Хитрая игра

Мэтт Я опаздываю. Очень, очень сильно опаздываю. Ноа уже в костюме и готов к благотворительному вечеру, когда я добираюсь до его дома. – Пробки были ужасные, – жалуюсь я, заходя в его дом. – Кто-то хотел посмотреть квартиру, потом опоздал, что задержало меня, и... - Я бросаю спортивную сумку на пол, торопясь поцеловать Ноа. – Стой. - Ноа отступает, прежде чем я успеваю коснуться его губ. – Твоя борода. Или... отсутствие бороды. Я пожимаю плечами. – Решил, что должен выглядеть прилично или что-то в этом роде. - Мои щеки чувствуют себя голыми, но они теплеют при виде Ноа в смокинге. Он выглядит абсолютно потрясающе. Я прижимаю его к стене рядом с лестницей в прихожей и заставляю свой язык проникнуть в его рот. – У нас нет времени, – говорит он, но продолжает меня целовать. – Глупые люди, – ворчу я. – Они даже не купили квартиру. Мне нужно снять напряжение. Я не видел тебя целую вечность. Три дня – это вечность, правда? – Уверен, ты можешь продержаться несколько часов без прикосновений ко мне. – Не уверен, что это так. - Черт, я бы согласился даже на то, чтобы заняться этим прямо здесь, в прихожей. – Ну, придется, потому что в любую минуту... Раздается стук в дверь позади нас, и я отступаю как раз вовремя, чтобы Дэймон и Мэддокс вошли в дверь в смокингах. Не удивительно, что Дэймон тоже приглашен. Хотя я не уверен, связано ли это с тем, что он представляет меня и получает почти столько же внимания, сколько я, или с тем, что он решил следить за мной и Ноа. Скорее всего, последнее. Если мы с Ноа все испортим, это поставит под угрозу не только мою карьеру, но и карьеру Дэймона. Если копнуть глубже, это может даже поставить под угрозу кампанию отца Ноа. Без давления. – Вы еще не готовы? – спрашивает Дэймон. – Что выдало, капитан Очевидность? – говорит Ноа. – Я могу быть готов через десять минут, – говорю я и бегу наверх. – Где мой костюм? – кричу я. – В моей комнате, – отвечает Ноа. Интересно, будет ли у Дэймона что-то сказать по этому поводу. Через пятнадцать минут мы уже выходим из дома. По дороге в Плазу нервы и тревога сидят в глубине моего желудка. Сегодня вечером я должен быть на высоте, и это всегда заставляет меня нервничать. Я должен притворяться, что моя карьера не летит в пропасть, что я полностью счастлив и не думаю о пугающей возможности того, что футбол для меня закончился. Я провожу потной ладонью по ноге, но Ноа берет ее. Молча, он проводит большим пальцем по моей руке, и ему не нужно говорить, чтобы дать понять, что он рядом. Ему не нужно меня успокаивать, это не его обязанность, но это его не останавливает. Как только мы оказываемся на красной дорожке, Ноа работает с прессой так, будто быть в центре внимания – для него обычное дело. Он ведет себя непринужденно, и его обаятельная улыбка не исчезает. Я уверен, что выгляжу как олень в свете фар. Это не папарацци. Это настоящие профессиональные представители прессы. Мои ладони все еще потеют, но Ноа этого не замечает. Он только крепче держит меня за руку, и это помогает мне справиться. Как только мы зашли внутрь, Дэймон подводит меня к моему пиар-менеджеру, который начинает знакомить меня с людьми, которых я, вероятно, должен знать, но не знаю. Они смотрят на меня так, будто я худший гей на свете. Один из них, парень по имени Нил, является главой Национальной ЛГБТК-сети, которая организует это мероприятие, так что, оглядываясь назад, я действительно должен был знать его. – Мы так рады, что вы смогли прийти сегодня вечером, – говорит он. – Ваше присутствие здесь, ваша поддержка… – Спасибо за приглашение. Я понимаю, что для меня большая честь быть признанным и оценённым на таком мероприятии, но к нам начинают подходить всё больше людей, и я чувствую себя как на сцене под прожекторами. – Каково это – быть первым открытым игроком в НФЛ? – спрашивает женщина. – Эм, я не знаю. Технически я сейчас не являюсь частью лиги. Кажется, все одновременно поджали губы, и их мысли буквально написаны на лицах. Они словно кричат о несправедливости всего этого. – Как вы думаете, повлияет ли ваша ориентация на шансы снова играть в футбол? – спрашивает Нил, но это звучит не так навязчиво, как если бы это был вопрос от журналиста. В его голосе