cat trap

      Джисон просыпается в пустой постели. Это первое, что он понимает. Второе — что на кухне какие-то звуки, потому отсутствие Минхо его нисколько не напрягает, и он закутывается обратно в одеяло, оттягивая момент, когда нужно будет встать с кровати.       Вечно он это делать не может, да и любопытство делает своё — уснуть обратно не выходит. Потому, чуть не споткнувшись о штанину пижамы, он всё же стаскивает себя с матраса.       Сегодня суббота. Сегодня ему нужно будет решиться. Может, надо было всё же сделать это в воскресенье? Не будет ли странно снова поговорить с Минхо? Ну, он согласится, наверное, если ничего не успел запланировать, но Джисону сама мысль о том, чтобы объясняться, почему планы вновь меняются, кажется зловещей. Он точно не найдёт адекватных слов. И пусть он может ничего не объяснять и на него вряд ли надавят, Джисон знает — Лино не любит такую стремительно меняющуюся обстановку. А меньше всего ему хочется делать то, что Лино не любит. Что Лино любит — так это поездки куда-то на машинах и, как все вокруг согласны, Джисона, так что ему нужно прекратить наворачивать круги и взять себя в руки.       Если бы он писал причины, по которым этого делать не стоит, в блокнот, то вышло бы материала на несколько текстов песен. Если бы Джисон сейчас до последнего искал аргументы отказаться от своей идеи, он бы открыл этот список, но принялся бы вычёркивать каждый пункт, как неудачную рифму. Это заняло годы, годы, но результат вызывал у него трепетание в груди.       Осуждение близких? Ну, с родителями он в ссоре, это правда, но это однажды образуется, да и его вторая семья — группа — встанет за него горой. Минхо могут нравится девушки? Он сам признался ему однажды, что не испытывает чувств к женщинам, кроме как чисто эстетических. Джисон помнит — у Лино тогда дрожали руки.       О, а эта была бы самая весомая. Раньше Чан, увидь этот блокнот, обвёл бы эту группу причин красной ручкой: риск. Но сейчас он машет на неё рукой, приписывая этой же ручкой свои насмешливые пометки.       Джисон не может на него злиться. Он сам всё прекрасно понимал, ему не нужно было воспитательных бесед. Его никогда не ругали и не отчитывали, только один раз, в тишине студии, в каком-то порыве схватили за плечи, обняли, и — попросили быть осторожнее. Не за группу — за себя.       — Я не смогу вас уберечь, а ты знаешь, как это по мне ударит. Тебя съедят, Джисон-а. Вас съедят, — сказал тогда Чан. И Хан мог лишь стиснуть зубы в ответ. Он всё всегда понимал.       Несколько лет спустя его обняли ещё раз, внезапно и со спины, пока он собирал чемодан в очередной тур, и он почти запротестовал, но успел понять, что момент не самый обычный.       — У нас всё будет хорошо. И у вас тоже.       Джисон опешил на несколько секунд, но Чан больше ничего не сказал, только сжал на мгновение руки крепче. Хан открыл было рот, чтобы задать какие-то вопросы, но все слова рассыпались, оставшись немым звуком. Он смог лишь опустить голову и содрогнуться, не в силах расплакаться, но в силах ощутить сильнейшую трещину в его стенах, которые он успел возвести до этого момента.       Потому сегодня он, передвигая босые ноги, добирается до кухни и потягивается в проёме, щуря один глаз. Вторым он ещё немного расфокусированным зрением находит Минхо за плитой, и тот улыбается какой-то своей мысли, пока смотрит на то, как жарится хлеб.       — Доброе утро, — говорит Джисон. Минхо вмиг оборачивается, снова скользит по нему взглядом, как будто каждый раз, когда они с Джисоном ненадолго расстаются, ему нужно восстановить весь его образ в своей памяти. И Хану было бы намного проще, будь этот взгляд гораздо менее пристальным.       — Доброе, — отзывается Минхо и отворачивается к плите. — Мне не охота заморачиваться, так что я сунул хлеб в яйца и пожарил.       — Спасибо, — Джисон, уже оказавшийся позади, бормочет ему это куда-то в плечо, прежде чем упереться в него лбом. Так легко было бы протянуть руки вперёд, обхватить чужую грудную клетку, подышать в унисон. Но Хан отстраняется. Не время.       Он замечает, что старший не занимался ничем, кроме тостов, потому достаёт из холодильника всякую ерунду, из которой тот обычно делает себе коктейль по утрам. Что-то сладко-колко ёкает под сердцем: со сноровкой Минхо он вполне мог бы делать два, а то и три дела на кухне одновременно, но к этой части он всегда переходит в последнюю очередь, оставляя её Джисону, если он к тому времени проснётся. Своего рода ритуал, разделение обязанностей. Хотя Хан считает это гораздо меньшим вкладом, потому что, обменяйся они ролями, он бы эти тосты наверняка сжёг или вроде того, но ему льстит, что его действия хоть сколько-то полезны. Оставить ему дело, в котором он будет чувствовать себя комфортно, если ему захочется им заняться.       Он моргает ещё несколько раз, до конца сбивая сон, и невольно улыбается, открывая банку.       — Надо протеин купить, — комментирует он, пока кидает две ложки порошка в блендер. — С твоим расходом его ещё максимум на три дня хватит.       — М-м, — тянет Минхо в ответ, что означает согласие. У Джисона давно в ухе встроенный переводчик. Он бросает в емкость очищенный банан и заливает молоком на глаз. Ему не нужны пропорции, он делал это столько раз, что понимает их интуитивно. После чего закрывает блендер и нажимает на кнопку. Отработанная схема.       По кухне раздаётся гул прибора, и Джисон прикрывает глаза.       Это так близко к мечте, что он может попробовать её на вкус, но не хватает только одного компонента. Он не двигается, несмотря на щелчок выключения плиты; не двигается даже тогда, когда Минхо начинает напевать что-то под нос, перекладывая тосты на тарелки. Если закрыть глаза и попробовать представить, что он может прямо сейчас сделать то, чего хочет, сможет развернуться, схватить за руку, приятнуть ближе, и это не будет странно и внезапно, это будет привычкой, рутиной — ему этих глаз открывать не захочется.       Минхо появляется справа, пробегая пальцами от его плеча до запястья, снова задерживает ненадолго касание в финальной точке.       — Ещё спишь?       Джисон качает головой.       Если так подумать, какая-то смелость на камеру у него ещё осталась: там пошутить про мужа, тут выбрать ответ на плакат фанатки так, чтобы она зашлась счастливым писком, здесь налипнуть на Минхо, будто их костюмы сшили друг с другом. Но потом в любом случае квартира, где он старается лишний раз не касаться, чтобы не позволить себе лишнего, потому что под камерой можно оправдать всё. На любое его поведение найдётся простое объяснение — для просмотров. Для лайков. Для комментариев. А как он оправдает то, что ему хочется, распираясь нежностью, зарыться лицом в чужую шею, как иногда бывает в те самые ночи в одной кровати, но то простительно — то во сне. А тут, на кухне, чем он это объяснит?       Объём всего, что в нём таится, его иногда даже пугает. Он лишь надеется, что у него будет шанс это показать.       Минхо сжимает запястье крепче, немного тянет на себя, и Джисон свободно отдает ему руку в распоряжение. Лино на секунду замирает, как будто ему пришла в голову мысль, но это быстро пропадает.       —Чагия, садись уже, я доделаю, — говорит он негромко, и Хан открывает глаза.       Хоть бы сделать всё правильно. Хоть бы всё сложилось не вопреки, а как надо.       Он кивает и следует за Минхо.

