Хитрая игра

МЭТТ И как мне теперь себя вести? Непринужденно? Спокойно? Извиняющимся тоном? Может, мне стоило заставить Ноа извиняться? Это ведь из-за него я набросился на него и напрочь забыл о том, что у меня есть сосед, который может вернуться в любой момент. Я пялюсь на Тэлона, сидящего у барной стойки отеля, чуть дольше, чем, наверное, следовало бы, но он не выглядит шокированным. Он не глушит выпивку литрами, он не побледнел, и его не воротит от увиденного. Он просто сидит, потягивая свой скотч или бурбон – что бы там ни было в стакане – с сосредоточенной морщинкой на лбу. Сделав глубокий вдох, я подхожу и придвигаю стул рядом с ним. – Ну, э-э... в общем, это было неловко. Отличное начало, Мэтт. Тэлон хмыкает. – Я просто хотел сказать: прости. Я не думал. Ноа согласился переехать в Чикаго, и я типа на него набросился. Мне не стоило этого делать, и мне жаль, что я поставил тебя в такое странное положение. Это больше не повторится, и... – Воу, Джексон. Всё окей. Погоди, ты думаешь, я в бешенстве из-за того, что вы зажигали в нашем номере? Думаешь, я такого дерьма раньше в поездках не видел? Справедливо. За эти годы меня не раз выставляли из общих гостиничных номеров, но тут всё иначе. – С двумя парнями – нет, не видел. Он качает головой. – Мне плевать, что ты с парнем. Мы это вроде уже выяснили? Мне кажется, это я облажался. Я просто не ожидал такого, и вместо того, чтобы сделать то, что обычно делают в таких случаях – тихонько смыться на часок, – я застыл... и теперь чувствую себя извращенцем. Ну, из-за того, что типа смотрел. Мои глаза расширяются. – Да недолго я смотрел! Я просто опешил и не мог пошевелиться, а потом всё закончилось, и мне пришлось что-то сказать, иначе вы бы подумали, что я там всё это время торчал. Но я не торчал, и... Господи, я сам себе сейчас яму рою. Я смеюсь. – Давай просто сделаем вид, что этого никогда не было? Ты не извращенец. Я больше никогда не потащу Ноа в наш номер тайком, и если ты попросишь другого соседа, я пойму. – Не собираюсь я просить другого соседа, придурок. – Хорошо поговорили. Я пошел спать... в смысле, спать. Ноа уехал домой. – Спасибо, что предупредил. Хотя предупреждение не помешало бы часок назад... – Мы договорились никогда больше это не обсуждать, помнишь? – Точно. Я скоро поднимусь. Только допью. – Не пей лишнего. Тренер тебя прибьет и устроит завтра ад нам всем. – Это тренировочный лагерь. Тут в любом случае будет ад. – Особенно для меня, – бормочу я. Тэлон допивает залпом остатки и встает. – Ты ведь не боишься, что тебя отчислят? Мы с тобой – неприкасаемые. Тренер сам сказал это на пресс-конференции. – А что, если мы все себя обманываем? Что если завтра мы выйдем на поле, и все вокруг будут только и ждать моего провала? – Из-за того, что тебе нравятся парни? У тебя совсем нет веры в человечество, да? – Ну, когда собственная семья от тебя отрекается из-за этого, трудно ждать чего-то хорошего от людей, которых ты в глаза не видел. Он хлопает меня по плечу. – Просто выйди туда и покажи всё, на что способен. Ты докажешь, что твоё место в этой команде. – Я готов сделать этот футбол своей сучкой. ****** Лежа на спине и глядя в чистое небо, я задаюсь вопросом: что же я так люблю в футболе? Потому что прямо сейчас я не могу вспомнить ни одной причины. Смех Тэлона доносится до моих ушей раньше, чем его лицо появляется надо мной. – И это называется «сделать футбол своей сучкой»? Я стону, пока он помогает мне подняться на ноги. После двух недель тренировочного лагеря у меня болит всё тело от того, что меня валят на газон снова, и снова, и снова. Но я справляюсь. Я знаю, что справляюсь. Пусть я чувствую себя дерьмово, но, судя по похвалам тренеров, я впечатляю их не по-детски, а это всё, что меня волнует. Единственное, что отравляет тренировки – помимо истощения – это напряжение между мной и некоторыми парнями. Удивительно, но почти вся неприязнь проявляется только на поле. В раздевалке меня оставляют в покое. Это обнадеживает, но я не обольщаюсь, что так будет всегда. Дни тянутся медленно, я безумно скучаю по Ноа, но сейчас, когда я стою на ногах и боль от последнего удара притупляется, я понимаю: я на своем месте. Даже избитый и вымотанный, я не могу долго злиться на игру. Мы весь день отрабатываем учебные схватки. Когда Тэлон объявляет, что мы повторяем ту же комбинацию, которая только что провалилась (и закончилась тем, что меня впечатали в землю без мяча в руках), Картер не ограничивается своим обычным оскалом. Его протест вырывается в форме приглушенного бормотания – настолько тихого, что я не разбираю слов. Я вполне готов пропустить это мимо ушей, как и любые другие шпильки, которые отпускают в мой адрес, но Тэлон снимает шлем и бросается на Картера, сталкиваясь с ним защитой и вплотную притираясь к его лицу. – Хочешь сказать это громче, чтобы весь класс услышал? – рявкает Тэлон. – Тэлон, брось, – я пытаюсь оттащить его. – Нет, если у него проблемы, надо их решить. Говори сейчас или заткнись навеки. Тренер нападения выбегает с бровки, а за ним по пятам несется тренер Колдуэлл. Твою ж мать. – Проблемы? – спрашивает главный. Картер переводит