Хитрая игра

МЭТТ – Дай мне позаботиться о тебе, – шепчет Ноа, обжигая дыханием мою кожу. Попроси меня остаться. Пожелай, чтобы я остался. Не превращай это в прощание. Когда губы Ноа касаются меня, весь этот футбол кажется пустой тратой времени. Я готов швырнуть свою карьеру к чертям ради человека, стоящего передо мной, но он отказывается даже допустить такую мысль. Одна причина. Это всё, что мне нужно. Одна-единственная причина остаться. Но он не может дать мне даже этого. И поэтому, вместо того чтобы вывести его на чистую воду – ведь я обещал, что никогда не стану этого делать – я позволяю ему пожирать меня, трогать меня, любить мое тело вместо того, чтобы любить меня всего. Его пальцы медленно расстегивают мои брюки, и я забываю, как дышать. – Быстрее, – прошу я. – Нужно медленно. Чтобы было хорошо. – Не надо. Не надо со мной нежничать. – Я сейчас просто не выдержу нежности. Ноа замирает и отстраняется. Он смотрит на меня настороженно, прежде чем на его лицо набегает маска безразличия. – Раз ты хочешь играть по таким правилам... – В его голосе проскальзывают рычащие нотки, от которых мой член дергается. Без лишних церемоний Ноа стягивает мои штаны вместе с боксерами до щиколоток, и я просто вышагиваю из них. – На кровать. На четвереньки. Теперь его тон стал отстраненным – это напомнило мне случайные интрижки в клубах. Этот пустой блеск в глазах... когда всё, что волнует партнера – это как бы поскорее кончить. Ноа никогда не разговаривал со мной таким тоном, и мне больно от того, что он включил его сейчас, но в то же время мне именно это и нужно. Мне нужно, чтобы он был тем самым холодным, зацикленным на себе богачом, потому что, как бы я ни гнал от себя эту мысль, это наше прощание. У нас могут быть недели до моего отъезда, но мы оба уже мысленно отгородились друг от друга, пытаясь спастись. Я слушаюсь. Спину прошибает дрожь, когда я слышу глухой стук его одежды, падающей на пол. Кровать прогибается позади меня, сильные руки перехватывают мои запястья и прижимают их к матрасу над головой. Из-за этого моя задница оказывается задранной еще выше, а лоб утыкается в подушку. Кажется, физически невозможно быть более возбужденным, чем я сейчас. Предкушение, душевная боль и голая потребность смешиваются внутри, и я уже почти готов умолять. Я готов, но Ноа не дает мне того, чего я хочу. Его губы на удивление нежны, когда он целует мое плечо, ведет по позвоночнику, по пояснице к бедру и, наконец, прижимается к ягодице. Я застрял в каком-то пыточном мире, где я хочу большего, но не нахожу в себе сил попросить. Когда его язык касается самого верха ложбинки, я замираю. – Эмм, что ты делаешь? – сердце колотится где-то в горле. – Тш-ш. Никаких разговоров. Я забочусь о тебе. Его язык касается меня, и я чувствую, как смазка течет по члену. Электрический разряд прошивает позвоночник, живот скручивает тугим узлом. – Бля-я... Мне никогда не делали римминг. Никогда не думал, что мне этого не хватает, но – святые угодники – пока его рот дразнит и исследует меня, мое тело превращается в дрожащее, бесформенное желе. Когда язык сменяется пальцем, я издаю жалобный стон. – Дальше будет только лучше, малыш, – шепчет Ноа. – Обещаю. Его палец проскальзывает внутрь, и сейчас мне больше всего на свете хочется дотронуться до своего члена, но как только я пытаюсь убрать руку из-за головы, он тут же ее перехватывает. – Даже не думай касаться себя. Я сделаю тебя своим, ты понял? Я киваю. – Я оставлю на тебе след и буду любить тебя так сильно, что когда любой другой мужчина коснется тебя, ты будешь думать только обо мне. Мне следовало бы разозлиться на то, что он хочет меня «испортить», но я знаю, что он уже это сделал. Я открылся, чтобы впустить Ноа, готовый отпустить его, когда наше время выйдет, но он ввинтился так глубоко, что обратного пути нет. Он в моем сердце, он под моей кожей, и он всегда будет владеть частью меня. Вместо того чтобы сказать всё это вслух, я позволяю ему делать то, что он обещал. Его рот и пальцы работают в унисон, дразня мой вход, яйца, член – каждый