Спи, моя принцесса

Март 1998. Охотничий домик. День первый. Она очнулась на кровати. Не связанная. Не запертая. Просто — лежащая под одеялом, в чистой белой рубашке (не её — его, шёлковой, с вышитым на груди знаком Слизерина). За окном — лес. Снег. Тишина. Гермиона села. Голова кружилась. Во рту — привкус мяты и чего-то горького. Зелье. Она знала этот вкус. Успокоительное. Сильное. На грани снотворного. — Доброе утро. Драко сидел в кресле напротив. В трёх метрах. Нога на ногу. В руке — книга. Не палочка. Не нож. Книга. Как будто они были в гостиной, а не в логове монстра. Она не закричала. Не бросилась на него. Она Гермиона Грейнджер — начала анализировать. Окна заколочены. Дверь одна. Он не в мантии — в домашней рубашке. Расслаблен. Уверен. Значит, либо убежище надёжно защищено, либо он не боится, что я сбегу. — Где мы? — спросила она. Голос не дрожал. — В безопасном месте, — он перевернул страницу. — Ты не замёрзла? Я добавил греющие чары в простыни. — Гарри и Рон, они будут меня искать. — Возможно, — он пожал плечами. — Но найдут тебя не скоро. Я заметал следы. Твоя палатка в трёх милях. Твои мальчики спят. К утру они поймут, что тебя нет. Но к тому времени мы будем уже в другом месте. Она встала. Ноги дрожали — зелье. Но она устояла. — Отпусти меня, Малфой. Пока не поздно. Он закрыл книгу. Посмотрел на неё. Впервые — открыто, без притворства, без маски высокомерия. В его глазах было что-то, от чего её желудок сжался. Не ненависть. Не похоть. Одержимость. Глубокая, как колодец без дна. — Поздно, Гермиона. Поздно было четыре года назад, когда я впервые увидел твою шею в библиотеке. Она не поняла. Он встал. Подошёл. Она отступила на шаг — упёрлась в кровать. — Не трогай меня. — Я не буду, — сказал он. Остановился в метре. — Пока ты не попросишь. — Я никогда не попрошу. — Ты права, — он улыбнулся. Криво. Печально. — Поэтому я помогу тебе попросить. Он достал из кармана маленький флакон с прозрачной жидкостью. — Не бойся, — сказал он, видя её ужас. — Это всего лишь зелье честности. На магловском языке — сыворотка правды. Ты всё равно будешь собой. Просто не сможешь лгать. Она сжала кулаки. — Ты не посмеешь. — Посмею, — он открыл флакон. — Ты можешь выпить сама. Или я волью тебе в рот. Выбор за тобой. Она молчала. Считала варианты. Палочки нет — он забрал. Заклинаний без палочки она знала мало. Крик — бесполезно, убежище наверняка заглушено. — Зачем тебе это? — спросила она. — Ты и так меня похитил. Чего ещё ты хочешь? Он подошёл ещё ближе. Теперь между ними была ладонь. — Я хочу услышать, как ты скажешь правду, — прошептал он. — Я хочу знать, боишься ли ты меня. Ненавидишь ли. И — возможно — есть ли там, глубоко, что-то ещё. — Нет ничего, — сказала она. — Докажи. Выпей. Она взяла флакон. Руки не дрожали. Она смотрела ему в глаза, пока пила. До дна. И мир поплыл. День первый. Вечер. Сыворотка правды. — Ты боишься меня? — спросил он. Она сидела на кровати, обхватив колени. Зелье делало своё дело — язык чесался, слова рвались наружу. — Да, — выдохнула она. — Боюсь. — Чего именно? — Что ты меня убьёшь. Или сделаешь что-то хуже. — Хуже? — Изнасилуешь, — сказала она прямо. Без стыда. Правда. — Или заставишь полюбить тебя с помощью империуса. Или убьёшь Гарри и Рона, чтобы я осталась с тобой от отчаяния. Он слушал. Кивал. В его глазах не было гнева. Был интерес. Коллекционера, который изучает новый экспонат. — А что, если я не сделаю ничего из этого? Что, если я просто буду держать тебя здесь. Кормить. Давать книги. Ждать, пока ты сама захочешь меня? — Ты псих, — сказала она. — Больной, опасный псих. — Это правда? — Да, — она не могла солгать. — Ты псих. И я ненавижу тебя. Он улыбнулся. По-настоящему. Впервые за много лет. — Спасибо за честность, Гермиона. Я это запомню. Он встал. Подошёл к двери. — Отдыхай. Завтра будет новый день. — Ты держишь меня здесь.., — сказала она вдогонку. — Почему? Он обернулся. — Потому что ты моя. Потому что я хочу слышать твои крики. Твои мольбы. Твою ненависть. Всё по-настоящему. Он закрыл дверь. Щёлкнул замок. Она осталась одна. И впервые за много месяцев — заплакала. День третий. Империус. Она пыталась сбежать трижды. В первый раз — выбила окно стулом. За окном была стена — иллюзия. Лес исчез, когда она коснулась стекла. Оказалось — заколоченный подвал без окон. Драко нашёл её через минуту. Не наказал. Только покачал головой. — Умно, но предсказуемо. Во второй раз — напала на него, когда он принёс завтрак. Вцепилась ногтями в лицо, целилась в глаза. Он перехватил её руки, прижал к стене, держал, пока не перестала вырываться. — Сильная, — прошептал он ей в ухо. — Злая. Я это люблю больше всего. В третий раз — украла его палочку. На секунду. Пока он мыл посуду. Крикнула заклятие, но палочка даже не зажглась — он зачаровал её только на свои приказы. Тогда он впервые применил империус. — Сидеть, — сказал