главное

Обо мне узнаешь из газет, Учти, они привирают… --- Статья попала в руки дьякону декабрьским утром — показал Самойленко, который за эти месяцы проникся к Лазарю отцовским чувством, и начал звать не только обедать, но и завтракать. Научный труд по эмбриологии медуз за авторством Н. В. фон Корена. Дьякон прочитал статью три раза. Не понял ничего, слишком уж много латыни и непонятных терминов. Но на душе стало светлей: он жив, он в порядке, он пишет статьи и печатается! Победов готов был целовать этот листок, каждую иссиня-черную буковку. — Я… это себе… вырежу?.. — робко спросил он у Александра Давидыча, поглаживая бумагу дрожащими пальцами. — Вырезай, Бог с тобой, — добродушно отозвался хозяин, и, уже не дьякону, а так, в пространство, проворчал: — вот статьи он пишет! А нам написать не досуг. Людей изводит! Взгляд доктора недвусмысленно упал сначала на нетронутую тарелку каши и еле как надкусанный хлеб с повидлом подле дьякона, потом — на лицо самого дьякона, осунувшееся и заострившееся, на спутанные волосы, на смятую, не очень чистую сутану… да, отсутствие зоолога явно не пошло Победову на пользу! Он понимал это и сам — чувствовал упадок сил, недоумевал, куда пропал аппетит, ловил себя на том, что за мыслями о Николае Васильевиче и воспоминаниями о том лете уже совсем почти не видит настоящей жизни… понимал, но ничего не мог с собой поделать. Дьякон начал выписывать и читать газеты. Много и активно — до того, что получил даже выговор от протоиерея за «чрезмерное увлечение мирским». А ему и дела не было ни до какого мирского! Ему из мирского нужно было только одно — Н. В. фон Корен, чьи статьи порой появлялись в газетах и журналах. Находя статью за таковым авторством Лазарь радовался, как ребенок, вырезал статью, и читал по сто раз на дню. Ему казалось, что это не написано в газете, для всех, а рассказано самим зоологом лично ему, Лазарю Победову — фон Корен, несмотря на замкнутый характер, результатами исследований поделиться любил, а дьякон был отличным слушателем. Разве что смеялся невпопад, но Николай Васильевич ему этот недостаток быстро простил, и не злился, а лишь улыбался снисходительно и ждал, когда почтенная публика в лице одного рыжеволосого юного дьячка отсмеется, и можно будет продолжить. А однажды он даже показал Лазарю бактерию. Дело было так: дьякон, по обыкновению своему, проводил послеобеденное время у фон Корена, помогая ему что-то переписывать. Дело никак не шло: день был жаркий, и от духоты клонило в сон, рука отказывалась выводить ровные, понятные буквы, а мозг — соображать. Так что Победов быстро забросил письмо и, уперев голову в локти, стал глядеть на работу НиколайВасильевича. Точнее, даже не глядеть — любоваться. С обожанием, с восхищением на грани греха смотреть, как зоолог двигается вокруг стола, поглядывая в микроскоп, делая какие-то записи, что-то вымеряя, смешивая. Какие у него точные движения, какое прекрасное, сосредоточенное и одухотворенное лицо… — Дьякон, да Вы слушаете меня или нет?! — Лазарь аж подпрыгнул испуганно. Взгляд Николая Васильевича, еще недавно полностью сосредоточенный на склянке с каким-то раствором, теперь буравил Победова. — Вы… что-то говорили? Фон Корен тяжело вздохнул: — Говорил. Да Вы, видать, и вправду в облаках парили… Дьякон потупился. Парил. И пялился на Николая. Дурак. Но зоолог не злился. Он примиряюще улыбнулся и похлопал растерянного юношу по плечу. — Полноте, дьякон, я чушь какую-то говорил, ничего, что Вы не слышали. Давайте я вам лучше бактерии покажу? — Давайте! — с энтузиазмом воскликнул дьякон, подскакивая. Честно признаться, он не знал, что такое «бактерии». Но был готов смотреть на все, что покажет ему фон Корен. А зоолог подвел гостя к столу и, придержав за локоть, помог встать на приступку перед микроскопом. «Галантно-то как держит. Словно я барышня какая!» — мелькнуло в голове у дьякона, и уши с щеками начали наливаться кумачово-красным. — Смотрите во-от сюда… видите? — теплые ладони осторожно подвинули голову дьякона в нужном направлении, чтоб Лазарь ровно в окуляр смотрел. Потом на секунду замерли на щеке, и, после недолгих раздумий, забрали за ухо непослушную прядь, чтобы созерцать молекулу дьякону точно ничего не мешало. Под микроскопом что-то ползало. Дьякон тоненько вскрикнул, и качнулся назад, впечатавшись прямо в Николая Васильевича. — Дьякон, Вы чего это? — взволнованно блестят в свете клонящегося к закату солнца очки. — Оно ш-шевелится… — выдыхает Победов, глядя на микроскоп с таким ужасом, словно это он был виновен в шевелении странных существ. Грудь и плечи, на которые Лазарь все еще опирался, задрожали — фон Корен смеялся. — Конечно шевелится! Бактерия — она и должна шевелиться! Знаете, меня бы больше напугала ее неподвижность. Да чего это Вы, ну право? Не съест же она Вас! Вы ее в миллион раз больше. Вот взгляните еще раз… Он снова придвинул дьякона к окуляру, и на этот раз прижался сзади теснее. Ладони его легли на руки дьякона, удерживая их на штативе прибора, а голова легла практически на плечо. Конечно, никакого подтекста в этом не было — зоолог просто-напросто боялся, что напуганный видом микроорганизмов Победов дернется, и опрокинет микроскоп, для Николая бесценный. Но дьякон все равно замер, еле дыша. — Некоторые бактерии и правда могут нанести вред… — вещал около уха размеренный голос, — но конкретно те, на кого мы с Вами сейчас любуемся — существа безобиднейшие, я за них ручаюсь. Дьякон кивал, поддакивал, но плохо понимал смысл сказанного, и вовсе не из-за избытка мудреных терминов. Просто такой близкий контакт с фон Кореном слишком сбивал с толку. Мир отчего-то делался размытым и ненастоящим. Все — и комната эта, и жаркий южный город за окном, и страшные бактерии в микроскопе — стали казаться чем-то туманным и далеким, словно черно-белая картинка в книжке. Реальным был только твердый подбородок на плече, чужие руки поверх собственных, и тепло человеческого тела за спиной. Что рассказывал тогда зоолог из дьяконовой памяти вскоре ускользнуло. А ощущения тех почти-объятий — остались на всю жизнь.