cat trap

      Это всё похоже на страшный сон, от которого не получается проснуться. Он читал, что нужно делать в таких ситуациях: кричать, моргать, дать себе пощёчину, попытаться осознать свои пальцы… На третьем шаге его остановила какая-то молодая девушка, видимо, она проходит обучение в больнице, потому что на вид она ещё студентка. Ну, зато ей будет, что написать в свой отчёт по практике, думает Джисон.       Его пребывание и с ней, и в целом в приёмном отделении длится буквально несколько минут. Он не уверен, какие юридические формальности позволяют регистрирующей его женщине сразу направить его в личную палату и развести тот ещё переполох. От каких-то лекарств, видимо, успокаивающих — врачи в машине скорой всё же перестраховались — всё ощущается странно, сквозь пелену, движения распадаются ещё на этапе планирования. То путается рука с ногой, то забывается рана в плече и хочется им пошевелить, то, поёжившись от чего-то, он тревожит порез на виске. Если бы Хана попросили вспомнить, каким путём и какими руками он оказался здесь, в какой-то просторной комнате, которую, если постараться, можно было бы принять за обычную жилую студию, добавь сюда шкаф и кухню, он бы ни за что не вспомнил.       Тут всё каких-то приглушённых древесных тонов, врачи суетятся вокруг — усаживают, помогают наполовину снять рубашку, ткань рукава которой стала жёсткой от крови, суетятся, сосредоточившись с правой стороны. В машине скорой ему уже наложили швы, рана, если честно, оказалась не особо серьёзной. Теперь только повторно осматривают, меняют повязку и касаются, касаются, касаются. Джисону хочется отстраниться, но он вынуждает себя думать, что ему делают макияж стилисты, и именно поэтому кто-то осторожно держит его скулу, наклоняя голову, пока проверяет порез на виске.       — Кровь везде остановилась, — говорит один из них в сторону, а после вновь поворачивается к нему. — Господин, нам ещё нужно провести дополнительное обследование, чтобы убедиться, что нет никаких внутренних повреждений.       Джисон бросает взгляд в окно. Солнечный день. Небольшой ветер. Возможны проблемы то ли с атмосферным давлением, то ли с магнитными бурями. Его веки приподнимаются, и он отшатывается от чужих ладоней.       — Не надо.       Твёрдости ему в голосе сейчас сильно не хватает, более того — звучит он откровенно помято и жалко, упирая взгляд в пол, сжимая целой рукой одеяло на неподходящей к больничной атмосфере слишком уж комфортной кровати и щурясь от ярко-белого халата, вдруг возникшего перед ним. Ему в ответ объясняют мягко, как ребёнку, даже немного наклонившись:       — Господин, но от этого зависит ваше здоровье.       Перед ним возникают новые руки, протягивающие чистую рубашку и, видимо, что-то ещё сразу комплектом к ней. Ладно, на это он может согласиться — ещё раз этот рукав коснётся его кожи, и ему точно станет окончательно дурно. Джисон качает головой в ответ на слова врача, параллельно принимая левой рукой стопку выглаженной одежды.       — Всё в порядке, — он кусает губу, не зная, как нормально сформулировать то, что хочет сказать, чтобы никого не обидеть. Продолжает более уверенно, но тело его выдаёт — кисть бессильно падает на колени: — Вы можете меня оставить, пожалуйста?       Суета вокруг резко прекращается, все переглядываются. Он чувствует, как они колеблются между тем, чтобы исполнять желания важного клиента, и тем, чтобы исполнить свою работу. Не желая подкидывать врачам моральную дилемму, Джисон пробует снова, все ещё шатаясь на каких-то словах и сканируя взглядом свои подрагивающие пальцы на чистой рубашке. Сердце колотится в испуге, почти запрыгивая в горло, как будто он делает что-то неладное, но ему не нужны обследования. Ему нужно куда-то сбежать.       — Я подпишу письменный отказ. Выпишите меня хоть сейчас.       