Суицидников не отпевают

Дорога до Бруклина казалась бесконечной. В голове Чонгука, словно детали пазла, начали всплывать странности последних месяцев. «Командировка в Бостон на три дня», - говорил Чимин в октябре. «Дополнительный курс в Чикаго», - в ноябре. Чимин уезжал, целовал его в аэропорту, обещал привезти сувениры… и привозил. Но теперь Чонгук понимал. Чимин не улетал из штата. Он ездил по их местам. Он методично, шаг за шагом, расставлял ловушки из воспоминаний. Насколько давно он это задумал? Полгода назад? Год? Чонгука накрыла волна тошноты. Он считал их брак прозрачным, но, пока он спал рядом, Чимин выстраивал этот посмертный маршрут. Старый кирпичный дом в Бруклине встретил его знакомым запахом сырости и пекарни с первого этажа. Чонгук поднялся на четвертый этаж к двери с номером «42». Он ожидал увидеть здесь чужих людей, услышать детский плач или лай собаки. Но в коридоре было тихо. Он достал из черного конверта ключ - старый, слегка потертый, который он не видел несколько лет. Ключ повернулся в замке с мягким щелчком. Когда дверь открылась, Чонгук замер на пороге, и его сердце пропустило удар. Чимин выкупил эту квартиру. И не просто выкупил - он восстановил её до мельчайших деталей. Здесь не было той дорогой мебели из Сиэтла. Здесь стоял тот самый старый диван из секонд-хенда, на котором они спали, потому что на кровать не хватало денег. На окнах висели те же дешевые гирлянды, а в углу стоял проигрыватель, который Чонгук подарил ему на первую годовщину. Чимин законсервировал их юность. Он создал музей их любви, в котором Чонгук теперь был единственным посетителем. Чонгук прошел в спальню. Здесь пахло пылью и застоявшимся воздухом. Он помнил это место - именно здесь, на голом полу, они мечтали о том, как однажды у них будет большой дом в Сиэтле. Он опустился на колени в углу, где паркетная доска всегда противно скрипела под весом шагов. Поддев край доски кухонным ножом, который он нашел в ящике, он извлек на свет четвертый конверт. В этот раз конверт был тяжелее. В нем была записка и их старая общая фотография, сделанная в этой комнате. «Гукки... Ты, наверное, уже понял, что "командировки" были ложью. Прости меня за это. Мне нужно было убедиться, что всё будет готово к тому моменту, когда я больше не смогу дышать. Ты спрашиваешь себя: "Неужели мне было мало его любви?". Нет, Гукки. Твоей любви было слишком много. Она была единственным канатом, который удерживал меня над пропастью все эти годы. Помнишь наш второй год в этой квартире? Ты думал, что я плачу из-за стресса на работе. Я говорил, что просто устал. Но уже тогда, засыпая в твоих руках, я молил небо о том, чтобы не проснуться. Не потому, что мне было плохо с тобой, а потому, что мне было невыносимо быть собой. Внутри меня - поломка, которую не исправить нежностью. Я пытался. Ради тебя я выжимал из себя улыбки, я ходил к врачам, я пил таблетки, которые превращали мои чувства в серую кашу. Я старался ради нас, но с каждым днем этот канат становился всё тоньше. Твое присутствие помогало мне жить. Но оно не помогало мне хотеть жить. Разница в этом крошечном слове стала моей личной бездной». Чонгук зажмурился, прижимаясь лбом к холодному полу. Он вспомнил те ночи. Чимин всегда прижимался к нему так сильно, будто пытался врасти в его кожу. Чонгук думал, что это страсть. Теперь он знал - это было отчаяние утопающего. «Следующая записка ждет тебя в Сеуле. В том самом маленьком парке рядом с твоим домом, где ты когда-то провожал меня до такси после нашей первой поездки в Корею в статусе пары. Лети домой, Гукки. Там всё началось. Там я оставлю тебе последнее "почему"» Чонгук поднял глаза. Чимин отправлял его в Южную Корею. К их корням. К самому истоку. Он медленно встал, понимая, что это путешествие еще далеко от завершения, и каждое новое письмо сдирает с него слой кожи.