Хитрая игра

НОА ДЭЙМОН: ТЫ ГДЕ? И ЕСЛИ СКАЖЕШЬ, ЧТО В НЬЮ-ЙОРКЕ, Я ТЕБЕ ЗАДНИЦУ НАДЕРУ. Полагаю, пришло время расплаты. Под «расплатой» я имею в виду Дэймона, который собирается отчитать меня за то, что я бросил Мэтта посреди пресс-конференции. Но разве он может меня винить? Приняв на грудь пару стаканов, я решаю ответить на звонки и сообщения, которые Дэймон слал последние несколько часов. Как только я вышел из того зала, я потерялся. И физически, и морально. Я бесцельно бродил по кампусу и по всему Милуоки. И – о чудо – в Милуоки абсолютно нечем заняться. Так что в шесть вечера моя задница приземлилась на барный стул. Это было два часа назад. С тех пор я не двигался. НОА: НЕ КИПЯТИСЬ. Я В БАРЕ. ЗАГУГЛИ «ГЕЙ-БАРЫ МИЛУОКИ», Я В ПЕРВОМ ЖЕ ИЗ СПИСКА. НАЗВАНИЕ НЕ ПОМНЮ. ЧТО-ТО ПРО ЗАДНИЦЫ. Через пару минут приходит ответ: ДЭЙМОН: ТЫ СЕРЬЕЗНО В БАРЕ ПОД НАЗВАНИЕМ «ЯЙЦА И ПОПКИ» (NUTS AND BUTTS)? Я хмыкаю. НОА: ДА, ПОХОЖЕ НА ТО. МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ ЭТО СМЕШНЫМ. ДЭЙМОН: НЕ ДВИГАЙСЯ. Я ЕДУ. НОА: УРА! ДЭЙМОН: Я ДАЖЕ ЧЕРЕЗ ТЕКСТ ЧУВСТВУЮ ТВОЙ САРКАЗМ. НОА: Я? НИКОГДА. Я нахожусь на той прекрасной стадии опьянения, когда двигательные функции еще в норме, но на всё уже глубоко плевать. А значит, я готов встретиться с Дэймоном. Мне нужны ответы. Он знал про контракт в Нью-Йорке, и я хочу знать, что за чертовщина происходит. У Мэтта был шанс остаться в Нью-Йорке, но он всё равно выбрал Чикаго. Это лишено смысла. Плевать, что команда Чикаго лучше. Суть в том, что у него была возможность получить и меня, и футбол, но вместо этого он предпочел карьеру – причем с потерей в деньгах – возможности быть со мной. А это значит, что его сопливые мольбы «попроси меня остаться» были пустым звуком. Он знал, что я этого не сделаю, и собирался уехать в любом случае. Всё это чушь. Натаниэль выбрал деньги. Мэтт выбрал футбол. Когда уже кто-нибудь выберет меня? Мой взгляд цепляется за высокого блондина, идущего в мою сторону. Его горящий голубой взор скользит по моим рукам и груди, затем возвращается к лицу, и он расплывается в улыбке. О да, этот бы меня выбрал. По крайней мере, на одну ночь. Он облокачивается на стойку рядом со мной. – Я Леннон. Ого. Даже не пытается придумать правдоподобное имя. Я коротко киваю: – Маккартни. Его улыбка становится натянутой. – Ага, ни разу такого не слышал. – А? Он достает бумажник и показывает удостоверение личности. – Меня правда зовут Леннон. Я пялюсь в ID и гадаю, не подделка ли это. Хотя это было бы слишком радикально для анонимного съема. – Твои родители тебя ненавидели? Он смеется – глубоко и рокочуще. – Я до сих пор выношу им мозг за это. Когда они жалуются, что я давно не заходил, мне достаточно сказать: «Вы назвали меня Ленноном». – Прости. Я думал... ну, понимаешь. В таком баре... Должен признать, улыбка у Леннона чертовски сексуальная. – Думал, это фальшивое имя для съема? Да брось, кто добровольно выберет имя Леннон? Ну, кроме моих родителей, которым было абсолютно плевать, сколько шуток про «Битлз» я выслушаю за свою жизнь. – Я Ноа. – Я протягиваю руку для рукопожатия. Он задерживает ее в своей чуть дольше, чем нужно. – Погоди. Ты в ответ назвал фальшивое имя. Это значит, что ты хочешь свалить отсюда? Если бы такой парень подошел ко мне пару месяцев назад, мой язык уже был бы у него в глотке. И хотя искушение «трахнуться из мести» присутствует, да и мой член проявляет интерес, я не могу. Ни за что. Не