больше заботы, чем чего-либо ещё, но в то же время он звучит как-то угрожающе. Как будто если бы я ответил – да, он бы натравил гей-мафию на лигу. Одна только мысль об этом вызывает у меня желание рассмеяться, но вместо этого я застываю под тяжестью вопроса. – Существуют законы против дискриминации, так что не должно, – дипломатично отвечаю я. – Но это не значит, что этого не произойдёт, – говорит другой мужчина. Я начинаю поправлять бабочку, которая вдруг кажется слишком тугой на шее. – Я, эм, на самом деле не сделал каминг-аут самым… эм… изящным способом. Меня уволили по моральной статье. Раздаются несколько неловких смешков, и я говорю себе, что лучше пусть они развлекаются за мой счёт, чем думают так же, как Бульдоги, что я заслужил увольнение из-за того, что сделал в том клубе. – Чего можно ожидать от человека, которого заставляют скрывать, кто он есть на самом деле? – говорит Нил, и я решаю, что он мне нравится, даже если мне некомфортно от всего этого разговора. – Если бы вы все просто сделали каминг-аут, это бы не стало такой большой проблемой, – говорит женщина, и я сжимаю зубы. Под – все, я предполагаю, она имеет в виду спортсменов, но я не хочу уточнять. Ноа в пределах видимости, но всё же вне досягаемости. Я пытаюсь передать ему телепатическое сообщение с просьбой прийти и спасти меня, но, по-видимому, за последние несколько часов у меня не появились суперспособности. Чёрт. Пока все продолжают настойчиво пытаться поговорить со мной и знакомят меня с ещё большим количеством людей, которых я должен знать, это становится настоящей пыткой – быть так близко к Ноа, но в то же время далеко. У нас нет времени побыть вдвоём. Нас обоих передают из рук в руки среди групп элиты общества. Все хотят поговорить с Ноа о его отце, а меня засыпают вопросами о том, каково это быть открытым футболистом. И к концу вечера я понимаю, что стал тем самым человеком, которым боялся стать, когда меня вывели на чистую воду. Здесь меня не воспринимают как Мэтта Джексона – футболиста. Я – Мэтт Джексон – гей-футболист. Никого из моих товарищей по команде никогда не представляют как того "женатого футболиста", или "гетеро-футболиста". Мои глаза продолжают следить за Ноа, пока он перемещается по комнате от одного важного человека к ещё более важному. Ноа без одежды – это одно, но Ноа в смокинге? Мне это даже больше нравится. Почти. К десятому разу, когда меня останавливает кто-то незнакомый и заставляет говорить о моём публичном выходе, мне хочется напиться до беспамятства. Но это не будет выглядеть хорошо перед прессой, поэтому я остаюсь трезвым как стекло и ненавижу каждую минуту. Единственное утешение – это осознание, что этой ночью я окажусь в постели Ноа, надеясь делать с ним невообразимые вещи. Или он со мной. В общем, неважно. Я думал, что после нашего общения по Скайпу он с нетерпением захочет оказаться внутри меня, но даже во время его визита в Филадельфию, куда он ехал два часа только ради того, чтобы переспать со мной, он струсил. Не то чтобы я сильно возражал. Я боялся, что если буду настаивать, то в итоге мы оба останемся ни с чем. Когда я наконец вырываюсь от людей, притворившись, что мне нужно в туалет, Мэддокс находит меня, прячущегося в углу. – Как ты держишься? – спрашивает он. – Я всё пытаюсь найти твоего парня, чтобы спросить, могу ли я уже пойти домой. – Я бы пошёл с тобой не раздумывая. Дэймон занят болтовнёй. Я смотрю на тёмный напиток в его руке, и, не спрашивая, хватаю его и выпиваю остатки. Морщусь, глядя на пустой стакан. – Только кола? – Не хочу напиваться, пока Дэймон налаживает связи. – Как думаешь, если я пригрожу, что напьюсь, он отпустит меня домой? Мэддокс смеётся. – Можешь попробовать. Когда я, наконец, нахожу Дэймона, мне приходится прибегнуть к паре угроз – все они, конечно, пустые, что Дэймон прекрасно знает, – но когда он, наконец, говорит, что я могу идти, я готов его поцеловать. Но не делаю этого. Я пойду домой и буду целовать Ноа до беспамятства. Одна только мысль об этом заставляет мои штаны становиться теснее. Но сегодня не моя ночь. Пробки снова ужасны. Так что, когда мы, наконец, добираемся до дома Ноа – спустя сто лет – я больше уставший, чем возбужденный. Я падаю лицом