* * *

      — Однажды я получу права, клянусь, — говорит он, закрывая дверь машины. О, их текущий менеджер будет в ярости, если как-то узнает. Никто из них, даже самые благосклонные и расслабленные, не был рад, когда узнавал, что они выбирались куда-то далеко без их присутствия. У кого-то это была мания контроля, а у кого-то искреннее беспокойство и желание им во всём помочь. Но и те, и другие были одного мнения — если куда-то надо, то просто вызовите служебный автомобиль.       У Минхо не какая-то дорогая иномарка, это, вроде, машина с неплохим таким пробегом кого-то из членов его семьи. Изначально она была красной, но совместным решением или пародией на него, ведь цвет выбирал Джисон, была перекрашена в чёрный. Она перешла к ним немногим позже переезда взамен на то, что Минхо докинул немного денег на покупку новой тому самому родственнику. Короче, перекупил втрое ниже рынка.       В силу возраста машина иногда капризничала, но один из друзей Минхо разбирается в автомобилях. Единственная проблема — в Сеуле он бывал только по работе только пару раз в месяц, а в остальное время приходилось вылавливать знакомых с правами, которые могли бы отвезти её в сервис. Правда, это сопровождалось всякой бюрократией с документами, так что, выбирая между этим и редкими визитами друга, то лучше было дождаться его собственной персоной. Да и не то, чтобы они часто куда-то ездили. Это было скорее исключением, чем регулярной рутиной.       — Не надо, пожалуйста, — Минхо, уже успев пристегнуться, вставляет и поворачивает ключ зажигания. Салон наполняется гулом заведённого двигателя, который почти полностью стихает через несколько секунд. — Сохрани нервы всем нам.       — Ты что, не хочешь, чтобы я куда-то тебя отвёз? — Джисон складывает руки на груди, но то, что пальцы Минхо так и не отпускают ключи ещё несколько секунд, выдаёт, что эта идея куда-то в нём попала.       Старший моргает пару раз, прежде чем молча начинает выруливать с парковки. Хан ухмыляется, считая себе маленькую победу.       Сейчас лето. Не слишком жарко, сегодня мешал только небольшой ветер и, как передавали утром, то ли магнитная буря, то ли какая-то ерунда с давлением — Хан не слушал. Это, в любом случае, его не особо касается, так как ни с тем, ни с другим он не боролся.       Вытягивает руки в замке вперёд, чтобы размять плечи, и откидывается назад, устраиваясь в кресле. Вот бы куда-то ехать и ехать. За окном бы менялись города, они бы останавливались только на ночь и на заправках, покупали бы там еду, от которой их диетологи кривятся в судорогах. Он озвучивает:       — Тебе не хочется иногда уехать куда-то далеко?       — Учитывая, что мы только что из тура…       — Ты знаешь, о чём я.       Лино бросает на него короткий взгляд, прежде чем вернуться к дороге.       У Джисона нет плана. Весь план — доехать до весьма безлюдного, а оттого и весьма прелестного места, которое они нашли случайным образом где-то год назад. А дальше — по ходу.       Тогда, посадив в салон светящегося от счастья Хёнджина, они искали ему место для фотографий, с которых он бы потом смог потренироваться в написании природы. Хорькообразный, как его тогда назвал Минхо, сутки пробивал его оборону, но удалось ему это лишь тогда, когда он зашёл с его слабого места — с Джисона. Наговорив ему про прекрасную вечернюю прогулку, в два лица они всё же уговорили хёна отвезти их куда-то.       Они решили взять за ориентир случайный город, так как конечной точки не было, и знаменовалась она лишь победным воплем Хёнджина, который бы отыскал в очередном куске пейзажа что-то гениальное. Но их легковая машина была не для бездорожья, по которому их зачем-то повёл навигатор. Единственной находкой того дня было только то, что на обратном пути перед ними оказался небольшой холм с неплохим видом на Сеул. Хёнджин тут почти мурлыкал от восторга, сняв под сотню фотографий всего в округе, пока Лино не согнал его в машину с раздражённым шипением, мол, ещё до дома его везти, а завтра вставать на пратику.       