Порох, камелии, сталь и порт.

Жарко. Кончики пальцев жжет. Кажется, немного подпалил косодэ. Снова вычтут из жалования. Треск. Что-то обвалилось. Пора сваливать. Но… Жарко. Вроде всех вывели… Дышать тяжело. Пахнет жженым маслом и деревом. Языки пламени настигают Накахару. Юноша стучит гэта по полу, что вот-вот исчезнет. Кажется, уже надышался дыма. Он бежит на выход, подогнув подолы одежды. Архив сжигали достаточно часто. Раз в десять или семь лет точно. Теперь его очередь, хотя прошло всего пять лет… Или ему кажется? Лучше не думать об этом. Он уже давно потерял счет месяцев и лет. Юноша вылетает из поворота в толпу таких же беглецов. — Быстрее-быстрее! Сейчас и до вас дойдёт! — Накахара подхватил какую-то слугу на руки, больно уж легкая, и куртизанку, чье имя не помнит, взял за руку. Чхал он на ожоги. Сейчас нужно спасти таких же несчастных женщин, которые попали сюда по неволе. Послышался треск огня и лопающегося стекла. Хозяйка сто процентов уже подсчитывает убытки. Дышать тяжело. Дым накрывает квартал. Огонь переходит на другие здания. Будто сам ад. Говорят, в аду холодно… Но сейчас в нём так жарко, что хочется исчезнуть! — Брось обувь, на твоей бежать невозможно. — голубоглазый повернулся к блондинке. — не смотри на меня так! Бросай обувь, скажешь хозяйке, что моя вина! Девушка бросила ойран-но гэта и побежала за юношей, хватаясь крепче за чужую руку. Сам он свою обувь швырнул в моменте в огонь, чтобы сложить картину быстрого побега из своих же комнат. Чуя отпустил девушек и склонился перед женщиной, которую все знают как Сакуру. — Цубаки, ты переборщила на это раз… Ты же понимаешь, что твой… — но дама прервалась. Поднялись первые лучи алого солнца. Загудели корабли. Рассвет настегает портовую столицу. Квартал затягивает черный дым с запахом мака и ванили, масел и еще чего-то. Какофония ароматов. Под черным навесом не видно света алых фонарей, которых быстро пожирает разъярённый дракон пламени. Послышался вой сирен. Ворота квартала отварились и по узким улицам поехали пожарные и полицейские машины. Колодцы и гидранты стали вскрывать. Слуги начали носиться, а из соседних домов стали выходить люди на помощь. Улица, что часами ранее была словно призраком с тихим шёпотом мертвецов, резко ожила. Нужно тушить все, пока не разыгралась стихия. Чуя… Нет, сейчас он Цубаки. Цубаки встала с колен, когда к ним подошел офицер. — Доброй ночи, граждане. И снова он. Только без бинтов. Шатен с тёмными, как бездна, глазами, выражающие ничего, кроме пустоты и смерти. Он бледный и жуткий. Словно белая камелия в цветении на похоронах. В ушах шум. Голова болит и словно пульсирует. Но надо держать себя. — Госпожа, это Ваша чайная? — юноша поклонился даме. Женщина кратко кивнула. Пхах, чайная. Бордель. Бордель это, Цусима, или кто ты там. Сюда даже мужчину затащили, как экзотическую зверушку! И сам об этом знаешь, пока делаешь вид, что ничего нет. Блять, тошнит. Накахара не слышал, что говорили. Кажется, его уже звали. В глазах потемнело. Он уже собирался встречаться с каменистой дорогой под ним, но даже не почувствовал падения. Пока сознания окончательно не потерял, лишь ощутил сильные руки на себе. Мерзко.