он спокойно. Её тело подчинилось. Села на кровать. Руки на коленях. Голова прямо. Внутри — крик. Снаружи — маска спокойствия. — Смотреть на меня. Она посмотрела. В его серые глаза. Без эмоций. Без страха. Без ничего. — Ты меня ненавидишь? — спросил он. — Да, — ответили её губы. Не её воля. — Ты хочешь меня убить? — Да. — Но ты не можешь. — Нет. Он подошёл. Сел рядом. Взял её за руку. Её пальцы не отдернулись — империус запрещал. — А теперь слушай, Гермиона. Я не буду держать тебя под империусом всегда. Только когда ты слишком агрессивна. Только когда пытаешься сбежать. Остальное время ты будешь свободной. Но — если ты сделаешь что-то ещё, в добавок я опою тебя дурманящими зельями. И ты перестанешь быть собой навсегда. Поняла? — Поняла, — сказали её губы. — Хорошо, — он поцеловал её в лоб. Не в губы. В лоб. Как ребёнка. Как любимую куклу. — Отдыхай. Империус спал. Она дёрнулась. Отшатнулась. Но не убежала. Не ударила. Она сжалась в комок на кровати и смотрела на него волчьими глазами. — Ты чудовище, — прошептала она. — Знаю, — сказал он. — Но теперь — твоё чудовище. День седьмой. Первое насилие. Она перестала есть. Третий день. Отодвигала тарелку. Отворачивалась от супа. Драко уговаривал, просил, угрожал — бесполезно. Она молчала. Смотрела в стену. — Если ты не будешь есть, я накормлю тебя через трубу, — сказал он. — Попробуй, — ответила она. Он попробовал. Она выплюнула. Зелье для питания она вырвала, когда он отошёл. Тогда он решил: пора. Он влил в её горло тройную дозу успокоительного. Она выпила, не заметив. Через двадцать минут веки отяжелели, тело обмякло. — Империус, — сказал он тихо. — Раздеться. Она разделась. Медленно. Механически. Сняла рубашку, штаны, бельё. Встала перед ним голая. Кожа бледная, рёбра торчат, синяки на бёдрах — от падений во время побегов. Он смотрел. Долго. Так, как мечтал все эти годы. Провёл пальцем по её ключице — там, где родинка. Провёл по животу, по рёбрам, по шраму от ножа. Остановился между ног. Она не дрожала. Не плакала. Империус убил все реакции. — Лечь, — приказал он. Она легла на спину. Глаза открыты. Пустые. — Раздвинуть ноги. Она раздвинула. Он разделся. Медленно. Не торопясь. Он хотел запомнить каждую секунду. Её тело. Своё тело. Комнату. Свет свечей. Он лёг на неё. Вошёл. Без прелюдии. Без ласки. Просто — вошёл, потому что не хотел больше ждать. Она была сухой. Ему было почти больно. Но не настолько, чтобы остановиться. Он двигался. Медленно. Глубоко. Смотрел в её пустые глаза и шептал: — Ты моя. Моя. Моя. Моя. Она молчала. Он кончил внутрь. Опустился на неё. Спрятал лицо в её волосах — они пахли уже не корицей, а потом и страхом. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что позволила. Она не ответила. Империус ещё держал. Он отстранился. Накрыл её одеялом. Поцеловал в закрытые глаза. — Отдыхай. Империус спал. И тогда она закричала. Не громко. Недолго. Сдавленно, как раненый зверь. Свернулась в клубок. Зарыла лицо в подушку. А он стоял у двери, смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не раскаяние. Не жалость. А что-то другое. Тёмное. Сладкое. Окончательное. — Привыкай, — сказал он. — Это только начало. Он закрыл дверь. Оставил её одну в темноте. День четырнадцатый. Ритуал. Он насиловал её каждую ночь. Иногда под империусом. Иногда под успокоительным — когда хотел, чтобы она помнила. Чтобы её крики были настоящими. Чтобы её слёзы текли по его пальцам. Она перестала сопротивляться. Не потому что сдалась. Потому что поняла: сопротивление ведёт к империусу, а империус хуже боли. Империус стирает её. А без империуса она хотя бы чувствует. Даже если это чувство — только боль. Однажды ночью, когда он вошёл в неё (она лежала на животе, он сверху, тяжело дышал в затылок), она спросила: — Ты когда-нибудь остановишься? — Нет, — сказал он. — Почему? Он замер. Вышел из неё. Перевернул на спину. Посмотрел в глаза. — Потому что я люблю тебя. — Это не любовь, — сказала она. — Это болезнь. — Какая разница, — он снова вошёл. Грубее. Быстрее. — Главное, что ты — моя. И ничья больше. Она закрыла глаза. Уплыла в другое место. В Хогвартс. В библиотеку. В день, когда они с Гарри и Роном смеялись над чем-то глупым, и мир был целым, и её тело принадлежало только ей. А когда он кончил и отстранился, она открыла глаза и прошептала в потолок: — Гарри найдёт меня. И тогда ты умрёшь. Драко услышал. Улыбнулся. — Пусть попробует, — сказал он. — Но сначала я вырежу его сердце и подарю тебе. Чтобы ты всегда помнила: только я могу дать тебе то, что ты хочешь. — Я хочу только свободы. — Нет, — он коснулся её щеки. — Ты хочешь, чтобы тебя любили. По-настоящему. Без условий. Без жалости. И я — единственный, кто способен на такую любовь. Она не ответила. Но внутри неё, глубоко, там, где зелья и империус ещё не добрались, начало рождаться что-то новое. Не любовь. Не принятие. План.