Этого должно быть достаточно, верно? Ему нужно сбежать. Да, определенно, всенепременно — нужно. Очень нужно. Если он не окажется снаружи прямо сейчас, то вышибет тут окно, наверное. Нет, тут окно вышибать не надо — этих людей в этом и обвинят. Надо попросить вколоть ему что-то ещё? Это нормально вообще, что он об этом думает? Надо бежать, надо куда-то деться, хочется даже под эту кровать залезть, или, нет, на потолок, нужно — он снова сжимает пальцы на ткани, вдох проходит поверхностно, по касательной к лёгким, нужно сделать ещё несколько подряд, чтобы как-то компенсировать их ничтожность — нужно перемотать весь день заново.       Дверь распахивается, врачи синхронно оборачиваются. Джисона бы начала забавлять их сработанность даже в реакциях на события, если бы не вся остальная ситуация и в целом то, что ему явно не до смеха. Но его бешеный поток мыслей подобен бушующей реке, на которую вдруг уронили огромный валун, перерубив её течение:       — Джисон-а.       Он вскидывает голову. Чан уже у кровати, ныряет в его взгляд, отцовским мастерством выуживает из него всё постороннее, всё мечущееся в нём тёмными склизкими кусками посреди мутной воды, вбивает слова:       — Замри. Просто замри, — склоняется ниже и хватает его в объятия, как будто ловит его в падении. — Хватит думать. Посиди спокойно.       Да как можно просто замереть? Как не думать? Джисон жмурится, но хватается за чужую чёрную толстовку, игнорируя вспышку в плече, и сдавленно вдыхает-выдыхает. Он не уверен, что ему сейчас стоит плакать — голова и так кругом. И как-то тянет в груди. И отдаётся в уши пульсом. Сдавливает трахею. Он прислушивается к чужому сердцу, к дыханию.       — Плечи расслабь. И челюсть, — бормочет Чан ему в шею.       Джисон в другое время фыркнул бы с возмущением от напоминаний, но сейчас вообще нет желания.       Он послушно делает то, что говорят, потеряв запал сопротивляться. Даёт уйти напряжению из лица, из рук, из спины и безвольно обмякает, упираясь плечом в Чана и глотая полувсхлип-полувыдох.       Специалисты решают тактично удалиться, но Джисон думает, что им лучше бы сейчас искать бумаги для отказа, если они не для этого ушли, иначе его донельзя хрупкое душевное спокойствие всё же погибнет именно сегодня.       Старший молчит с минуту, проводя руками то по лопаткам, то по затылку, и дай ему волю — наверняка со всех сторон бы обвёл пальцами. Он ничего не говорит, но Джисон слышит его мысли, видел его таким уже не раз — перепугался. Надо убедиться, что не сломался на куски, не исчез.       Его пронзает уколом вины. Зубы стискиваются сами собой, и от этого отдаёт болью в виски, особенно в правый, но это все ещё ничто по сравнению с кусающей его изнутри болью в сердце.       — Джисон-а, — начинает Чан тихо, — там ещё полиция. Будут допрашивать.       Джисон отстраняется, обводит взглядом другого. Тошно: вчера был такой расслабленный и довольный, а теперь опять, опять эта железная твёрдость в глазах, каменно-напряжённые скулы, бесконечная усталость в плечах, на которые скинули очередной груз. Волосы растрёпаны, на нём только случайная толстовка и не менее случайные джинсы, но куча незримого тянется за ним следом — ворох бумаг и срочных телефонных звонков, которые уже стали неотделимой частью, просто иногда они раздражают больше или меньше. Сегодня, наверное, ужасно раздражали. Сегодня ведь суббота. Суббота же?       — Сегодня суббота?       Черты лица Чана смягчаются.       — Да. Ты помнишь вообще, что случилось? Наверное, с этого надо начинать. Ты услышал про полицию или нет? — Чан начинает торопиться, голос суетливый, но усталый, потерянный. Голос человека, механически выполняющего задачу, но механически не от равнодушия, а от ужаса. Сегодня суббота. Так что Джисон всё прекрасно услышал, но услышать — не понять, и он просто кивает пару раз в толстовку. Не понятно, на какой из всех вопросов он отвечает, и старший вздыхает, зарывается одной рукой в свои волосы. Пробует ещё раз, помягче:       — Ты как себя чувствуешь?       — Хреново, — его едва слышно, но Чану хватает.       И тут возникает мысль. Он забывает, о чём вообще был разговор секунду назад — всё остальное в голове заглушается. Похоже на звон колокола, на который инстинктивно оборачиваются люди и перестают говорить на несколько мгновений, погружая улицу в тишину.       Он не уверен, ко всем ли новостям он морально готов, но навязчивая идея сильнее страха. Если он не узнает, то правда вскочит с места. В него уже не вставлены никакие трубки, Чан — ну, он постарается с ним справиться, даже если придётся подраться на полу, и его оценка рисков сильно страдает, но разуму точно до этого нет дела. Выдавливает с опаской, как будто ходит по кругу, хотя ясно видит цель:       — Так… — пара секунд. — Что с Минхо?       — Не пускают, — честно и быстро отвечает старший и вздыхает, явно готовый к этому вопросу. Мышцы у него всё равно напрягаются. — Меня не допустили и не рассказали ничего, там было не до меня.       — Значит, с ним что-то плохое? — шепчет Джисон, под конец спотыкаясь, и почти ощущает новый виток паники. Он весь застывает в ожидании удара, нет, приговора, но Чан отвечает расплывчато:       — Не нужно сразу предполагать худшее, Джи. Не сомневайся в нём, ладно? Всё, что я знаю — нас не пустят ещё сутки. Не смей себе ничего придумывать.       Джисон решительно отстраняется. Это было зря — его как будто заносит, он сделал бы изящную кривую с падением на спину, если бы не Чан, успевший схватить его за здоровое плечо. Но его не остановить даже этим, в груди обжигает, когда он произносит, наконец-то смотря прямо в чужие глаза:       — Хён, я, вроде бы, под каким-то лекарством, но я соображаю. Не неси херни, — сдвигает брови, цедит, теряя всякую дрожь в голосе: — Сутки не пускают, когда человек в опасном состоянии.       Чан, на секунду поражённый вспышкой, несколько раз моргает, но ослабляет хватку. Джисон вряд ли выглядит угрожающе: повязки на плече и на виске, частичное безумие на лице, рубашка только на половине тела — удивительно, как их всё ещё ничего не смущает, особенно тогда, когда он скидывает её до конца резким движением, игнорируя взвывшее плечо. Он накидывает на себя то, что принесла медсестра, игнорируя вопросительные жесты Чана, которые хотели помочь с этим, но в итоге старший смиряется и просто упирается в чужие колени, на которых все ещё синие джинсы с каплями крови, и наблюдает.       Скорость разворачивающихся действий и количество причастных лиц росло в геометрической прогрессии. Если он не может этому помешать — остаётся использовать это для себя.       — Веди сюда полицию. И всех остальных. И если они ничего не скажут мне — я отсюда вылезу хоть через вентиляцию и найду его сам. Я серьёзно.       Джисон редко когда так открыто ему противостоит в последние годы. Это было что-то, что он почти забыл, но, видимо, в решительные моменты сознание много чего вспоминает. Лидер склоняет голову, делая вдох, и в итоге, несколько секунд покачавшись между разными мыслями, кивает, не решаясь спорить с таким Джисоном. Как минимум — бесполезно, как максимум — он не до конца уверен, какой из своих безумных планов младший воплотит в жизнь, если не дать ему в нынешнем состоянии того, чего он хочет. Да и хотят-то они одного и того же, и это очевидно; Чан готов поклясться, что все эти сутки готов просидеть под дверью в палату, если это что-то ему даст.       