Опиум для никого

      Татуировка на плече заживала мучительно долго. Она чесалась и горела под плотной тканью футболки, превращая каждое движение в напоминание о совершенной ошибке. Черное яьлоко Найтмера, выжженное на его коже, казалось живым паразитом, который медленно вытеснял из Кросса остатки старой крови. Он привык к этой боли. Она стала его новым метрономом, ритмом, под который он засыпал и просыпался.        Через неделю, когда воспаление наконец спало, оставив на коже угольно-черный, четкий след, Найтмер вызвал его к себе. В кабинете пахло грозой и старой бумагой. Хозяин сидел в глубоком кресле, и его фигура почти полностью растворялась в полумраке, оставляя видимым лишь единственный глаз, мерцающий холодным светом. — Твоя семья мертва, Кросс. Весь твой старый мир превратился в пепел три года назад, — Найтмер взял со столика пожелтевшую фотографию. — Но пепел обманчив. Иногда под ним остаются искры, которые только и ждут порыва ветра, чтобы снова разжечь пожар.       Найтмер протянул Кроссу папку. Внутри были не схемы логистики и не отчеты о прибыли. Там были снимки обшарпанной пятиэтажки на окраине города и записи прослушки. — Мария. Твоя няня. Единственный человек в том доме, который не считал тебя инструментом или обузой. Она выжила в ту ночь только потому, что была у сестры в другом городе. И все эти три года она была занозой в моем боку. Она ходила к журналистам, она обивала пороги полиции, она верила, что ты жив и тебя нужно спасти.       Сердце Кросса пропустило удар. Мария. В голове вспыхнули обрывки: запах теплого молока, тихий голос, читающий сказки, когда за дверью орал отец, и её сухие ладони, вытиравшие его слезы. Она была единственным существом, которое любило его просто так, ни за что. — Почему сейчас? — голос Кросса был сухим, как пергамент. — Потому что до сегодняшнего дня она не переходила границы. — Найтмер поднялся, и его тень накрыла мальчика. — Пока она жива и верит в маленького Кросса, ты остаешься уязвим. Она — твоя последняя связь с слабостью. Пока она дышит, ты не сможешь стать моей правой рукой. Ты должен оборвать эту нить. Лично. Без Киллера. Без Даста. Только ты и она.