***

Карие глаза открылись. Рыжеволосый лежал на боку на мягкой траве, все еще влажной от росы. — Да-а-аза-а-ай, еще одна окочурилась всё-таки! — к Цубаки подошла женщина с короткими прямыми волосами в медицинской форме. Голубоглазый закашлялся, чувствуя, что его сейчас вывернет наизнанку. — А. Это парень в платье?! — девушка отскочила от юноши, что начал садиться. — Не кричи, Йосано. — шатен что-то показал руками. Из-за расфокусированного зрения не видно ничего. Девушка больше ничего не сказала. — И как тут наш цветочек? — Дазай сел на корточки, смотря на Цубаки, которого всё-таки вырвало. Еще и лыбится. Чуя тяжело дышит, ощущая прилив кислорода. Пока бежал и выслушивал хозяйку, надышался дыма всё-таки. Господи, как же хуево. — Нормально. — отрезал он. Обычно он завышал свой голос, чтобы звучал более по женски, а сейчас хрипит, как будто выкурил десять кисэр табака и подкинул еще пять трубок опиума. — Ну вот и хорошо. Говорят ты последняя пришла… Что ты видела? — Дазай взял карандаш и блокнот. Пора сочинять. — Ничего. Я спала. У меня был выходной и на смену не вышла. Проснулась от запаха гари и дыма. — Чуя вытер рот рукавом. Все еще хрипит, даже когда пытается голос поднять на октаву. — Проснулась, поняла что последняя, помогла Суйсен и её ученице… Вроде ученице. А дальше как в тумане. — боже, он выдохся уже. А тут еще этот выродок. Дазай смотрит. Наблюдает за каждым движением и мимикой лица. Но Хииро но Цубаки будто плевать. Словно не в первой. Или еще отходит после сильного отравления. Руки прячет в небольших рукавах. Йосано уже видела ожоги первой степени и обработала. Цубаки как всегда элегантна, не смотря что ей плохо. Тело движется само, все движения заучены на подкорке. Алиби неплохое. Придраться не к чему. Шатен быстро записывает слова подозреваемого. Каждая проститутка, что скрывает Озаки, здесь потенциальная подозреваемая. Но человек, которого прозвали здесь Камелией, как-то особо выделяется. Не только внешностью, но и душой. В ней словно осталось что-то живое. Непоколебимое. И это делает его ещё более подозрительным, а также… Притягательным. Стоп, чего? — Видел только, что какие-то иностранцы крутились вокруг наших складов… И архива тоже. Больше ему внимание уделяли. Больше ничего не видела. Это было на прошлой неделе. — ни врет, ни правду говорит. Юлит. Да, он и вправду видел не «своих», но выдавать никого не будет, кроме иностранцев. Головы же не хочешь лишиться? — Спасибо. — Дазай встал и ушел к Суйсен, что отходила после отравления углекислым газом. Чуя лег на траву, подальше от желудочного сока, что недавно вышел из него. Нихера он не спал. Ну вот вообще. Ему пришлось вылезти до складов, забрать немного керосина и масла, сделав из них какую-то горящую бурду, чтобы облить некоторые бумаги и часть здания, а потом ждать, чтобы ничего тут не осталось и бежать самым последним с высоким шансом умереть, когда сам жить еще хочет в слепой надежде на хорошее будущее. Теперь еще придется временно переехать в комнаты других дам и, возможно, с кем-то делить пространство. Накахара не против. Но в какой-то степени смущает, потому что у него не подымается глаз смотреть на своих коллег. Да, они практически каждый день друг друга видят обнаженными, но есть нимфоманки, которые не прочь покуситься на тело Цубаки и насладиться им. Чуя стройный, а лицо подобно девичью. Если еще правильно сделать макияж, то вообще не отличишь, пока не подойдёшь. И это двойственность нравилась некоторым… Клиентам «чайной». Давайте признаем, что запретный плод в лице рыжеволосого юноши с ирисовыми глазами так сладок, даже не смотря на нынешние законы и запреты. Даже если ты лишишься статуса. Даже если тебя казнят.