Пока лидер решает какие-то формальности снаружи, где раздаётся несколько голосов сразу, Джисон левой рукой расправляется с пуговицами выданной рубашки. Он не уверен, куда деть окровавленную, раз её не успели забрать медсестры, потому складывает её на подушке. По коже проходят мурашки, когда он неловко поднимает руку, вздрогнув из-за прикосновения к рукаву. Вне подъёмов гнева терпеть режущее ощущение в плече было тяжело, так что, хотя бы не при чужих глазах, он может себя немного поберечь. И ему точно, определённо было с этого плохо. Мысли, словно рой пчёл, вновь наполняли голову: почему он здесь, а другой за закрытыми дверями?       Нет, он не заслуживал ни врачей, ни даже чистой одежды, но его не поймут, откажись он её надевать. Ходить бы на всю жизнь с этим алым клеймом — хороший концепт. Он и сам себя не понимает. Наверное, это уже слишком.       Нет, не слишком. Почему он позволяет себе ограждаться от этой мелочной травмы, когда другого, может, оперируют? Реанимируют? Замирает на секунду. А что, если будет кома? Смерть? Вдох застревает в горле, как будто его нужно сглатывать, чтобы донести его вниз. Это кажется невозможным, чужеродным. Жизнь без Минхо просто не существует по определению, так что если бы это случилось — мир бы уже попросту остановился, потому что без главного героя сюжет не может продолжаться. Даже в его собственной жизни Минхо занимал в крови, голове и сердце места гораздо больше, чем сам Джисон, так что, да, всё бы уже давно перестало вращаться.       Джисон вполне может представить мир, где умрёт он. Но мир, где с Минхо произойдёт что-то такое, даже не обязательно смерть, чтобы он перестал улыбаться другим, носить с собой еду для котов и выступать на сцене с такой энергией, что Джисона иногда подводят колени — такое разве возможно?       Он держит застывшую руку на последней из пуговиц у горла, когда в палате появляются новые лица. Он оборачивается и с места, но приветствует поклоном, наконец-то вспомнив о манерах. Видит полицейского и человека в строгом костюме с серым портфелем, лицо которого кажется знакомым. От таких серьёзных людей в непосредственной близости от него Джисон обычно начинает нервничать, и сейчас исключения не происходит, но рядом оказывается Чан, сквозящий каким-то спокойствием даже сквозь общую нервозность происходящего. Видимо, в их визите есть что-то хорошее, раз он не ощерился иглами. Если Чан недоволен, то это легко заметить.       — Добрый день, — говорит полицейский, отвечая поклоном, и мужчина в костюме делает то же самое. Джисону надо напоминать себе, что сейчас день, если честно. Он как будто застыл в симуляции этого, и день теперь будет бесконечным, так что нужно вручную переводить часы и ложиться спать даже при солнце в зените, ведь луна больше никогда не появится.       Как только человек-портфель начинает говорить, он сразу вспоминает, почему он его помнит.       — Меня зовут Ким Сонхён, я представляю ваши права. Мы иногда встречаемся на юридических переговорах, но обычно я действую от лица всей группы, а не отдельно взятых артистов. Сегодня ситуация распорядилась так, что присутствовать при допросе буду я, если вы, конечно, не возражаете.       Джисон криво, едва видно улыбается на одну сторону, скорее слабая ухмылка. Сонхёну лет тридцать, но он, что называется, рождён для своего дела и уже давно плавал среди акул, сменив своего предшественника ещё несколько камбэков назад. На его лице всегда были профессиональные безмятежность и безразличие, и со временем Хану казалось, что этот человек эмоционален только во время споров о важных документах, а в остальное время просто сохраняет энергию. Что Джисона в нём всегда восхищало — так это его способность наперёд предугадывать ход диалога, что не раз позволяло им перевесить ситуацию в свою пользу, и в целом — Сонхён никогда не разочаровывал, когда дело касалось срочности и требовалось решить всё здесь и сейчас. Угловатая бледность, худощавость, но под сантиметр остриженные волосы придавали ему дерзость, которая полностью раскрывалась только в момент азарта, но Джисон не сказал бы, что Сонхён излишне увлекается. Вернее сказать, что он берёт своё напором, и чем дальше — тем он инициативнее. Особенно хорошо с ним взаимодействовал, по понятным причинам, Чан, так что Джисон не удивлён тем, что лидер немного расслабился.       