потому, что я всё еще по контракту должен быть парнем Мэтта, а потому, что знаю – Леннон и в подметки ему не годится. Может, я и влюблен в парня, который не любит меня в ответ, но я не собираюсь вышибать клин клином, ложась под других. Это сработало бы с кем угодно, но не с Мэттом. Я никогда – даже с Натаниэлем – так сильно не «улетал» по человеку. С тех пор как он уехал, всё стало серым; я и не подозревал, что тоска по кому-то может превратить жизнь в такое дерьмо. Я забросил бизнес-план для «Радужных кроватей», потому что мне просто стало наплевать. Я всё еще хочу, чтобы проект жил, но без человека, с которым ты должен провести жизнь, всё теряет смысл. Сколько бы бездомных подростков моя программа ни убрала с улиц, это никогда не сделает меня цельным. Мэтт делает меня настоящим. Я не избалованный богач и не наглый сынок политика. Я – это я. Настоящий я. Леннон всё еще ждет ответа, и я наконец нахожу слова: – Спасибо, но... э-э... мне не стоит. У меня есть парень. Леннон садится на соседний стул. – И из-за него ты торчишь здесь в восемь вечера во вторник? Да. Из-за него. Потому что, оказывается, когда любовь всей твоей жизни не любит тебя в ответ, это больно, как удар под дых. Может, поэтому это место и называется «Яйца и попки». – А у тебя какая причина? – ухожу я от темы. – Хочу перепихнуться. Разве есть причина лучше? Я смеюсь: – Думаю, нет. – Здесь глухо, так что у меня есть время, если хочешь выговориться. – Уверен, у тебя найдутся дела поважнее, чем слушать мое нытье о том, как парень предпочел мне карьеру. Рот Леннона приоткрывается от удивления. – Это заслуживает выпивки. – Он жестом просит бармена повторить, и так я оказываюсь в компании «битла». Леннон изо всех сил старается меня развеселить, рассказывая о проблемах со своим именем. Я понимаю, что над чужими бедами смеяться нехорошо, но он рассказывает так самоиронично, что не смеяться невозможно. Тяжелая рука ложится мне на плечо. – Что ты творишь? – рявкает Дэймон. – Болтаю с Ринго Старром. Серьезно, у парня угарное имя. – Теперь я люблю свое имя еще больше, Ноа, – вставляет Леннон. – Ты не забыл, что твое имя – «Эта задница принадлежит другому»? – спрашивает Дэймон. – Хм, звучит не совсем правильно, – бормочу я. – Это и есть тот самый парень? – В голосе Леннона слышится что-то подозрительное или удивленное, что я не могу разобрать. – О, отлично, – говорит Дэймон. – Значит, ты не совсем забыл о парне, который предложил тебе весь мир, а ты его отверг. Так что не смей злиться. Я вскакиваю так быстро, что стул скрежещет по полу. – Ну, не очередная ли это порция бреда? «Нет ли»? Я что, уже начал выражаться как Мэтт? Я отмахиваюсь от этой мысли. – Я его отверг? Это он получил контракт в Нью-Йорке и ничего мне не сказал. Это он уехал в Чикаго, когда мог остаться. Это он выбрал футбол вместо меня. – Если ты в это веришь, значит, ты явно не так умен, как думаешь. Как по-твоему, почему он не взял контракт, сумма которого в десять раз больше чикагского? Забудь на секунду, что это в Нью-Йорке. Допустим, Сиэтл предложил бы ему те же деньги – что заставило бы его отказаться от такой кучи бабла? – Он сказал, что хочет кольцо. Это для него важнее всего. Включая меня. – «Уорриорз» не выигрывали Супербоул десятилетиями. Да, в этом году у них есть шанс, но у Нью-Йорка шансов не меньше. Он был готов бросить всё. Ради тебя. Ты сказал «нет», поэтому он подписал контракт с Чикаго. – Он хотел, чтобы я попросил его