***

— Хииро но Цубаки, Вам с Кёкой достается на сегодня комната вместе с Кику и Юри. Будете на втором этаже на востоке. Комната незабудок. Дверь открылась. В комнате уже были две девушки, что сидели на своих футонах и шептались о чем-то, во что Накахара не особо вслушивался. Хотелось просто упасть на футон без церемоний и уснуть. Он вошел в комнатушку и сел на свое место, пока Кёка принялась расплетать его прическу и делать новую. Тут тихо, если не считать тихий разговор соседок по несчастью. А также холодно… Поэтому Чуя кутается в свое косодэ получше, чтобы просто не мерзнуть лишний раз. Теперь нужно ждать, когда все приведут в порядок и прошлый корпус смогут вернуть в рабочее состояние. А сейчас… Просто отдохнуть. Перекурить. — Кёка, принеси табак и кисэру, пожалуйста… — волосы закололи тонкой золотой шпилькой с украшением в виде букета камелий. Девочка встала, посмотрела на свою работу и убежала по просьбе. Накахара вздохнул и лег на футон. Нужно перечитать новостные сводки в газетах, узнать какую литературу издали и стала популярной, что происходит на политической арене… Голова болит. Недосып сказывается. На подносе приносят кисэру и мелко наструганный табак с жаровней на подносе. Юноша вернулся в вертикальное положение, берет небольшую горстку табака, сминает ее в шарик, следом берёт кисэру и заполняет им небольшую ёмкость, прижимая ко дну. Кладет на тлеющие угли и ждет, пока начнет идти дым. Брюнетка все это время сидит рядом у окна, не зная куда деться. Вся работа застопорилась. На кухню ее сейчас не возьмут, в прачечную тоже… Остается взять только сямисэн и по памяти пробовать сыграть что-нибудь. Может что-нибудь из геза… Тихая трель растеклась по комнате. Никто не против. Девочка старается, играет усердно и без запинки, но… — Сфальшивила. Слишком быстро продолжила, потом сбавила темп и задела третью струну, когда их используется две, — прозвучал голос кареглазого, что уже начал курить, пуская дым куда-то в сторону. Все привыкли к такому. Кажется, запах табака и опиума стал здесь такой обыденностью, что уже даже с кожи не выскребешь. — Ах... Да? — Кёка попробовала еще раз, пытаясь попасть в нужное звучание. — Прислушайся, — Чуя стал настукивать по полу: раз, четыре, два, пауза, восемь раз и следом еще по четыре с небольшими паузами. — Попробуй повторить. И Кёка делает так, как и велели, но все еще выходит не столь складно, как у наставника. — И все же мне легче даётся гуцинь… — вздохнула голубоглазая, откладывая инструмент. Ну вот не получается у неё! Сколько не бейся. — Все путем, крольчонок, — бывший Накахара сделал очередную затяжку, отравляя лёгкие. Но какое же тепло по телу растекается… — главное не сдавайся раньше времени и все получится. Даже если руки будут болеть и когда платье будет сковывать движения, но главное — у тебя все получится. — рыжий сделал более глубокую затяжку, а после высыпал истлевший табак в отдельную ёмкость. Он отложил кисэру на подставку и подсел к девочке. — У тебя хвостики распустились. Давай помогу новые собрать. И Кёка не была против. Их уровень доверия друг другу очень высок. Из-за довольно миловидной внешности брюнетки, ее сразу невзлюбили в борделе. Ее отдали сюда совсем недавно. Где-то пару месяцев назад. Родители не могли ни себя, ни ее прокормить, поэтому пошли на такой отчаянный шаг… Жалование Кёки Изуми уходит родителям и на выплату растущего долга, так как ее обучает одна из самых элитных проституток квартала. Участь нежелательная, но такое стало встречаться все чаще, как начались перестройка и кризис в стране. Чуя сначала делает небольшие косички на макушке, чуть-чуть их распушает, а после заплетает с помощью лент два низких хвостика, укладывая их на плечи младшей. За это некоторое время, что они провели вместе, рыжеволосый юноша стал уже как старший брат для младшей. Но… Он так и не рассказал ей, как оказался в таком месте, так ещё и будучи представителем сильного пола. Изуми не знает почему, но, кажется, узнает это еще не скоро. Неизвестно, хорошо это или плохо, а может в общем лучше не знать. — И все не могу понять, почему ты так печешься над этой девчонкой? О, это соседка по комнате. Кажется, младшая по статусу Кику. Как-то не запомнил сегодня. — Могла хотя бы не при ней говорить. — сделал замечание. — У меня была младшая сестра. Они обе чем-то похожи. Только у сестры моей, такие же непослушные, как у меня, волосы медного цвета, которые любил подергать уже покойный брат Цугуро. — пока он это говорил, заколол Кёке поверх лент заколки в форме белых цветов гортензии. — Да ну, ты был старшим в семье? Я почему-то думала, что ты, как минимум, младший, поэтому и избавились от тебя. — Кику разлеглась на футоне, непристойно подгибая ноги, тем самым задирая юбку. — Ты как всегда груба… — констатировал кареглазый и снова вернулся к футону, но чтобы уже поспать. Сил больше не осталось. — Кёка, если нагрянет хозяйка, то разбуди меня, пожалуйста… — Хорошо.