В общем, возражать он не мог.       — Мы уже поговорили с господином… — Сонхён делает едва заметную паузу, давая шанс полицейскому представиться самому, но тон, с которым он ведёт диалог, ясно давал понять, что сейчас он в нём главенствует.       — Кан Ханыль, — тот пользуется возможностью, но ни в его позе, ни в его мимике Джисон не находит напряжения по этому поводу. Голос хрипловатый, видимо, курит, но препираний у них нет — расслабленный. Сонхён вежливо кивает, продолжает своим фирменным официальным голосом, который приберегает для своих выигрышных заявлений — внешне формальных, но на деле с затаённым внутри триумфом:       — Могу сказать, что вашей вины в произошедшем нет. Изучив записи с камер видеонаблюдения, мы можем с уверенностью заявить, что причиной аварии стали действия водителя, управлявшего вторым автомобилем. По предварительному заключению, которое мы сделали, поговорив с медицинской бригадой, виновник аварии был не в состоянии управлять транспортным средством — либо алкогольное или наркотическое опьянение, либо плохое самочувствие, либо другая причина, для этого нам нужно дождаться полноценной экспертизы. Но за вашим автомобилем не было обнаружено никаких нарушений.       Сонхён, ровным тоном огласив это всё, немного приопустил подбородок, дав понять, что на данный момент закончил. Ханыль прокашливается, прежде чем продолжить.       — Вопросов к вам по этому поводу всего два, но они нужны для формальностей. Скажите: кто был за рулём и не происходило ли в машине ничего, что могло повлечь за собой аварию?       Джисон моргает несколько раз, обдумывая всё это. Слишком много информации для него за раз в этом не самом продуктивном его состоянии. Он встряхивает головой, надеясь, что от этого что-то внутри встанет на свои места. Подтекст этого жеста не укрывается только от Чана, так что он перенимает инициативу.       — У него нет водительских прав, и…       — И я с ним говорил. Пока мы ехали, я, наверное, отвлёк его разговором. Это моя вина?       Все три взгляда обращаются на него. Джисон с трудом выдерживает их все, но заставляет себя не скрываться от них. Он задаёт этот вопрос сразу всем: Сонхёну, чтобы знать, какие последствия будут у них перед агентством, Ханылю, чтобы знать, не могла ли его пустая болтовня совершить непоправимое, и Чану — обо всём сразу.       — Даже если вы говорили с господином Минхо — никаких правил дорожного движения он не нарушил, — спокойно отвечает Ханыль. Джисон присматривается к нему, ища на лице ложь, но находит только бескрайнюю усталость, от которой он даже немного робеет. Так всегда робеют, когда смотрят в лицо бессонному труду. Интересно, с чем борется этот человек?..       Сонхён и Чан лишь переглядываются, прежде чем юрист возвращается к Джисону:       — Не нужно себя бичевать. Это может быть как авария по неосторожности второго водителя, так и целиком и полностью несчастный случай. Сегодня повышенное давление, так что мы не исключаем этой версии. Но вы тут точно ни при чём.       Значит, всё же давление. Джисон кусает щёку изнутри на секунду. Он старается быть учтивым, но слон в комнате становится всё больше. Благо, долго ждать подходящего момента спросить ему не приходится.       — Пока это всё, — заключает полицейский. — Если нет ко мне вопросов по поводу дела, то я пойду. Личные вещи, которые будут найдены в машине, передадут в течение дня вашей команде. Так настояли ваши юристы, так что вопросы можете задать им.       