взгляд с Тэлона на меня, затем на тренеров. – Никаких. – Тогда погнали этот гребаный розыгрыш и закончим с ним, – отрезает Тэлон. Вне поля Тэлон – веселый, жизнерадостный парень и отличный друг. Квотербек Тэлон – это властная фигура, босс и заносчивый лидер в одном флаконе. Это даже заводит. Мы встаем на линию схватки, я оказываюсь лицом к лицу с Хендерсоном, одним из капитанов команды. – Семейная ссора? – подкалывает он, но тут же осекается. – Черт. Наверное, не стоит так шутить с тобой, а то прилетит. Вот это и будет бесить меня и всю команду. Они ходят на цыпочках, думая, что не могут шутить так, как обычно шутят с другими парнями. Раньше тренеры называли всю команду «девочками», чтобы подстегнуть нас. Теперь из-за всей этой политкорректности они будут бояться вообще рот открыть. Нет, они не должны хамить, но я не хочу, чтобы ко мне относились как-то по-особенному. – Говори мне что угодно, Хендерсон. Только учти: ты будешь говорить это, пока я нарезаю круги вокруг тебя. Он смеется, и тактика срабатывает: после свистка я резко разворачиваюсь и пролетаю мимо него. В отличие от прошлого раза, когда меня сбили до того, как я добрался до мяча, я выхожу на точку... только чтобы увидеть, как Картер перехватывает мой гребаный пас. О нет, ни за что. В следующую секунду я вцепляюсь в его джерси, и мы сталкиваемся шлемами. – Какого. Хрена. Картер отталкивает меня. – Не думал, что ты успеешь. Некоторые из нас здесь потому, что нам не нужны дешевые трюки, чтобы получать пасы. На поле воцаряется жуткая тишина. А потом? Я взрываюсь смехом. Я смеюсь так сильно, что едва могу дышать. – Ты это серьезно? Ты думаешь, я получил место в команде, потому что я гей? Типа я использую это как преимущество? – Я продолжаю хохотать, и к этому моменту нас окружает тренерский штаб и вся команда. Мы реально как школьники. – Джексон, ты в порядке? – спрашивает Колдуэлл. – Зашибись. Мои товарищи по команде думают, что я машу радужным флагом ради поблажек, и не верят, что я заслуживаю быть здесь. Но в остальном я просто великолепен. Давайте прикинем: меня заставили совершить каминг-аут против воли, выставили перед прессой, которая задавала интимные вопросы о моей секс-жизни, а потом мне пришлось согласиться на урезание зарплаты из-за потолка и того, что больше я никому не сдался. Да, Картер, я определенно сделал всё это специально. Может, мне обвинить тебя в том, что ты стал ресивером только потому, что ты черный? Как тебе такая логика? – Ты чё, бля, сказал?! – Картер пытается кинуться на меня, но Миллер удерживает его. – Я просто указываю на то, что твоя логика ущербна. – Тебе не нужно оправдываться, – говорит тренер. – А вот тебе, Картер, нужно. Тебе четко было сказано... – Нет, – перебиваю я. – Это его проблема. Это общая проблема. За меня вечно сражается руководство. – Я поворачиваюсь к Картеру. – Хочешь извиниться сейчас или пойдем один на один? «Самоубийства» (бег на ускорение). В полной экипировке. Пока один из нас не упадет. Если я надеру тебе задницу – ты засунешь свое самомнение подальше и признаешь, что мысль об использовании моей ориентации для карьеры – самый тупой план в истории человечества. Это работает только против меня. Даже сейчас мне приходится это доказывать. Если победишь ты – можешь забирать все пасы, которые захочешь. – Чувак, не тот спор ты затеял, – шепчет Миллер. – Он его сделает, – говорит Тэлон. – Ставлю полтинник на Джексона. Я смотрю на тренеров, и блеск в их глазах говорит о том, что они «за», хотя нахмуренные лица изображают неодобрение. – Ну что, готов ответить за слова? – спрашиваю я Картера. Он вызывающе вскидывает подбородок: – Погнали. ***** Уже через несколько минут «самоубийств» я осознаю, во что ввязался. Адреналин сменяется болью, конечности ноют, грудь разрывается, меня вот-вот вывернет, но я ни за что не сдамся. Я сдохну прежде, чем позволю Картеру победить. На нас пялится вся команда и тренеры, но это к лучшему. Мне нужно сделать это всего один раз, чтобы заткнуть их всех по поводу моего права быть в «Уорриорз». Тот факт, что мне вообще приходится это делать, лишний раз подтверждает, почему в этом спорте никто не совершает каминг-аут. Возможно, мне не стоило поддаваться и доказывать что-то, но если это уберет этих придурков с моего пути – я готов. Я отбрасываю лишние мысли и фокусируюсь на цели, о которой уже с трудом помню, когда мышцы горят от молочной кислоты. И всё же я не сдаюсь. Никогда. Проходит гораздо больше времени, чем я ожидал. Я сбиваюсь со счета кругов, когда Картер, наконец, спотыкается и падает на газон. – Слава богу, – бормочу я и рушусь на колени. Откуда-то прилетает бутылка воды, я не смотрю кто дал – просто срываю шлем и жадно пью. – Значит, конкурс по замеру органов закончен? – спрашивает тренер Колдуэлл. – Закончен, – выдыхаю я, принципиально не глядя на Картера. – Всё улажено? – уточняет тренер. Голос Картера звучит хрипло, но твердо: – Улажено. – Оба свободны до конца дня. Сделайте нормальную заминку, иначе завтра будете бесполезны. – Тренер поворачивается к остальным. – Перерыв окончен! За работу! Один вызов позади. Очень надеюсь, что новых не предвидится.