Правило трёх

      Солар проснулась от того, что кто-то настойчиво долбил в висок. Нет, это не чей-то кулак — это был её собственный пульс. Голова раскалывалась так, будто внутри поселился отбойный молоток. Она приоткрыла один глаз, потом второй.       Постель выглядела так, как будто здесь прошёл ураган с человеческим лицом. Простыни сбиты, подушка валяется на полу, на второй — вмятина от чужой головы. Её платье, которое она надела на корпоратив, висело на спинке стула, но небрежно, словно его снимали в спешке.       Солар села, застонала и прижала ладони к лицу. Тело отозвалось тупой ноющей болью в самых неожиданных местах: поясница, внутренняя сторона бёдер, шея. На левом запястье — слабый красный след. Как от верёвки? Или от пальцев? Она не помнила. Помнила только отрывистые картинки: собственное отражение в тёмном окне, чьи-то руки на талии, два голоса, которые шептали её имя с разной интонацией.       — Чёрт, — прошептала она.       В квартире было тихо. Слишком тихо. Она огляделась — никого. На тумбочке стояла кружка с остывшим кофе, рядом — тарелка с недоеденным тостом и две записки.       Первую она узнала по почерку: угловатые, мужские буквы, чуть наклонённые влево. Уён. «Кофе в термосе на кухне. Не опаздывай. И прими аспирин — в аптечке, на второй полке. P.S. Ты храпишь, когда выпьешь. Мило.»       Вторая была написана небрежнее, круглым почерком, с нажимом. Сан. «Сладких снов, котёнок. Буду звонить в обед. Не смей брать больничный — только хуже будет. P.S. Твоя родинка на лопатке — лучшее, что я видел в этом году.»       Солар уронила записки на колени и уставилась в потолок. Внутри неё смешались стыд, возбуждение и паника в пропорциях 40/30/30. Она переспала с двумя коллегами. В один вечер. В своей постели. И они оставили ей кофе и записки, как будто это было нормально.       — Это не нормально, — сказала она пустой комнате.       Душ занял сорок минут. Она тёрла себя мочалкой, как будто могла смыть воспоминания, но они въелись в кожу. Под горячей водой она вспомнила, как Уён снимал с неё чулки — медленно, почтительно, как снимают чехол с музыкального инструмента. Как Сан держал её за волосы и шептал на ухо что-то неприличное на корейском. Как они менялись местами, и она переставала понимать, чьи пальцы сейчас…       Она закрыла кран и выдохнула.       В офисе она появилась к десяти, с тёмными кругами под глазами и шарфом на шее (Мун Бёль потом скажет, что шарф в июне — это диагноз). Аспирин помог слабо. Голова гудела, но не так, как в первые минуты после пробуждения.       Первым в лифте она встретила Уёна. Он стоял у кнопок, в строгом тёмно-синем пиджаке, очки на месте, волосы зачёсаны назад. Ни намёка на вчерашнее. Только когда дверь лифта закрылась и они остались вдвоём, он повернул голову и посмотрел на неё — не на лицо, а на шарф. Долго. Так, что Солар почувствовала, как под тканью загорелась кожа.       — Ты как? — спросил он нейтрально.       — Жива, — ответила она, глядя в пол.       — Сан звонил утром. Сказал, что забыл у тебя ремень. Спрашивал, не видела ли ты.       Солар подавила желание застонать. Ремень. Точно. Она вспомнила, как Сан стягивал его с брюк и складывал вдвое. Этот звук — глухой щелчок кожи — до сих пор стоял в ушах.       — Не видела, — соврала она. Ремень лежал под кроватью, она наткнулась на него босой ногой, когда шла в душ.       Лифт открылся. Уён пропустил её вперёд, и когда она проходила мимо, он тихо сказал:       — Солар. Ты ничего не должна нам. Просто знай.       И ушёл в сторону своего кабинета.

***

      За рабочим столом она пыталась сделать вид, что погружена в отчёт по рекламной кампании, но цифры плыли перед глазами. Сан появился через час. Он нёс две чашки кофе, одну поставил перед ней, вторую оставил себе. Рубашка — свежая, белая, рукава снова закатаны. Вены на предплечьях казались Солар нарисованными — слишком правильными, слишком манящими.       — Держи, — сказал он обычным голосом. — Латте с сиропом. Ты вчера жаловалась, что в баре не было хорошего сиропа.       — Я жаловалась? — она не помнила.       — Ага. Ещё говорила, что начальство нас недооценивает, и что у тебя аллергия на отчёты в Excel. Дальше я отключился.       Он улыбнулся — открыто, тепло, без тени смущения. У него не было стыда. Вообще. Сан жил так, будто вчерашняя ночь была просто приятным вечером, а не взрывом всех офисных табу.       Солар взяла кофе, сделала глоток и обожглась.       — Осторожнее, — сказал Сан. И ушёл.       Мун Бёль прилетела через пять минут, шурша юбкой-карандаш.       — Ну, — она села на край стола Солар, сложив руки на груди. — Выглядишь так, будто тебя… как это помягче… ну, ты поняла. Колись. Это был Сан? Уён? Оба? Не ври, я видела, как вы садились в такси.       — Ничего не было, — Солар уткнулась в монитор.       — Врёшь. У тебя засос на ключице, который шарф не закрывает.       Солар инстинктивно прижала ладонь к шее. Шарф съехал. Мун Бёль хмыкнула и шепнула:       — Если не расскажешь, я сама спрошу у Сана. Он сегодня добрый, как щенок. Думаешь, почему?       Солар закрыла глаза. Всё. Тайна перестала быть тайной ровно в тот момент, когда Мун Бёль заметила такси.       — После работы, — сдалась она. — Но не здесь.       — Идёт, — подруга спрыгнула со стола. — А пока… прими ещё аспирин. И поправь шарф.       Солар сидела и смотрела на кофейную чашку от Сана и понимала, что утро стыда только начинается. Впереди был обед, вечер, а потом ещё сотни рабочих дней, где она будет краснеть каждый раз, когда кто-то из них поправит очки или закатает рукава.       Она взяла телефон. В мессенджере висело два непрочитанных сообщения.       От Уёна: «Ты не забыла? В пятницу презентация для клиента. Надень что-нибудь с длинным рукавом.»       От Сана: «Ремень не нашёл. Придётся купить новый. Какой цвет хочешь?»       Солар положила телефон экраном вниз.       «Они издеваются, — подумала она. — Или нет. Или мне это нравится».       Она не знала, что хуже.