Ханыль откланивается, после чего остальные прощаются с ним. Джисон поёживается, поводя целым плечом. Этот человек ощущается синонимом смирения, и это не слишком его вдохновляло. Либо Сонхён умудрился за их короткую беседу забрать всю инициативу себе, либо этот человек и так не имел никаких сил на то, чтобы спорить с компанией — пожалуй, истину уже не узнать.       Как только дверь закрывается, Сонхён щёлкает замком на портфеле, делает шаг ближе и без особых церемоний кладёт его на кровать. Юрист привычным движением выуживает из пачек документов тёмно-красный блокнот, пожалуй, самую яркую вещь в его образе, и листает до середины. Пока мужчина перебирает страницы, просматривая их по одной, Джисон подаёт голос. Он чувствует себя заевшей пластинкой, но не может ничего с собой сделать:       — У вас есть информация о Минхо?       — Естественно, — говорит Сонхён, будто это что-то элементарное. Конечно, у него всё готово наперёд. — У меня ещё нет официального заключения, но я поговорил с врачом, — Чан непонимающе поднимает бровь. — У меня свои методы, — быстро отвечает Сонхён на немой вопрос другим, более тёмным тоном, и Джисон вроде и благодарен, а вроде и испуган. — В общем…       Без Ханыля он гораздо более расслаблен: поворачивается на пятках дорогих туфель и без спросу усаживается на кровать. Хоть это никак и не беспокоит Джисона физически, он внутренне отмечает: хорошо, что этот человек на их стороне. У него не хватило бы никакой выдержки играть против того, кто так решительно захватывает чужую территорию и буквально, и переносно. В любом случае, Джисон склоняется ближе: напряжение натягивается в нём тетивой, готовое выстрелить стрелой.       — Он в отделении торакальной хирургии.       — Это ведь лёгкие? — слово очень знакомое, но он не до конца помнит его суть, потому хмурится.       — Вся грудная клетка. Давайте буду краток, тут информация, которая требует чётких слов. Самое серьёзное — перелом восьмого и девятого ребра с левой стороны. Остальное — царапины и ушибы. Понимаете меня?       Сонхёну не нужен ответ: когда он поднимает взгляд, бледность лиц обоих его клиентов говорит сама за себя.       Джисон настолько сильно сжимает ткань одеяла, что белеют костяшки. Два наиболее широких ребра. Он холодеет, не в силах прекратить смотреть куда-то вперёд, сквозь Сонхёна, слишком живо представляя всё то плохое, что это сулит, — слева ведь сердце, а под рёбрами легкие, а ещё есть мышцы, диафрагма, Джисон в курсе, он певец, и он знает, как это всё связано и почему им нельзя, ну нельзя ничего из этого травмировать. Когда ты поёшь — ты дышишь, вдох, выдох, мышцы напрягаются и расслабляются, опора, вибрато, рёбра раздвигаются и сдвигаются, рёбра…       А танец? Рёбра — к плечам, рёбра — к рукам, сильный шаг — отдача в рёбра, волна — в рёбра, поворот — рёбра, прогнуться в спине — рёбра. Он неверяще хватается за бок, делает глубокий вдох на пробу — двигаются.       — Продолжай, — просит Чан негромко.       — Вас туда не пускают, потому что им надо удостовериться, что лёгкие, сердце и всё прочее не пострадало. Что не надо проводить операцию и так далее. А потом, скрывать не буду, если даже его не прооперируют — первые пару дней, дай Бог, чтоб не больше, он проведёт под тяжелыми обезболивающими, не помогут обычные — в ход пойдут наркотические. Ясна ситуация? Никого к нему не пустят, даже его маму, извините за выражение.       У Джисона перед глазами всё то ли плывёт, то ли темнеет, то ли всё разом. Он даже не на ногах, даже не в машине, но его будто переехало второй раз, выкинуло через лобовое — слишком сильный удар реальности. Его воображение живо иллюстрирует каждое слово, а сознание услужливо подсказывает — это ты его позвал.       