дюйм моего тела. Когда я наконец слышу шуршание упаковки презерватива, я выдыхаю с облегчением. Не знаю, сколько бы я еще выдержал эту пытку, не поддавшись лаве, которая клокочет внутри и готова взорваться. Я сжимаю подушку так сильно, что костяшки пальцев побелели. – Я готов. – Еще нет. – Смазанные пальцы Ноа продолжают растягивать и дразнить, пока он возится с презервативом. Я ворчу, но когда он задевает простату, из меня вылетает целая очередь ругательств. Ноа посмеивается: – Окей, вот теперь, думаю, ты готов. Оставив последний поцелуй между моими лопатками, Ноа выпрямляется, и его член упирается в меня. А потом ничего не происходит. Тишина становится густой, почти осязаемой, и эта заминка начинает меня бесить. – Мать твою, Ноа, если ты не трахнешь меня прямо в эту секунду... Одним резким движением он толкается внутрь. – Ох, бля... бля... да! Ноа замирает надо мной. – Черт, я сделал тебе больно? – Он пытается отстраниться, но я не даю. – Даже не думай об этом, – выдавливаю я сквозь зубы. – Всё хорошо. Потрясающе. Мне нужно еще. Его бедра делают совсем короткий толчок, пробуя почву. – Мне не больно, – заверяю я его. Эта борьба противоположностей внутри меня разрывает на части. Всё должно было свестись к сексу, но нежность и забота Ноа всё портят. И всё же, когда он выходит из меня и переворачивает на спину, я окончательно теряюсь в этих его дурацких бирюзовых глазах. Я не могу отвести взгляд. И когда он наклоняется и целует меня мягко – с любовью – я теряю всякую способность протестовать. Когда он входит и выходит с тем же благоговением, я больше не могу держать себя в руках. Он берет мое лицо в ладони, и это уже слишком. Это не просто трах. Это... я не знаю, что это. Я хочу этого – жажду каждой клеткой – но это ощущается как наш конец. Надеюсь, он ошибается. Потому что если я когда-нибудь встречу кого-то, кто сможет сравниться с мужчиной, который сейчас внутри меня, я не хочу думать о Ноа, находясь с тем другим. Черт, я сейчас даже помыслить не могу о ком-то еще, когда кажется, что весь мой мир сосредоточен в этой комнате. Я подстраиваюсь под его тягучие движения, но если он не начнет вдалбливаться в меня в ближайшее время, я, вполне вероятно, просто расплачусь, а этого я делать точно не собираюсь. – Ноа, – хриплю я. – Да, малыш? Что тебе нужно? – Мне нужно, чтобы ты перестал быть неженкой и трахнул меня. Ноа взрывается смехом, и я присоединяюсь к нему, хотя мой смех звучит натянуто – даже для моих собственных ушей, в которых отдается бешеный ритм сердца. Либо он чувствует, что мне пора прекращать эту пытку, либо я лгу лучше, чем сам о себе думаю, потому что он приподнимается на колени и задирает мою задницу, встречая свои теперь уже более жесткие, но всё еще медленные толчки. Теперь, когда он не лежит на мне сверху, мой член стоит по стойке смирно, умоляя о прикосновении, но Ноа раз за разом задевает мою простату, и я знаю: если я сейчас коснусь себя, всё тут же закончится. Я блокирую бормотание Ноа про то, какой я узкий, горячий и потрясающий, и все остальные слова нужды и привязанности, потому что знаю – я всё равно не услышу того единственного, что хочу. Мне нужны слова про «навсегда», про «останься» и потребность, в которой нет ничего первобытного. Он обещал оставить на мне синяки и отметины, но я не осознавал, что речь идет о тех ранах, которые не заживают. Боль в заднице притупится, засосы на коже сойдут, но он всё равно оставит свой след глубоко внутри меня. Я и не думал, что можно чувствовать, как сердце наполняется теплом и одновременно разлетается на куски. – Я близко, – предупреждает Ноа, и я выныриваю из своей жалости к себе. – Коснись меня, – шепчу я. – Забери меня с собой. Забирай меня всегда. Я проглатываю это дерьмо и кончаю с хриплым криком, как только его пальцы обхватывают мой член. Когда мне кажется, что я уже всё, Ноа выходит, срывает презерватив и кончает мне на живот. Меня снова прошибает судорога, а затем Ноа без сил падает на меня сверху. Потные и тяжело дышащие, мы лежим так, пока сперма на коже не остывает, а