остаться. Это не то же самое, что «бросить всё ради меня». Это значило бы, что я заставил его бросить. Он хотел снять с себя ответственность, чтобы потом, когда он пожалеет об уходе из футбола, он мог винить меня в своем несчастье. Дэймон отступает на пару шагов, его испытующий взгляд буквально прожигает меня насквозь. – Ты правда в это веришь, да? – А во что мне еще верить? Просвети меня, раз я явно чего-то не понимаю. – Он идиот, что не сказал тебе сразу, но это не мне рассказывать. Он просил меня молчать, и если бы он не был моим клиентом, я бы не стал слушать, но я сдержу слово. Он отказался от миллионов долларов. Ради тебя. – Почему? Губы Дэймона сжимаются в тонкую линию. – Имя Рик Дуглас тебе о чем-нибудь говорит? – Понятия не имею, кто это, – отвечаю я. – Это владелец «Нью-Йорк Кугарс», – подает голос Леннон за моей спиной. Мы оба резко оборачиваемся к нему. – Откуда ты это знаешь? – спрашиваю я. Дэймон прищуривается. – Ты был на пресс-конференции. Черт. Твою же мать. Я влип по-крупному. – Ты журналюга? Леннон хотя бы имеет совесть выглядеть виноватым, когда кивает. Я бросаюсь к нему, но Дэймон удерживает меня, пока Леннон вскидывает руки в знак примирения. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, не сказал ли я чего-то, что можно неверно истолковать или вырвать из контекста, но всё, что всплывает в памяти – это обсуждение его дурацкого имени. Черт, и тот факт, что мой парень меня не любит. – Ты выслеживал меня ради сенсации? – Нет, я тебя не выслеживал. Оказаться здесь было совпадением, но я увидел тебя, не был уверен на сто процентов, что это ты, и решил... ну, решил, что смогу вытянуть историю, если напою тебя как следует. Я снова делаю выпад в его сторону, но Дэймон всё еще держит меня. Леннон, кажется, ничуть не напуган моим напором. – А потом я понял, что твоя история точно такая же, как у любой «футбольной жены». Поверь, у тебя нет ничего, о чем кто-то захотел бы читать. Никому не интересны страдания из-за разлуки с семьей, когда тебе платят миллионы. Проблемы белых людей, всё такое. – Ты сейчас назвал меня «футбольной женой»? – уточняю я. – Ты понимаешь, о чем я. Вы единственная гей-пара... – Открытая однополая пара, – поправляет Дэймон, будто это имеет значение. – Пойдем, Ноа, пока ты не наговорил еще чего-нибудь, что он использует, чтобы усложнить тебе жизнь. – Значит, раз я репортер, то автоматически враг? – спрашивает Леннон. – Многовато желчи, Дэймон Кинг, несостоявшийся игрок MLB, которого подкосила травма плеча много лет назад? Дэймон бледнеет. Леннон встает. – Послушайте, давайте договоримся. Я притворюсь, что не слышал имени Рика Дугласа и не выяснял, почему Мэтт Джексон отклонил гигантский контракт с «Кугарс». Я работаю в журнале «Sporting Health». Мы не таблоид. Нам нужны реальные истории. И всё, что мне нужно – это эксклюзивное интервью с бывшим спортсменом-геем, ставшим спортивным агентом. И я не упомяну ничего, кроме того, что было сказано на сегодняшней пресс-конференции. Ты исчез из мира спорта, и вдруг вернулся как крутой агент, представляющий самого скандального клиента, возникнув из ниоткуда. А теперь еще и подписал многообещающего хоккеиста. Мне нужна твоя история. Дэймон вздыхает. – По рукам. – Тебе не обязательно это делать, – тихо говорю я, надеясь, что Леннон не услышит. Есть причина, по которой Дэймон никогда не давал интервью после травмы. Весь следующий год он был в разобранном состоянии, и это до сих пор