В такие моменты он всегда неосознанно отстраняется. Если что-то настолько тяжело принять, значит, необязательно считать это вообще реальным. Но сейчас он напоминает себе: твоя вина. Это произошло, и это твоя вина. Сонхён что-то ещё говорит, а, может, это вообще Чан, но главное он уже понял: у Минхо сломаны рёбра, и на них всё стоит в их карьере. Даже не в ногах — со сломанной ногой ты можешь хотя бы петь. А со сломанными рёбрами ты не можешь даже смеяться. Что уж там, дышать проблемно.       Он зажмуривается, роняет голову вниз — как будто кусками от него что-то отрывают, так что держать все мышцы в фокусе тяжело. Есть вообще предел человеческой боли? Потому что каждый раз за эти сутки, когда ему думается, что хуже уже не будет, жизнь ему напоминает — будет. Ещё как будет. У него нет возможностей впасть в слезливую истерику — красные нити, которые до этого тянули его вперёд, теперь рвут его во все стороны, и плакать по сравнению с этим кажется вообще пустяком. Есть стадия намного больнее — оцепенение.       Он сжимает ладонь на боку, впивается пальцами во впадины, опять вдыхает, чувствуя натяжение мышц. Пытается представить там сломанную кость — не представляется. Некоторые вещи настолько огромны, что не осознаются мозгом, вспоминает Джисон.       — Ты в порядке? — продирается сквозь пелену упавший голос Чана прямо над ухом. Джисон даже не двигается:       — Ты ведь понимаешь, что это значит, — шепчет сквозь тиски собственных белых лезвий, насмешливо пляшущих под пальцами, и он уверен, что от этого у него кровоточит сам голос.       — Мне очень жаль, — Сонхёну, судя по интонации, и правда жаль смотреть на эту сцену, но у него слишком плотный график. — Есть ещё несколько вещей, которые нам надо обсудить прямо сейчас. Следующая по приоритету, — он обращается больше к Чану, чем к разваливающемуся с каждым вдохом Джисону, — состоит в том, что аварию засняли. И эти фото уже в сети.       Точно. Щёлканье камер. Звук затвора.       — Дай мне телефон, — резко говорит он Чану, оборачиваясь через плечо. Старший открывает рот, чтобы ответить отказом, но удушающая боль в глазах Джисона точно с ним что-то делает, так что он мгновенно сдаётся и протягивает ему разблокированный смартфон. Он почти что выхватывает его, заходит в первую попавшуюся соцсеть, набирает какие-то ключевые слова в поиск — не по всем буквам вообще попадает. Но интернет знает, что ему нужно: пестрящие заголовки, тысячи репостов, лайков, комментариев. Сфотографировать что-то успели буквально несколько человек; Джисон не исключает, что они сделали это, даже не узнав его поначалу, но теперь это почему-то везде. Где-то краем глаза он видит просьбы людей ничего не распространять, но, увы, их голоса тонули в общем хоре паники.       Момент, когда он выходит из машины, есть сразу с двух ракурсов. И на одном из них он выглядит, как чертов герой сериала — невредимое лицо, почти красиво стекающая по скуле кровь, олений взгляд, зажатое другой рукой плечо, но какой кадр! Он жмурится, передавая телефон обратно за спину, и вздыхает.       Радует, что говорят только о нём. Он всмотрелся: ни на одной из фотографий не видно Минхо. Но рано или поздно компании придётся сделать заявление, придётся сказать, что публика не увидит его как минимум несколько недель, как максимум — он без понятия, не интересовался, сколько срастаются кости, как-то повода не было. Ему придётся что-то написать фанатам, которые с ума сходят, и при первой же возможности его спросят, что вообще произошло, спросят, как там Минхо. От одного только представления, как этот вопрос задают ему на фанколле, Джисона правда начинает мутить, мутить до головокружения, до кома за языком.       У них ведь скоро камбэк.       — Я полный идиот, Чан.