Но это была не главная причина того, почему Хан хорошо запомнил это место. На подножии того холма, пока Хёнджин был всецело поглощен созиданием вида наверху, Джисон обратился к Минхо, который, уперевшись о капот бедром и скрестив руки на груди, задумчиво смотрел вверх. На небо.       — О чём думаешь?       Он не оборачивается, но Хан знает, что его услышали. Скользит ближе, обходя машину, и пристраивается напротив, бок к боку, оставляя между ними несколько сантиметров. Минхо отзывается ровным голосом спустя несколько ровных вдохов:       — Звёзды начинают появлятся.       Джисон поднимает взгляд. И правда: звёзды. Небо розовато-голубое, тёплый вечер вонзает клыки солнцу за бок, оставляя его оторванные куски на облаках, и те покрыты золотой каймой. Но даже с учётом этого здесь, за городом, первые яркие точки уже сияют.       — Ага, — отвечает Джисон.       И ему хочется спросить: ты любишь звёзды? Потом задумывается: а кому они могут не нравиться? Есть ли в мире человек, который ненавидел бы их? Глупый вопрос. Потому говорит другое:       — Расскажи мне что-то?       И Минхо, подумав, рассказывает. Джисон смотрел документальные фильмы про звёзды, так что он не узнаёт ничего нового. Если честно, это вообще ни разу не образовательное повествование, но для Хана оно гораздо более ценное, чем лекция. Потому что Лино говорит о том, что ему нравится, и в процессе этого призрак улыбки иногда касается его лица, дёргая вверх уголок губ.       Джисон готов многое отдать, чтобы Минхо чаще улыбался. В последнее время с этим бывало непросто.       Он ни разу не перебивает, не задаёт ни одного вопроса. С первых слов Джисон уловил натяжение струны, которую нельзя колебать: здесь происходит что-то большее, чем разговор о небосводе. Потому он молчит, пока Минхо рассказывает о каком-то созвездии, а потом про Млечный Путь, и заканчивает звездопадами.       Минхо редко говорит так много подряд. Хан часто, когда он это всё же делает, безотрывно на него смотрит. Заблудшие души ориентируются по полярной звезде, а он ориентируется по Минхо. Ему всё равно, когда к нему поворачиваются и ловят с поличным; он просто молчит, отклонив голову на плечо, и смотрит, не в силах насмотреться.       Он не слишком думает, когда выпаливает:       — Ты сейчас очень красивый.       Сейчас — это когда ты счастлив, заканчивает Джисон про себя. Минхо быстро моргает и отворачивается в противоположную сторону, и в едва собирающихся сумерках на фоне его чёрной косухи и бледной кожи хорошо видны поалевшие уши.       Джисон выдергивает себя из воспоминания, ведь Минхо внезапно, промолчав два квартала, отвечает:       — Сейчас — не особо хочу. Раньше такое бывало. Но теперь реальность такая, что от неё не нужно убегать.       Прерывается, чтобы включить поворотник и преодолеть перекрёсток, который требовал внимательности, учитывая обилие светофоров и дорожных знаков. Продолжает, когда они спокойно встраиваются в движение:       — Если я верно понял, что куда-то уехать — это куда-то сбежать.       — Да, — Хан кивает. — Раньше, — он обводит взглядом чужой профиль, на секунду останавливаясь, — мне постоянно хотелось этого. Когда ты в дороге — тебе не нужно ни о чём другом думать, кроме как смотреть в окно. Это приятно.       — Мне надо думать, вообще-то. Легко говорить, когда ты не водитель, — в шутку ворчит Минхо. — И вообще, где музыка сегодня?       В их поездках куда-то Джисон отвечал за выбор плейлиста, но в этот раз он и правда забыл, погрузившись в свои размышления. Он чертыхается под нос и принимается настраивать связь динамиков внутри машины и своего телефона.       — В общем, когда тебя куда-то везут, ощущение, что у тебя нет забот хотя бы ненадолго. Вот, что я хотел сказать.       — А если тебя запихнёт в багажник вор белок, перепутав тебя с ней? — старший выгибает бровь.       — Ну так большая разница, кто и куда везёт! Это имеет значение. Сейчас ведь меня никто не воровал, а ведёшь машину ты, так что почему бы мне не хотеть куда-то долго ехать? — нарочито возмущённо тараторит Хан, активно жестикулируя свободной рукой.       Минхо ухмыляется, не поворачивая головы, и Джисон понимает: в этот раз он проиграл. Один-один. Он бы театрально откинулся на сидение, изобразив обиду, но он занимается тем, чтобы таки выбрать музыку, пока снова начинает звучать включённый поворотник. А потом — несколько гудков машин вокруг сразу, и он вскидывает голову.       И именно тогда телефон сокрушительным ударом выбивает у него из руки. Вместе с ним летит на пол машины многое другое, нематериальное. Миг — и всё, на что ты надеялся, всё, чего хотел, выскальзывает из пальцев.       Всё может пойти не так в один момент. Нет, всё может в один момент рухнуть, как дженга, из которой кто-то методично доставал и доставал несущие балки, пока не совершил критическую ошибку. Или нет, хуже: все знают, чем кончится дженга, все к этому даже настойчиво двигаются. А вот он ничего не знал, не ждал и двигался вообще к другому.       Это больше похоже на выстрел. На шальную пулю, которая выстрелила из ружья, которым игрались, думая, что оно не заряжено. И как назло, именно такие пули чаще всего попадают в точку, именно в невинных руках они становятся точнейшим оружием, пока другие могут облетать критическую важную цель.       Слишком много звуков за раз оглушает его. Визг резины шин об асфальт; грохот скрючивающегося металла; хруст разбивающегося стекла; лопнула какая-то труба в подвеске; запахло каким-то то ли маслом, то ли бензином — он не разбирается. Он пристёгнут, но даже так его инерцией отшвыривает в дверь, и что-то острое проходится по лицу, что-то тёплое стекает по виску, заливается в ухо и скользит вниз, по скуле и шее.       Всё происходит за секунду, может, даже меньше.       За это мгновение в обычное время он успевает максимум моргнуть, раз — и всё наперекосяк. Щелчок пальца какого-то злорадного Бога, которому стало скучно и захотелось поиздеваться над своими марионетками.       Джисон не знает, благодаря чему он не потерял сознание, отчаянно зажмурившись и вцепившись в то, что придётся под руки. Ему кажется, что он на какое-то время оглох: в ушах только звон, сквозь который постепенно, как будто выныривая из воды, продираются остальные звуки.       Сначала это сигнальная система, вопящая на всю округу, потом какой-то людской ропот, и лишь после этого он начинает слышать себя, своё дыхание и свой пульс.       Первое, что его сознание внятно формулирует: они только что попали в аварию.       Джисон распахивает глаза, не уверенный, сколько он просидел так. Перед ним — лобовое стекло, которое теперь похоже на паутину с множеством крохотных прожилок. Чудом оно осталось на месте, но никакой видимости через него не было. Инстинктивно прислушивается к телу, но он не чувствует боли то ли от шока, то ли от адреналина, то ли от всего вместе.       Джисон застывает так на десяток секунд, глубоко вдыхая, чтобы немного прийти в себя и, как он надеется, унять головокружение.       Не помогает. Он вдыхает все эти металлические, пыльные, дымные, горелые, колючие запахи — и он ныряет в панику за доли секунд. Реальность даёт ему пощечину, приводя не в чувство, а в животный ужас. Холодный, липкий зверь прислоняется к нему, растекается по задней стороне шеи, сковывает его череп, руки, ноги, позвоночник — он дрожит. Нет, его колотит — так вернее. Если бы на него сейчас надели какие-то приборы, они все бы зашкалили со своими значениями. Он пробует вдохнуть ещё раз.       