воздух между нами не становится удушающим. – Мэтт... я... – Нам нужно в душ. – Нам нужно перестать быть этим переплетенным целым. Я пытаюсь спихнуть его с себя, но он держит крепко. – Мне нужно, чтобы ты сказал, что у нас всё круто. Я киваю. – Скажи мне, что это ничего не изменило. Что мы всё еще друзья. Я тяжело сглатываю. – Лучшие из. Он ведь не просил меня говорить ему правду. ***** Когда Джей-Джей – который внезапно перестал возражать против этого прозвища и даже стал на нем настаивать – заходит в дом, он первым делом выкрикивает: – Уже безопасно возвращаться? Он делает осторожные шаги, и когда сворачивает из прихожей в гостиную, одна его рука закрывает глаза, а другая вытянута вперед, чтобы ни на что не наткнуться. – Трахни меня сильнее, Мэтт! – выкрикивает Ноа и начинает изображать стоны. Джей-Джей издает девчоночий визг и бросается наутек, но наш хохот его останавливает. Он медленно разворачивается к нам, всё еще подглядывая сквозь щелку между пальцами. Увидев, что мы полностью одеты, а у меня на коленях ноутбук, он сдувается: – Не смешно. – Зато весело, – парирует Ноа. – Что вы делаете? – спрашивает брат у меня. – Ищем жилье в Чикаго, где вы с Мэттом будете жить. – Ноа сжимает мою ногу, и это проявление нежности причиняет боль. С самого обеда он стал более внимательным и ласковым. Словно ему нужны подтверждения, что всё нормально, но мне-то как раз нужно начать дистанцироваться. Уходить и так невыносимо тяжело, а он только делает хуже. Он что, прикончить меня решил? – Оу, – тянет Джей-Джей. – Оу. – Разочарование на его лице читается яснее ясного. – Что не так? – спрашиваю я. Он запускает руку в свои лохматые волосы. – Я, э-э... ну, я тут работу нашел, но на такую зарплату я в жизни не потяну аренду в Нью-Йорке. – Что за работа? – интересуется Ноа. – Играть в группе. У них не так много концертов, но они чертовски хороши. Даже выступали в «Клубе Сохо». – В «Клубе Сохо»? – Ноа вскакивает с дивана. – Ты серьезно? Там открыли кучу знаменитых команд! – Знаю. Поэтому они и искали вокалиста. Предыдущий, говорят, кинул их ради контракта со студией. – Это же круто! – Ноа обходит диван и обнимает моего брата, и это меня бесит. Когда я сказал ему про Чикаго, я получил лишь ворчливое: «Поздравляю, или типа того». Да черт, даже этого толком не было. Я отгоняю ревность и фокусируюсь на брате, потому что у меня и так голова раскалывается от попыток проанализировать всё, что сегодня произошло. – Если это то, чем ты хочешь заниматься, тебе нужно попробовать по-настоящему. Я знаю, ты говорил, что не хочешь подачек, но позволь мне помочь... – Я не возьму твои деньги, – отрезает Джей-Джей. – Даже если ты найдешь подработку в дополнение к концертам, на жилье не хватит. Дай мне... – Можешь остаться здесь, – говорит Ноа. – Бесплатно. Столько, сколько потребуется. Мой взгляд встречается с его. – Ты... правда это сделаешь? Лицо брата буквально сияет от такой возможности. – Я буду готовить для тебя, или убирать, или... – От твоей еды я точно не откажусь, – улыбается Ноа. – Да брось, это не проблема. Нью-Йорк безумно дорогой, а у меня полно места. Джей-Джей поворачивается ко мне: – Ты не против, если я останусь? Если честно – да, против, но причины, по которым я хочу забрать его с собой, абсолютно эгоистичны. Мне до смерти надоело жить одному и чувствовать себя брошенным. Но я не могу просить брата отказаться от мечты только ради того, чтобы не возвращаться в пустую квартиру – тем более когда начнется сезон, меня и самого почти не будет дома. – Это твоя жизнь. – А давай так: я не принимаю подачки, но если ты вдруг соскучишься по мне в Чикаго, то оплатишь мне билет в первый класс? – ухмыляется Джей-Джей. – Там лететь два часа, – смеется Ноа. – Переживешь и в экономе. – Говорит парень с собственным «Гольфстримом», – бормочу я. Ноа шутливо хлопает меня по затылку. – Когда тебе нужно явиться в тренировочный лагерь? – спрашивает брат. – Нужно быть в Университете Милуоки через три недели. – В Милуоки? – удивляется Ноа. – Разве лагерь не в Чикаго? – Только несколько команд