главное

Главное, что я еще чую Главное, что я еще помню… --- Горы в конце ноября — место весьма неприятное. Пейзаж унылый, ветер задувает, к тому же камни часто скользкие от мороси или наледи. Дьякон шел осторожно, медленно переставляя ноги, опираясь на длинную и крепкую палку — на душе у него, конечно, уже третий месяц кошки скребут, но помереть ему все еще не хотелось. Фон Корен не писал. Не прислал ни единой весточки. Дьякон волновался: вдруг случилось чего? Самойленко, конечно, утешал, говорил, что НиколайВасильич просто человек занятой, что он каждый год обещает писать и забывает, и что весной он приедет в целости… доктор твердил это из разу в раз, но сердце дьякона все равно никак не могло успокоиться. Ему рисовалось самое черное, самое страшное — что для Лазаря Победова, закоренелого оптимиста, было вовсе несвойственно. Ему даже снились кошмары про то, как фон Корен лежит в гробу, а его, дьякона, заставляют Николая Васильевича отпевать, и что люди вокруг плачут, и дует холодный ветер, а он читает молитву, и ему больно это читать, ему кажется, нет-нет, он знает, что если он сейчас остановится и оборвет церемонию, то зоолог оживет, встанет и улыбнется дьякону, но остановиться не выходит: губы произносят заученные слова молитвы помимо воли хозяина. Он завершает отпевание, гроб накрывают крышкой, кладут в глубокую-глубокую яму, и засыпают землей. И так из ночи в ночь. Менялись гроб и место похорон, и яма, в которую гроб с зоологом опускали, становилась все глубже, все чернее… Однако сегодня дьякону приснилось другое. Светлое. Словно снова лето, и снова пикник. Снова они с Николаем Васильевичем сидят на нагретых солнцем валунах у реки. Лазарь что-то рассказывал, а зоолог смеялся — но не по-злому, а по-хорошему, потому что вещь, которую рассказывал дьякон, правда была ужасно смешна. Сон был таким ярким и реальным, что открыв глаза Победов еще долго не мог понять — где он, и как он попал сюда, если он был на пикнике? Вспомнив же обо всем, он решил наведаться на то место. Конечно, луг этот у слияния двух рек, утратил свое летнее очарование: на смену зеленой мягкой траве с местами встречающимися цветами, пришла жирная, противно чавкающая грязь, которая мгновенно запачкала ботинки дьякона и подол рясы. Камни, некогда приятно-горячие от солнца, теперь были мокрыми и ледяными. Лазарь сел прямо на землю, окончательно портя одеяние. Но к черту, к черту одеяние. Дьякону было полностью все равно на реальность — его захватили воспоминания… Снова лето. Он сидит на этом же месте — только вместо валуна упирается в колени фон Корена. Смеется. Ему предлагают поехать в экспедицию. Ну почему, почему тот Лазарь Победов трехмесячной давности сомневался? «Я человек зависимый, семейный». Семейный, как же. Злой дядька, которому на дьякона все равно, такая же безразлично-озлобленная семья дядьки. Дьяконица… да что дьяконица? Да он Николая Васильевича знает лучше, чем дьяконицу! И, по правде, желание узнать побольше о фон Корене было в нем гораздо сильнее, чем желание побольше узнать о дьяконице… А солнце, жаркое, южное солнце отражалось тогда в обеих реках, в котелке, в граненых стаканах, из которых участники пили вино, в очках фон Корена… на последнее дьякон смотрел снизу-вверх особенно пристально, сидя в тот погожий день у зоолога в ногах. Блики от очков слепили глаза, и Лазарь жмурился, да так крепко, что не сразу понял, что на него тоже смотрят. — Ну чего Вы уставились, дьякон? — фон коренов голос звучит, вроде, обыкновенно, а вроде есть в нем какая-то новая нотка. Ласковая такая нотка, мягкая, — в конце концов я самый обыкновенный экземпляр homo sapiens и не стою такого пристального изучения! — Стóите! — дезориентированный жарой, шумом собравшейся компании и очками Николая Васильевича, дьякон не думал над словами. Кажется, глаза за этими ослепительными стеклышками стали круглыми. Затем Лазарь услышал… смех. Над ним смеются! Победов покраснел и спрятал глаза. А фон Корен, отсмеявшись, внезапно взял да и погладил его по длинной рыжей шевелюре: — Вы тоже, дьякон, тот еще экземпляр! Где-то в не очень далеком, но уже не таком счастливом будущем, «тот еще экземпляр» вздрогнул и очнулся. Над горными хребтами сгущались сумерки, а в волосах запутались какие-то веточки и воспоминание о ладони фон Корена на затылке… Домой дьякон Победов вернулся за полночь.