Ему никогда не было так страшно. Все прошлые страхи по сравнению с этим — ничто. Страх за свою жизнь — вот, что роднит людей, вот, что толкает их на безумие, вот, от чего все бегут. А ему уготовано быть одним из тех, кто столкнулся с ним лицом к лицу.       Джисону удаётся поднять дрожащую правую руку, которая кажется слишком уж тяжелой. Это определённо кровь, думает он, касаясь лица — до виска дотянуться не получилось. Какое-то неаккуратное движение касается, видимо, осколка — режущая боль пронзает плечо. Он вздрагивает и шипит, роняя руку.       Он вдыхает ещё раз, и ещё, прежде чем собирается с духом. Боль немного отрезвила. Он в сознании. Значит, ему нужно что-то сделать. Могут быть ещё пострадавшие, и ему нужно им как-то помочь. Он понятия не имеет, какие там законы регулируют поведение в авариях; всё, что он делает — чистый автопилот. Загвоздка в том, что взлёт и посадку всегда производят вручную, а автопилот включают тогда, когда нечего бояться, впереди ясное небо и никаких проблем. А у него проблем больше, чем он вообще может сейчас осознать: никакая мысль не поселяется его в голове, кроме ужаса; он не способен продумать не то, чтобы два шага вперёд, а даже полшага.       Потому Джисон не думает ни мгновения, когда тянется левой рукой к раненому плечу и одним движением выдергивает стекло. Оно мешает ему двигаться, а это сейчас важнее, чем небольшое кровотечение. Ему стоит сказать спасибо, если он отделается только этими царапинами. Он роняет окровавленный кусок на коврик в машине и, наконец, оборачивается.       Запах горелой резины.       Свои эмоции он уже отключил, потому Джисон не уверен, что чувствует, когда видит Минхо. Прежде, чем хоть что-то подумать, он совершает верное решение и прикладывает пальцы к чужой шее, пытаясь найти пульс. Его облегчению нет предела, когда он чувствует под подушечками биение крови, и отстегивает свой ремень. Упирается лицом в сгиб локтя, делая судорожный вдох. В голове какой-то белый шум, но истерику надо попытаться отложить на потом.       Ещё одно облегчение: сработала водительская подушка безопасности. Он перевешивается через коробку передач, упираясь здоровой рукой на чужое сидение, и она чуть ли не подкашивается в локте, когда его зрение проясняется достаточно, чтобы отделить один кусок металла от другого.       Снаружи слышен какой-то крик, но его Джисон не расшифровывает.       Левая сторона машины смята. Скорее всего, другой автомобиль влетел прямо в водительскую дверь, и та глубоко вошла в салон, держась на последних креплениях. Мозг, пусть и с трудом, но складывает два и два, получая роковую четвёрку, которой не зря опасаются многие суеверцы, — весь удар принял Минхо.       Хан, шипя от какой-то очередной боли, которую уже даже расшифровать не получается, подтягивается ближе, не уверенный, что ему дальше делать. Он пробует толкнуть дверь повреждённой рукой и быстро понимает бессмысленность этого действия: не только из-за того, что ввиду кровоточащего плеча он потерял в мышцах половину сил, но и из-за того, что с той стороны они подпёрты другой машиной. Да и места в целом мало, чтобы совершить толковое усилие.       Пахнет пылью.       Вместо этого он касается пальцами пульса с другой стороны шеи Минхо. Надо убедиться, что ему не показалось. Джисон ограничен в угле обзора, но старается не проклинать подушку, которая просто сделала своё дело. Он не находит на ощупь осколков, и молится, что никакие вены и артерии не задело там, где он не может этого увидеть со своей позиции.       