болезненная тема. Дэймон поворачивается ко мне: – Иди в отель команды. Мэтт в номере 2507. – Он достает карту-ключ и протягивает мне. – Поговори с ним. Я придержу этого парня. Я колеблюсь. А что, если то, что Мэтт должен сказать, окажется тем, чего я слышать не хочу? Конечно, так и будет. Иначе он бы сказал мне всё до переезда в Чикаго. – Доверься мне, – говорит Дэймон. – Знаешь, когда кто-то так говорит, я начинаю доверять ему еще меньше. Дэймон практически выталкивает меня за дверь. – Иди. Я прохожу один квартал в сторону отеля Мэтта и замираю. Имя Рик Дуглас всплывает в моем подсознании. Продолжая идти, я гуглю его. Приходится пролистать гору футбольного дерьма, чтобы найти то, что нужно. Помимо владения «Кугарс», он бизнесмен, владеющий кучей корпораций в разных отраслях. Очень похоже на... – О, черт возьми, нет. – Мне даже не нужно проверять его компании, чтобы понять: он определенно связан с моим отцом. Я ускоряю шаг, во мне закипает ярость. Если раньше я боялся того, что скажет Мэтт, то теперь мне жизненно необходимо это услышать. Я буквально бегу по холмистым улицам Милуоки, пытаясь добраться до него. И чуть не умираю по пути. Господи. Нужен воздух. Срочно. Добравшись до отеля, я натыкаюсь на охрану. Грудь вздымается – к черту бег, – я упираюсь руками в колени, пытаясь отдышаться. – Гость... отеля, – выпаливаю я и достаю ключ, который дал Дэймон. – Очень... спешу. Парень отступает, и я снова срываюсь на бег. Из вестибюля я вижу, как закрываются двери лифта, и прибавляю ходу. Тип в лифте видит меня, но и пальцем не ведет, чтобы придержать дверь. Придурок. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем приезжает следующий лифт. К тому моменту, как я оказываюсь у двери Мэтта, адреналин в крови и не думает утихать. Я даже не стучу – просто использую ключ. Весь его огромный рост, рельефные мускулы и эта чертовски сексуальная задница... он меряет шагами узкое пространство между двумя кроватями, но замирает, увидев меня в дверях. – Ноа. Мое сердце пропускает удар. Я словно попал в отбойное течение, которое неумолимо тянет меня к Мэтту. Единственный звук в комнате – громкий щелчок закрывшейся за моей спиной двери. Вся ярость, ненависть и подозрения трансформируются в вожделение и острую нужду. Если бы мне не нужно было так отчаянно узнать, что натворил мой отец, я бы набросился на Мэтта прямо сейчас, а вопросы задавал потом. – Что он сделал? – спрашиваю я. Мэтт хмурится. – Кто? Дэймон? – Мой отец, – цежу я сквозь зубы. Замешательство Мэтта сменяется удивлением, брови взлетают вверх. Он отворачивается, не желая смотреть мне в глаза. – Оу. Э-э, это. Дэймон сказал, что он... Я всё еще с трудом дышу, грудь ходит ходуном. – Единственное имя, которое назвал Дэймон – Рик Дуглас. Я сложил два и два. – Неважно, что твой отец сделал или чего не делал. Всё, что тебе нужно знать – остаться в Нью-Йорке было невозможно. Если бы это было реально, я бы даже не раздумывал. И если бы ты попросил меня остаться – тоже. – Он пытается сделать шаг ко мне, но я отступаю, пока не упираюсь в дверь. – Мне нужно знать, – настаиваю я. – Зачем? Это тебя только взбесит. – Ты отказался от миллионов долларов ради меня. Мэтт пожимает плечами. – Ты идиот, если думаешь, что я вообще рассматривал этот вариант. То, что я чувствую к тебе, стоит гораздо больше. – Почему ты мне не сказал? – шепчу я. – Если вкратце, мне дали понять, что он может уничтожить твой благотворительный фонд. Всё, что я