***

      Район, где жила Мария, пах безысходностью: дешевым табаком, сырыми подвалами и жареным луком. Кросс шел по темному, заплеванному коридору, и каждый его шаг отдавался гулким эхом. На нем была черная куртка с капюшоном, скрывающим лицо, но его движения — уверенные, бесшумные — выдавали в нем хищника, который забрел в загон к овцам.       Он остановился перед дверью с номером 42. Краска на ней облупилась, обнажая ржавый металл. Кросс на мгновение замер. Его рука легла на рукоять пистолета, скрытого под курткой. Холод стали должен был успокоить его, но внутри поднялась странная, тошнотворная волна тепла.       Он постучал. Три коротких, вежливых удара.       Дверь открылась не сразу. Послышалось шарканье тапочек, звон цепочки. Когда дверь наконец распахнулась, Кросс увидел женщину, которая постарела на целую жизнь. Её волосы, когда-то каштановые, теперь стали пепельно-серыми, а лицо прорезали глубокие морщины скорби. — Да? Вы к кому?.. — начала она, щурясь в темноту коридора.       Кросс медленно стянул капюшон. Свет тусклой лампочки упал на его лицо — бледное, со шрамом под глазом и немигающим взглядом. — Господи... — выдохнула Мария. Её руки метнулись к губам, а из глаз мгновенно брызнули слезы. — Кросс? Мальчик мой... О боже, ты жив... Ты жив!       Она не испугалась его странного вида или черной одежды. Она просто шагнула вперед и обхватила его руками, прижимая к себе так сильно, будто боялась, что он растворится в тумане. Кросс застыл. Он чувствовал запах её стирального порошка — тот самый, из детства. На секунду — всего на одну короткую секунду — ледяной панцирь, который строил Найтмер, дал трещину. Ему захотелось уткнуться ей в плечо и закричать, выплеснуть всё то дерьмо, которое он видел за эти годы. — Проходи, скорее проходи, — засуетилась она, затягивая его в тесную, уютную квартирку. — Ты голоден? Я сейчас что-нибудь приготовлю. О боже, я знала, я всем говорила, что ты вернешься! Полиция смеялась надо мной, говорили, что я сошла с ума от горя, но я знала...       Она говорила без умолку, а Кросс стоял посреди комнаты, заставленной старой мебелью. На комоде он увидел фотографию в рамке: он сам в возрасте пяти лет на детской площадке. Мария хранила её как икону. — Мария... — тихо произнес он. Глубокий, ломающийся голос подростка заставил её вздрогнуть и замолчать. — Что, милый? Тебе страшно? Не бойся, теперь всё будет хорошо. Мы уедем, мы спрячемся... Те люди, которые тебя забрали... — Мария, посмотрите на меня. — перебил он её.       Она остановилась и посмотрела. И только сейчас, сквозь пелену радостных слез, она увидела то, что видел Найтмер. Она увидела пустоту в его зрачках. Увидела, как его пальцы привычно и профессионально легли на рукоять оружия. — Кросс? — её голос дрогнул, став тонким и ломким. — Что ты... что с тобой сделали? — Никто ничего со мной не делал. — ответил он, и каждое слово падало как кусок льда. — Мне просто открыли глаза. Вы — хорошая женщина, Мария. Возможно, единственная хорошая в моей жизни. Но вы — ошибка в моих расчетах. Вы пытаетесь спасти того, кого больше нет. — Нет, нет, ты здесь, ты живой! — она сделала шаг к нему, протягивая руки. — Ты просто напуган... — Я не напуган. Я свободен. — Кросс медленно вытащил пистолет с глушителем. — Найтмер сказал, что вы — последняя нить. Если я не обрублю её, я никогда не увижу истинный порядок. Вы — мой последний долг прошлому.       Мария смотрела на черное дуло, направленное ей в лоб, и в её глазах не было ненависти. Только бесконечная, разрывающая сердце печаль. Она поняла всё в одно мгновение. Она поняла, что тот мальчик, которому она пела колыбельные, действительно умер в ту ночь, а это существо перед ней — лишь его оболочка, наполненная чужой волей. — Прости меня... — прошептала она. — Прости, что я не смогла тебя защитить.       Кросс почувствовал, как палец на спусковом крючке онемел. В голове набатом бил голос Найтмера:

«Доказывают слабаки. Сильные просто берут то, что им нужно».

      Он вспомнил Киллера, вспомнил Берга, вспомнил жгучую боль от татуировки, вспомнил всё.       Он закрыл глаза на долю секунды, вызывая в памяти образ Хозяина. А когда открыл — в них не осталось ничего человеческого.

Выстрел.

      Тихий хлопок, похожий на звук лопнувшей струны. Мария упала на ковер, и её кровь медленно начала впитываться в ворс, рядом с его детской фотографией, упавшей с комода. Кросс стоял неподвижно. Он ждал, что небо рухнет, что стены раздадутся, что он почувствует хоть что-то — ярость или облегчение. Но внутри была абсолютная, звенящая тишина. Он подошел к телу, поднял фотографию и посмотрел на маленького себя. Затем он медленно, клочок за клочком, разорвал её и бросил на труп женщины.

***

      Когда он вернулся на виллу, была уже глубокая ночь. Найтмер ждал его на террасе, окутанный дымом дорогой сигары. Он не обернулся, когда Кросс подошел и встал за его спиной. — Дело сделано? — коротко спросил Найтмер. — Дела больше нет. Есть только результат. — ответил Кросс.       Найтмер повернулся. Он увидел на лице мальчика нечто новое — не просто дисциплину, а окончательное принятие своей природы. Он подошел к Кроссу и положил руку ему на плечо, сжав его так сильно, что кости заныли. — Теперь ты по-настоящему чист. — произнес Хозяин. — Прошлого не существует. Есть только я и ты. И мир, который мы перекроим под себя.

***

      Кросс поднялся в свою комнату. Он подошел к камину, который Даст иногда разжигал для тепла, и бросил в тлеющие угли своего тряпичного рыцаря. Он смотрел, как огонь вгрызается в старую ткань, как плавится пуговица-глаз, как исчезает последняя вещь, напоминавшая ему о доме.       В тринадцать лет Кросс перестал видеть сны. Он перестал чувствовать вкус еды и тепло солнца. Он стал идеальным продолжением воли Найтмера.