***

Солнце ярко светит. Небо такое чистое и лазурное. Сегодня идеальная погода! А трава такая мягкая и сочная. — Чу-у-у-я!!! Мальчик лет двенадцати поднялся с травы и посмотрел в сторону, откуда доносился голос. Лица не разглядеть. Юноша, сверстник Чуи, стоит в хакаме и простой крестьянской рубахе, зовя рыжего руками. — Чуя, пойдем! Госпожа ____ приготовила кацудон! Потом по домам пойдем! — Хорошо! — мальчик встает, бежит к своему другу, но тут его что-то хватает, тянет на себя, закрывает рот и… Мальчишка падает в пропасть, а лицо его друга превращается в смазанное нечто из белых камелий, которые Чуя когда-то так любил… Но теперь ненавидит. Тут липко, сыро и холодно. В этой тьме никого, кроме мальчика. Меча под боком нет, а фонаря тем более. Где-то капает вода. Нет. Это не вода. Это… Кровь. Кровь. Кровь стекает с рта юноши и его рук, пока по рукам струятся алые шелка и золотые кандалы, которые невозможно снять как бы не пытался. Запястья перерезаны, горло сдавливает что-то. Душно и холодно одновременно. Хочется залиться кашлем и выплюнуть легкие. Страшно. — О-отец… Мне страшно… Я… Я хочу к маме… Спину жжет так, что хочется орать в голос. По щекам стекают слёзы. Отец учил, что самураи не плачут, а сёгуны тем более, но… Сейчас не получается их сдержать. Сердце колотиться как бешенное. Накахара пытается встать, но цепи тянут за собой обратно, без возможности двинуться с места, а во рту привкус железа.

Мама, я хочу домой…

Чуя.

Чуя!

***

— Чуя!!! Юноша подрывается, когда его в очередной раз толкнули. Именами кличать нельзя, но, похоже, он не откликался уже давно. По щекам текут слезы. Такие крупные, как гранулы граната. Дыхание тяжелое и загнанное, как у дикого зверя. Тело дрожит и трясется. Он в постели. Рядом Кёка. Смотрит обеспокоено и немного напугано. Соседка отвернулась на бок, пока ее ученица села в постели тоже и смотрела на Цубаки. Чуя прикладывает руку ко лбу. Кошмар. Просто кошмар. — Чуя, ты как? — девушка села ближе, наблюдая за рыжим. — В-все. Нормально. Просто кошмар приснился. Да, просто кошмар… — он делает глубокий вдох, а следом выдох. Нужно успокоиться, но плечи все еще трясутся. Хочется плакать на взрыд. Его обнимают. Немного неуверенно, но с желанием хоть как-то помочь. Кёка — простая девочка из небольшого города где-то с Киото. Образование у нее не шикарное, в отличии от того же Чуи, но она старается и много учиться. По крайней мере, за ее счет может прокормиться обедневшая семья, по этому она сама пытается набить себе цену. Слушается наставника, исправно выполняет поручения, даже когда приходится работать за двоих из-за нехватки рук и надобности скрывать подпольную деятельность. Но вот Сакуру она не любит. Предпочитает ее избегать и не пересекаться лишний раз. — Ты кричал во сне и не откликался… — девочка гладит секс-работника по спине, пока за ее спиной смыкаются трясущиеся руки юноши. — Может воды принести? — Нет… Спасибо. Ложись спать. Прости, что разбудил… ла… — Чуя гладит девочку по голове и, запахнув свою одежду посильнее, лег вместе с ней. Он часто рассказывал о своей младшей сестре Ай, что любила спать вместе с братьями. Не положено, но дети так и лезли к старшему, в желании провести хотя бы ночь с ним. Обычно он занят учебой и практиками, а в выходные сбегал с друзьями из поместья в город, чтобы насладиться простой крестьянской жизнью. Теперь даже жалеет, что сбегал и не играл с младшими толком. А Кёка… Кёка была единственным ребенком в семье. Она скучает по родителям и давно их не видела. Ей не хватает родительской фигуры сейчас. Все что есть в напоминании о доме — это кукла в виде зайца. Тут каждый сам за себя, без возможности выбраться, если у тебя нет денег или покровителя среди клиентов. У Чуи нет. У Кёки нет. Им остается быть друг другу опорой и соломинкой надежды. Кёка засыпает, не отпуская рыжеволосого и прижимается к нему, в поисках хоть какой-то защиты. Нарушительница порядков, но сейчас на это плевать. Чуя засыпает не сразу, но усталость была сильнее кошмаров, поэтому закрывает глаза и погружается в сон. Все еще тревожный и липкий, но уже не такой холодный, чтобы кричать и дрожать.