могу – это хлопать глазами, глядя на него. Этот парень... это он. Тот самый. Он будет сражаться за меня. Защищать. Оберегать. Выбирать меня превыше всего – даже превыше футбола, если я позволю. Чего я, конечно, не сделаю. Но дело не в этом. Дело в том, что Мэтт – тот человек, в существование которого я никогда не верил. Человек, который будет любить меня со всем моим дерьмом. Человек, который может пойти напролом против моего отца и остаться на моей стороне. – Я не хотел, чтобы ты потерял единственное, чем когда-либо по-настоящему горел, – говорит он, видя моё молчание. – Когда ты говоришь о «Радужных кроватях», ты кажешься... цельным. Ты оживаешь, в тебе просыпается страсть, а я помню, как ты говорил, что у тебя никогда такого не было. Я не хотел рассказывать тебе, что он сделал, пока ты сам не попросишь меня остаться. Я нарушил наш уговор, влюбившись в тебя... – Нет. Это мы нарушили уговор. Думаю, я влюбился в тебя с той самой секунды, когда мы приземлились в Нью-Йорке и ты заявил, какой я избалованный. Это было так романтично. – Что, никакой любви к тому парню, которого ты встретил на лайнере? – подначивает Мэтт. – К тому злобному качку? Не особо. – Эй, ты же понимаешь, что я всё тот же парень... Я качаю головой. – Ты гораздо больше. – Можно мне теперь тебя поцеловать? Пожалуйста. – Черт возьми, да. Мы встречаемся на полпути, наши губы сталкиваются слишком нетерпеливо, чтобы кто-то успел вовремя затормозить. Зубы ударяются друг о друга, и мы оба одновременно прыскаем со смеху. – Ой, – Мэтт хватается за рот. – Упс. – Я не истекаю кровью? – Он убирает руку и скалится, показывая зубы. – Всё в порядке. – Я делаю шаг ближе. – Идеально. На этот раз я действую медленно. Запускаю пальцы в его волосы, мягко прижимаясь губами к его губам. Мэтт стонет и хватает меня своими огромными ручищами за задницу. – Я переезжаю в Чикаго. Мэтт замирает. – Ч-что? – Его руки всё еще прижимают меня к себе, но он отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо. – Я не хочу жить без тебя, а ты не можешь бросить футбол ради меня. Ты и есть футбол. Ты был готов отказаться от всего, так что теперь моя очередь засунуть свое эго куда подальше и сделать шаг. Признаться, в тот единственный раз, когда я бросил всё ради кого-то, это вышло мне боком: я застрял в Нью-Джерси, получая диплом политолога в спортивном колледже. Если бы я не был таким упрямым, я бы перевелся в Гарвард или Йель, в любую Лигу Плюща, за которую папаша согласился бы заплатить, но я закончил Ньюпорт ему назло. Но Мэтт – это не Натаниэль, а я больше не тот наивный восемнадцатилетний пацан. – Что я оставляю здесь? – рассуждаю я. – Я люблю Нью-Йорк, но... – Твой фонд. – Уверен, в Чикаго тоже есть бездомные подростки-геи. Это грустно, что я могу перевезти свою благотворительность куда угодно, но нам это на руку. – Мой контракт всего на год. Если ты обоснуешься здесь, а меня отчислят... – «Радужные кровати» еще даже близко не готовы к запуску. Мы всё еще на стадии планирования. А если проект останется в Нью-Йорке, мы что-нибудь придумаем. Я смогу летать туда-сюда, пока ты на выездах, да и сезон длится всего пять месяцев... меньше, если вы не выйдете в плей-офф, но я в вас верю. Мэтт отстраняется. – Ты знаешь, сколько длится футбольный сезон? – Я погуглил. – Да, я окончательно «поплыл» из-за этого парня. Я уже строю графики. – Окей, а как же твой отец? Он же лишит тебя содержания, если ты это сделаешь. – О, я просто