Во рту так сильно отдаёт железом, что голова начинает кружиться с новой силой, и Хану, зажмурившись, приходится откинуться назад, чтобы не отключиться в самом неудобной для этого позиции. Он не вспомнит, смотрел ли Минхо в лицо, ему тогда хватало только одного:       Они живы.       Но пахнет бензином.       И это что-то с Ханом делает.       Он не понимает, кто или что действует за него, но из любого другого варианта действий он выбирает дёрнуть ручку со своей стороны, и вот эта дверь поддается, открывая ему путь наружу. Видимо, ему жизненно важно сбежать с опасного места, просто из стремления выжить. Или, наоборот, геройский порыв говорит ему о том, что в другой машине тоже человек, может, даже не один. Он без понятия, зачем и что он делает, у него действительно нет ни одной внятной причины, когда ставит ногу на асфальт.       После ещё одного напряжения раненая рука отказалась слушаться в конец. Он допинывает дверь одним движением с помощью второй ноги, после чего ему удаётся практически выползти из машины. Он хватается за плечо, надеясь как-то унять кровь, и выпрямляется.       Посреди всего этого хаоса Джисон слышит то, что давно должно было стать привычным и потеряться в бесконечном гуле вокруг, но именно сейчас оно звучит так громко, словно на весь квартал, так чуждо, что хочется от этого звука залезть под землю.       Щёлканье камеры.       Он сглатывает, вновь холодея, но поднимает широко открытые глаза. Олень в свете фар ему бы позавидовал. Да, другая машина впечаталась в дверь. Это он уже понял. Он видит водителя, и, судя по всему, это единственный человек внутри. Видит разбросанные по асфальту куски обшивки разного размера, видит какую-то жидкость, вытекающую из-под чужого бампера, видит толпу людей и кучу машин, скопившихся вокруг аварии в беспокойном ожидании. Словно муравьи, ходящие кругами вокруг особенно крупной палки, не зная, куда им теперь двигаться, они суетливо проворачивают колёса то туда, то обратно — их автомобили эффектно столкнулись прямо на самой середине перекрёстка. Не произошло никакой катастрофы вселенского масштаба, задело только их машины и, кажется, больше никто не пострадал; скорее всего, эту ситуацию звёзды, на которые он недавно смотрел, сравнивая свои проблемы с ними, даже не заметят.       Тут его ноги подкашиваются.       Он не успевает выбросить для опоры неповреждённую руку, и весь вес его тела, когда он падает на колени, заваливась вперёд, приходится на распрямлённую правую. Вспышка режущей боли пронзает всю конечность от лопатки до кончиков пальцев, и он, не сдержавшись, вскрикивает. Он оборачивается, и видит, что белый рукав рубашки стал тёмно-алым.       Нет, Джисон ни о чём не думает. Позже ему расскажут, что в тот момент его сознание было занято выживанием. Что он сделал даже больше, чем должен был, чем вообще может большинство людей в такой ситуации. Джисон не знает, как сказать о том, что всё сделали его руки и ноги самостоятельно, и он тут вообще ни при чём. Он даже не знает, зачем вышел из машины — ему просто нужно было это, хотя сейчас он думает, что комфортнее было бы потерять сознание в ней, чем на асфальте.       Когда перед глазами стремительно собирается темнота в унисон собирающимися под ним каплями крови, падающими то с подбородка, то с плеча, одна ясная мысль угасающем сознании всё же проносится:       — Минхо, — сорванным шёпотом.       И — всё.

* * *

      Отблесками света в нём проносится всё, что произошло незадолго до этого. Отблеск — одеяло Минхо, в котором запутались его ноги. Отблеск — жареный хлеб. Отблеск — смешная, качающая головой кошка в машине. Словно подбирая с пола осколки памяти, Джисон на коленях заглядывает в них в поисках того, в какой момент он совершил ошибку; в какой момент ему нужно было что-то сделать, чтобы это всё предотвратить. Но, собрав их все в руках, он вместо ответа складывает зеркало.       Он отшатывается, и всё летит вниз.