***

Темное подвальное помещение. Татами расстелены по всему периметру. В центре стоит низкий стол, вокруг собрались самые элитны проститутки заведения. Даже тут никто не снимает маски из цветов. Всё место освещают одни керосиновые алые лампы, которые за своим оранжевым или киноварным светом скрывают главных лиц. Свечи на столе освещают бумаги, на которых лежат записи на хирагане. В помещение заходит глава всего этого грязного места. Озаки Кое. Глава мафиозного клана Цуруми-гуми. Человек, что скрывается за именем Сакура, торгует людьми и наркотиками. Все практически разом низко кланяются, приветствуя свою хозяйку. — Всем доброго утра. Спустя три дня с инцидента с архивом мы можем вернуться к работе, — сказала дама, садясь на свое место. Все присутствующее выпрямились. — Наши поставки наркотиков перекрыли, а пути торговли раскрыли. Также кто-то сделал тайную наводку и теперь на нас положен глаз кэмпэйтай. Будьте осторожны с клиентами. Среди них могут быть кто-то из них. Берем пока только постоянников и проверенных, прикрываемся полностью чайной. Новых гостей не принимаем, а если какие-то дни забронированы ранее неизвестными людьми, то отменяем бронь. Принимаем крайнюю осторожность. Мы и так в упадке, а тут еще этого не хватало. — Я еще видела людей Сугимото-гуми пять дней. Как думаете, может это как-то связано? — блондинка. Это Суйсэн. Кажется, раньше Хигучи Ичиё звали. — Вполне возможно. Они давно пытаются нас вытеснить. Всё-таки, практически всеми кварталами тут заправляем, — сказала в ответ Ирис. — Кстати о том лжеторговце из севера, — Сакура повернулась к Цубаки, что сидел рядом с ней и тихо жевал соломинку, из которой пил чай. — На сегодня он снова тебя заказал. И раз он из кэмпэйтай, то разберись, пожалуйста. Почему он не вскрыл тот факт, что ты тут, если ты не платил взяткой, конечно, и что он вообще тут забыл. Нам не нужны лишние шпионы из правительства, понимаешь же? — До, Госпожа, я все прекрасно помню. — юноша отпустил замученную соломинку, на которой остался алый след от помады. — А теперь позвольте вернуться к работе. — Собирайте информацию и наблюдайте, держите ухо востро. Если что, докладывайте сразу. Кому-то можете отказывать в услугах, даже если деньги принесут. И не приносите лишних проблем. Собрание на сегодня окончено. Чай допили, чашки убрали. Шпильки и стилеты снова в волосах. За окном отцветает сакура, оставляя после себя розовый ковёр, на который в любой момент прольётся кровь. Всех ждет азалия. Вслед за ней ожидает май.