в неописуемом ужасе, – сухо роняю я. – Пусть оставляет состояние моим кузенам, которые и так уверены, что я не заслуживаю ни цента из наследства Хантингтонов. – Ты готов отказаться от миллионов ради меня? – Это звучало бы эффектнее, если бы я сам не стоил больше своего отца, но ладно, давай остановимся на этой версии. Мэтт шутливо толкает меня, но я перехватываю его за руку и притягиваю к себе. Я не хочу прекращать касаться его. Вообще никогда. Это может осложнить тренировки, но я твердо намерен со всем справиться. – Если тебе от этого станет легче: если бы мне пришлось выбирать между тобой и моими деньгами, ты бы победил. Всегда. Ты единственный человек, который когда-либо понимал, почему я такой, какой есть. Я люблю тебя, придурок. Улыбка Мэтта – то, ради чего стоило разрушать свои стены и рисковать сердцем. Он прижимается своим лбом к моему. – Я тоже тебя люблю, идиот. – Ты говоришь со мной с такой нежностью... – Ты первый начал, – бормочет Мэтт. А я заканчиваю разговор, вцепившись в его футболку и толкая его спиной к кроватям. Я разворачиваю его и пытаюсь повалить, но он быстро вскакивает. – Это кровать Тэлона. Не думаю, что он оценит, если мы трахнемся на его месте. – Так вот чем мы занимаемся? Теперь, когда у нас «серьезные отношения» и всё такое, разве секс не должен прекратиться? – Если ты так представляешь себе отношения, то я ухожу. Прямо сейчас. Я притягиваю его вплотную, вдыхая его запах. – Я действительно породил монстра, когда лишил тебя девственности, верно? – Во-первых, ты не лишал меня девственности. А во-вторых, мои тренеры смогут официально винить тебя в моей рассеянности, потому что на поле я буду думать только о твоей «зачетной зоне». – М-м-м, поговори со мной на футбольном... О-о-о, и с этим твоим южным акцентом. Губы Мэтта приникают к моей мочке уха, а затем спускаются к шее. – Вместо этого, как насчет того, чтобы я оттрахал тебя так, что ты забудешь свой банковский баланс, и единственным, что будет слетать с твоих губ, будет мое имя? Я простонал. – Знаю, это сейчас неважно, но я и так не знаю свой баланс. Если только «до хрена» не считается официальной валютой. – На кровать, – рычит он. Дважды повторять не нужно. Я оказываюсь на спине быстрее, чем девственник на проститутке. Мы скидываем футболки, ботинки и носки. Мэтт сбрасывает брюки и боксеры, пока я вожусь со своими дурацкими джинсами. Никогда не берите дизайнерские джинсы. Тупые пуговицы вместо молнии. – У тебя есть... припасы? – спрашивает Мэтт. Это меня останавливает. – Нет. А у тебя? Ты же тот, кто сюда переехал. – Не в Милуоки же. Кого я, по-твоему, собирался трахать в тренировочном лагере? – А я кого здесь должен был трахать, пока мы были в разрыве? – парирую я. – У тебя даже смазки для самообслуживания нет? Я проверялся после Арона, и ни с кем не был... – Нгрх. – Мэтт кусает костяшки пальцев. – Больше всего на свете я хочу войти в тебя без всего, но я не взял лубрикант. Опять же – лагерь. Не думал, что у меня будет время даже на то, чтобы передернуть. – Отельный бесплатный лосьон? – нытье в моем голосе трудно скрыть. – Фу, я эту дешевку к своему хозяйству и близко не подпущу. – О, простите, Ваше Величество. Не знал, что вы ценитель лосьонов для рук. Вместо колкости Мэтт тянется к моим джинсам и стягивает их окончательно. – У нас есть рты. И руки. А трахну я тебя, когда ты переедешь. Он забирается в изножье кровати и склоняет голову. Его рот оказывается так близко к моему