вниз на его кровать, даже не удосужившись снять свой смокинг. – Слава богу, всё закончилось. – Всё было не так уж плохо, правда? – Это было не ужасно, но мне пришлось общаться с людьми. А это тяжело. Ной смеётся. – Это ведь вся суть благотворительного вечера. – Ты привык к болтовне. А я привык хмуриться, чтобы люди оставили меня в покое. – Ты прекрасно ладишь с фанатами. – Потому что я обязан. Если бы мне платили доллар за каждый раз, когда сегодня я слышал, как важны геи в спорте и как больше из нас должны каминг-аутнуться, у меня было бы больше денег, чем у тебя. - Я утыкаюсь головой в подушку Ноя. На меня ложится его вес. – Я знаю, что эта часть твоей работы – отстой, и мне жаль, что ты стал этим гей-иконой, не спрашивая об этом, но люди сегодня правы. Ты не можешь сказать мне, что ты единственный гей в НФЛ. Дэймон тоже был не единственным игроком. Чем больше вас выйдет из тени, тем легче будет всем. – Почему я должен быть этим парнем? Я ненавижу, что мой голос звучит так слабо. Меня беспокоит не только то, что я могу стать первым открытым геем среди игроков. А что, если у меня ничего не получится? Если я подпишу новый контракт, а потом меня выгонят? Какой сигнал это подаст детям, которые хотят попробовать себя в футболе? Что мы недостаточно хороши? Что мы не можем быть лучшими? Есть причина, по которой никто другой не сделал этого шага. Я потерял свою карьеру, потому что меня раскрыли, и теперь мне приходится сражаться, чтобы вернуться. Людям, которые не живут в моем мире, легко говорить, что все должны сделать каминг-аут, но они не имеют ни малейшего представления, каково это – быть в раздевалке. – Это ведь никак не связано с тем, что тебя поймали с опущенными штанами в ночном клубе, – говорит Ноа. – В идеальном мире ты бы сделал это в свое время, но мы так не живем. – Не напоминай мне. – Может быть, однажды. - Его поцелуи касаются моей шеи, а затем плеча. – Я тебе когда-нибудь рассказывал, как мой отец вывел меня на чистую воду перед всем миром? Я напрягаюсь. – Что? – Когда меня застали с Натаном, вместо того чтобы поговорить со мной, отец позвонил своим советникам. Они сказали, что это может быть полезно для его кампании, если они примут это и не будут скрывать. Через несколько дней он проводил пресс-конференцию, рассказывая всему миру, как он гордится тем, что у него есть сын-гей. Я переворачиваюсь под ним, чтобы оказаться лицом к лицу. – Что за черт? Это никогда не нормально. Ноа пожимает плечами: – Я был открыт для всех, кроме своих родителей. Мои друзья все знали, я это не скрывал. И если бы я протестовал, я уверен, мой отец бы этого не сделал…– Подозрение в его глазах выдает, что он не до конца в это верит. – Но я немного понимаю, через что ты прошел, и знаю, как это тяжело. Если бы я мог сделать это легче для тебя, я бы сделал. - Он понижает голос, опуская лоб к моему. – Я бы взял твою ношу на себя, чтобы дать тебе передышку. – Почему? – хриплю я. – Ты знаешь, сколько раз я смотрел на эти фотографии с тобой в том клубе? Резкая смена темы заставляет меня подумать, что он не хочет отвечать на мой вопрос, поэтому я не настаиваю. – Ты хотел бы быть на моем месте на коленях? – Я всегда считал тебя потрясающе красивым. – Даже сейчас, когда я сбрил бороду? - Я трусь лицом о его челюсть и шею. Я уже скучаю по своей бороде. – Мне нравилась борода. Она приятно щекотала, когда ты делал мне минет. Я смеюсь и говорю, не задумываясь: – Черт, как же я скучал по тебе. Он замирает на мне, и я понимаю, что напортачил. Прошло всего пару дней с тех пор, как я видел его в Филадельфии. – Я имею в виду, что скучал в плане секса. Ничего больше. - Я убеждаю себя, что не вру. Он упомянул про свои яйца и заставил меня смеяться. Это, что я скучаю по этому, ничего не значит. Мне просто нравится, что есть кто-то, с кем можно пошутить после многих лет без юмора в моей жизни. Что-то в глубине моей совести не верит мне, но этот голос настолько тихий, что я могу его игнорировать и не отступать, пока не стану тем, чего Ноа не хочет – человеком, которому нужно больше. Ноа расслабляется, накрывая меня своим телом. – Тогда, наверное, тебе лучше начать трахать меня. – Вдруг я уже не чувствую такой сильной усталости.