимин, который уже тогда строил карьеру в сфере современного танца, был на пару лет старше, мудрее и... печальнее. Но Чонгук, только что окончивший университет, ворвался в его жизнь с такой неудержимой силой, что все тени в глазах Чимина, казалось, рассеялись. Чонгук знал, что полгода отношений - это мало для большинства. Но не для них. Они дышали в унисон с первого дня. В тот вечер крыша была залита теплым светом гирлянд, которые Чонгук развешивал сам, тайком подкупив администратора. Маленький столик, белые лилии (любимые цветы Чимина) и вид на Эмпайр-стейт-билдинг. Чимин пришел в шелковой черной рубашке, выглядя настолько неземным, что у Чонгука пересохло в горле. Весь ужин Чонгук нервно теребил коробочку в кармане, его ладони потели. — Ты сегодня слишком много молчишь, Гукки, — улыбнулся Чимин, потягивая вино. — О чем ты думаешь? Чонгук встал, его сердце колотилось где-то в районе горла. Он боялся. Боялся, что Чимин скажет: «Слишком рано». Боялся, что это разрушит их идеальный кокон. Но мысль о том, что Чимин может уйти из его квартиры в свою хотя бы на одну ночь, была уже невыносимой. — Я думаю о том, — начал Чонгук, опускаясь на одно колено, — что у меня нет смысла ждать завтрашнего дня, если в нем не будет тебя как части меня самого. Чимин, я знаю, что мы вместе не так долго, но я не хочу тратить ни секунды на жизнь «по отдельности». Ты станешь моим мужем? Чимин замер. В его глазах отразились тысячи огней города, и на мгновение Чонгуку показалось, что тот колеблется. Но затем Чимин выдохнул, и это был звук облегчения. — Я думал, ты никогда не спросишь, — прошептал он, протягивая руку. — Я уже давно принадлежу тебе, Чонгук. В ту ночь они танцевали без музыки под небом Нью-Йорка, и Чонгук был уверен: они победили саму смерть. Now. Чонгук подошел к краю парапета. Здесь, на одной из балок, под самым выступом, была их «секретная зона» - место, где они когда-то нацарапали свои инициалы. Его пальцы, онемевшие от холода, нащупали знакомую неровность. Рядом с выцарапанным «J.K. + J.M.» скотчем был приклеен плотный черный конверт. Он был защищен от дождя слоем пленки. Чонгук сорвал его, едва не задохнувшись от подступивших рыданий. Третья записка. «Мой храбрый Гукки. На этой крыше мы пообещали друг другу "навсегда". И я не солгал тебе тогда. Моя любовь к тебе - это единственное, что было настоящим в моем мире. Ты помнишь, как ярко светили огни? Я тогда сказал тебе, что рядом с тобой я не боюсь высоты. Но правда в том, что я всегда падал. Даже когда улыбался тебе. Ты ищешь ответ на вопрос "как?". Посмотри на этот город. Он красив, но он состоит из бетона и стали. Моя душа тоже стала такой - холодной и неподвижной, как бы сильно ты ни пытался ее согреть. Иди в наше первое общее жилье. В ту маленькую квартиру в Бруклине, где у нас не было мебели, но было столько планов. Под паркетом в углу спальни, где всегда скрипело, лежит то, что объяснит тебе финал. Прости, что заставляю тебя возвращаться в пустоту. Но нам нужно дойти до самого начала, чтобы ты мог отпустить конец». Чонгук сполз по стене на холодный пол крыши. Чимин вел его в их первую квартиру, в то время, когда они были бедны, но окрылены. Туда, где, как теперь понимал Чонгук, Чимин впервые начал прятать от него свою тьму. Он сжал конверт в руке. Его телефон разрывался от сообщений Юнги и Джина, но он даже не смотрел на экран. Он был в диалоге с мертвецом, и этот разговор был важнее всего живого.