ноющему члену, но я вцепляюсь в его волосы и тяну назад. – Ты хочешь, чтобы я переехал к тебе? – А разве не это ты имел в виду, когда сказал, что переезжаешь в Чикаго? – Э-э... нет. Я не заглядывал так далеко, просто понял, что хочу быть с тобой. Но я хочу жить с тобой. Да. Я хочу переехать к тебе. На этот раз, когда его голова опускается к моему члену, я его не останавливаю. Он заглатывает меня своим талантливым ртом, и как бы мне это ни нравилось, я хочу большего. – Мэтт. Я тяну его вверх, и он скользит телом по мне. Смазка и его слюна смешиваются, наши члены соприкасаются, легко трутся друг о друга. Когда Мэтт качает бедрами, мои глаза закатываются. – Черт возьми... Он продолжает двигаться надо мной, втираясь в меня и шепча на ухо слова собственника и мои новые любимые три слова: «Я люблю тебя». Когда мы оба доходим до предела, я хватаю его за задницу, отдаваясь удовольствию. Он толкается сильнее, так что изголовье кровати начинает биться о стену, но мне плевать, даже если за ней – товарищи Мэтта по команде. Мне нужно кончить прямо сейчас. В момент, когда мне кажется, что я больше не выдержу, Мэтт содрогается надо мной, и это становится последней каплей для меня. Тишину, заполненную лишь стонами и тяжелым дыханием Мэтта, уткнувшегося мне в плечо, внезапно прерывает чужой голос: – Э-эм... – Тэлон! Мэтт слетает с меня, накрывает меня простыней, а сам в панике обматывает поясницу одеялом. Его товарищ по команде смотрит на нас отсутствующим взглядом, раскрыв рот. – Э-эм... Интересно, это всё, что он может сказать? Мэтт тоже лишился дара речи. Когда мой взгляд скользит по Тэлону и замирает на очень заметном бугорке в его штанах, я задаюсь вопросом: как долго он за нами наблюдал и почему натурала это так завело? Но времени на глубокий анализ нет – Тэлон наконец приходит в себя. – Я рад, что вы... ну, помирились, но, э-э, посторонним в номерах находиться нельзя. Точно. – Понял, ухожу, – говорю я, пытаясь встать. – Погоди, – вставляет Тэлон. – Я, э-э, спущусь в бар при отеле, выпью, пока вы... э-э... одеваетесь. И, ну да... выпить. Бар. Если мне когда-нибудь было любопытно, как выглядят сто килограммов неловкости, то вот они – передо мной. Тэлон пытается уйти, открывает дверь, но она застревает, наткнувшись на его огромную ногу. Это не мешает ему попытаться просочиться в полуоткрытый проем. Он бьется головой о косяк и выдает порцию матов. – Черт, ты в порядке? – спрашивает Мэтт. Тэлон отмахивается и пулей вылетает за дверь. – Мне надо с ним поговорить, – говорит Мэтт. – Окей. Может, я сниму номер и... – Для меня это сейчас как школьный лагерь. – Мэтт лихорадочно одевается. – Даже если я выскользну из номера, отель забит командой. Я не смогу уйти незамеченным. Я выбираюсь из постели. – Значит, я лечу домой по расписанию. Мэтт сдувается. – Это отстой. Я не хочу, чтобы ты уезжал, но... – Я понимаю. Это твоя работа, и меня здесь быть не должно. Я вернусь в Нью-Йорк, соберу вещи и... – Блин. А как же Джей-Джей? – Пусть живет в доме столько, сколько нужно. Присмотрит за ним, пока меня нет. – А что, если ты откроешь здесь фонд, а «Уорриорз» меня вышвырнут? Может, нам стоит сесть и подумать... Я делаю шаг к нему. – Малыш. Я пойду за тобой куда угодно. Мне плевать, как мы это устроим и что нам придется сделать. Мы это сделаем. Понял? Мэтт кивает. – Понял. – А теперь иди поговори со своим шокированным соседом. Увидимся через пару недель. В нашей квартире. – В нашей квартире.