проводят сборы на своих стадионах, – поясняет Джей-Джей. – Это бережет газон, да и считается, что совместная жизнь в одном отеле сплачивает команду, создает узы между игроками и вся прочая лабуда, – добавляю я. – Полагаю, в Милуоки вам только и останется, что «сплачиваться». Но почему именно Милуоки? – Ну, хотя бы не Хобокен. – Я пытаюсь скрыть улыбку. – Будь это Хобокен, ты был бы совсем рядом с домом, – говорит Ноа. Улыбка мгновенно сползает с моего лица. Дом. Если он хочет, чтобы я считал это место своим домом, то какого хрена он не просит меня остаться? Он смотрит на меня так, будто сам понял, что ляпнул лишнее, и тишина затягивается на мгновение дольше, чем нужно. – Так... – подает голос Джей-Джей. – Э-э... как-то неловко вышло. Похоже, у нас не очень получается скрывать тот факт, что мы с Ноа в каком-то странном лимбе. Мы расстались, но как бы и нет. – Мне нужно сделать пару звонков по поводу фонда. – Ноа взлетает по лестнице быстрее, чем Джон Росс пробегает сорок ярдов. – Что это сейчас было? – спрашивает брат. – Мы, э-э... расстались. – Что?! Когда? – Сегодня. – Я массирую висок, пытаясь осознать, что всё это, черт возьми, значит, потому что сам ни черта не понимаю. – Всё странно. В общем, мы вместе до тех пор, пока я не уеду в тренировочный лагерь. То есть... мы официально уведомили друг друга о намерении расстаться? Такое вообще бывает? – Это какая-то дичь. – Он плюхается на диван рядом со мной. – Ты уверен, что не против, чтобы я остался? Разве это не будет странно – мне жить с твоим бывшим? – Да нет. Мы с Ноа всё еще друзья. Плюс он согласился поддерживать видимость отношений, если потребуется. Фраза «у меня есть парень», видимо, звучит для гомофобов убедительнее в плане того, почему я не собираюсь приставать к ним в раздевалке, чем «чувак, ты не в моем вкусе». Джей-Джей фыркает. – Значит, еще три недели, да? – Я подумывал рвануть в Чикаго пораньше. Обустроиться, перевезти вещи. – Ты можешь нанять людей, чтобы они сделали это за тебя. – В его голосе и взгляде – одно сплошное подозрение. – Я не знаю, сколько еще выдержу здесь, зная, что всё кончено. Чем дольше я остаюсь... тем меньше мне хочется уезжать. – Ну так и не уезжай, – говорит Джей-Джей с такой легкостью, будто это проще простого. – Он не хочет отношений – он не из тех, кто «навсегда». Мне нужно это принять. Мы оба были честны друг с другом с самого начала. – Но... – Джей-Джей прикусывает губу. – Что «но»? – Ничего. Просто я думал, вы оба будете бороться друг за друга сильнее. Вы же влюблены друг в друга просто до омерзения, так что это отстой, что какая-то ерунда вроде расстояния может вас разлучить. – Джет... – О-о-о, черт, пошла тяжелая артиллерия. Назвал меня Джетом? Ты что, умираешь? В этом всё дело? Я не могу смотреть ему в глаза, когда произношу: – Есть кое-что, чего ты не знаешь о нас с Ноа. Мы никогда не были парой на самом деле. Это была услуга. Мой агент сказал, что мне нужно создать образ человека в стабильных отношениях и отмыться от репутации «тусовщика». Пресса выставила меня каким-то гей-плейбоем с проблемами с алкашкой и прочим дерьмом. Ноа всё это время просто притворялся моим парнем. Это пиар-ход. – Брехня. – Это правда. Он не более чем мой входной билет обратно в НФЛ. – Я не говорю, что ты врешь про то, как вы познакомились. Я говорю, что ты врешь про то, что он никогда не был твоим настоящим парнем. Вы практически живете вместе, вы постоянно липнете друг к другу, и даже не надейся, что я не слышал, как вы трахаетесь – я не просто так пошел и купил себе наушники с шумоподавлением. Я завидую тому, что у вас есть, и если вы оба этого не видите, то вы оба, мать вашу, слепые. Он резко вскакивает, заставляя меня вздрогнуть. – О боже, идея для песни! Я не успеваю даже глазом моргнуть, не то что остановить его: он уже летит наверх в свою спальню. Дверь хлопает, и не проходит и пяти секунд, как я слышу первые аккорды гитары. Мой взгляд возвращается к ноутбуку, и сердце буквально выкручивает от вида объявлений об аренде квартир в Чикаго. Что я, черт возьми, творю?