* * *

      Один врач что-то кричит другому, они проверяют его зрачки, заставляют считать пальцы. Говорят вспоминать своё имя. Он, как полный дурак, отвечает:       — Минхо.       Всё внутри, кроме водителя, переглядывается. Видимо, они его знают, и лишь один догадывается до сути, какой-то мужчина средних лет. В противовес ревущей сирене и скорости, на которой машина несётся вперёд, от которой то и дело покачивается трубка катетера, который успели на него налепить, он звучит так спокойно, когда наклоняется:       — Он в другой машине. Мы едем в больницу. С вами всё будет хорошо.       Успокаивающе, надежно, как будто он — глаз бури, полный штиль в центре апокалипсиса, пока вокруг бушует бешеный ветер. Джисон думает: да чтобы я был таким спокойным, когда вокруг меня всё только что рушилось. Он в каком-то полусне: кажется, в него влили что-то, что не позволяет ему чувствовать боль и шок, потому тянется рукой вперёд, и врач её перехватывает.       — Всё в порядке. С тобой всё будет хорошо, жизненно важные органы не задеты.       Какие-какие органы? Врач, хоть и казался ангелом с небес, не совсем учёл состояние Джисона, но продолжал рассказывать, понемногу укладывая руку назад. В любом случае, это было неважно, потому что на Хана действовал сам голос, а не суть того, что он произносит. Возможно, на него так влияло обезболивающее, возможно, он немного сошёл с ума от пережитого стресса, но слова врача, хоть и не складывались у него ни в какой образ, текли через него, как тёплая вода: хочется стоять в ней и стоять. Или лежать, учитывая его текущее положение.       — Ты ударился виском, но ты, парень, счастливчик. Немного не туда — и либо оглох бы на ухо, либо вообще... Не будем об этом. Тебе повезло, слышишь? — сознание на этом начинает от него ускользать, и уже неясно, что ему говорят. — Отделался резаной раной, но это заживёт, будешь как... Я тебе потом выпишу рекомендации... Всё пройдёт, ладно? Тебе... Даже вывиха не получил. Тебе повезло, правда. Перевязки, — какой-то набор слов. — Мы уже всё вытащили... Только на перевязки. Нравится... Тебе можно. Отдыхай. Всё уже закончилось.       Всё уже закончилось.       Джисон распахивает глаза снова, вырываясь из дымки лекарств. Он прослушал абсолютно всё, но эта фраза выдернула его из дремоты, как рыбу выдергивает на берег крючком. Он резко поворачивает голову, отчего та раскалывается даже сквозь действие препаратов:       — А он? — задохнувшись на секунду. Хан уже увидел, что врач его хорошо понимает, так что не уточняет. У Джисона наверняка какой-то безумный взгляд, но беспокоиться ему об этом не приходится. Врачи, наверное, видели безумие и похуже, он ещё — так, цветочек.       Мужчина улыбается сквозь маску: это видно по морщинам в уголках глаз.       — С ним всё будет хорошо. Отдыхай.       Вместо ответа Хан тянется здоровой рукой к вставленной в него игле, и врач хватает его за запястье. Это обжигает: это не та рука, которую он хотел бы на себе сейчас видеть. Джисон вырывается со всей своей вялой силой, но он не ровня крепко сложенному и, что важнее, пребывающему в гораздо более собранном состоянии человеку.       — Мне нужно к нему, — выдавливает Хан. Горечь копится в груди, уже подталкивая к горлу ком слёз. Он начинает с шёпота, который переходит в крик: — Это неправильно. Это не должно было случиться. Это всё неправильно!       Он кричал что-то ещё, но каждое следующее слово вдруг даётся труднее прошлого. Боль не физическая — боль, идущая изнутри, слепит его, проносится белой вспышкой, и он не знает, как её выместить. Она точная и безудержная, словно хлыст, и метко бьёт в каждую его составляющую. Невозможно говорить, когда так больно, только выть; вот, в чём дело. Он ощущает себя птицей, которую поразил охотник, и теперь он с подбитым крылом — подбитой рукой — вынужден падать вниз, где его подберут собаки.       Только вот ни в чём не повинные птицы падают красиво, отчаянно пытаясь взлететь даже с пробитой костью, и даже в их распростёртых телах, до последнего боровшихся, есть какое-то изящество; а он, по своему скромному мнению, падает уродливо. Падает под последствием своих же действий, думает он, и ладно, падай один, так он утянул и других.       Он судорожно вдыхает, и машина погружается в подобие тишины, пока он переводит дыхание. Врачи не двигаются, наблюдая за ним. Лишь мужчина около него, напрягшись всем телом, словно готовится к броску, чутко следит за его руками — не потянутся ли они снова вырывать катетер из локтевого сгиба. Но Джисона, и без того вымотанного этой вспышкой, это уже не интересует.       Ввели бы ему этих лекарств побольше, чтобы он проспал несколько лет, а то и не проснулся вовсе — вот, о чём он размышляет, пока его пожирают вина и боль, и это единственные оставшиеся в нём чувства, когда он закрывает глаза.