Под епитрахилью

Когда-то каждому придётся похоронить своих родителей. Иногда и саморучно. Такое ответвление и без того немалой трагедии коснулось Авантюрина. Больше него слёз лила сестра, даже сегодня идя в храм на отпевание утиравшая слёзы бледным кулаком. Блондин почти не плакал. Не то, чтобы он был безразличен и горю от потери или имел разлад с роднёй. Нет. Свою семью он любил до безумия, даже больше себя, с самого юношества отдавая себя до последней капли, чтобы все вокруг были счастливы и беззаботны, вот только к смерти у него был специфический подход. Могильщик. Он работал могильщиком и закалился. А может просто хотел казаться в глазах сестры сильным. Этого не знал даже сам блондин. Тогда он впервые ему и встретился. Мужчина стоял в церкви, глубоко вдыхая церковный запах ладана и свечей. Сестра рядом с ним шмыгала носом, прижимая к глазам чёрный платок, и сжимала его руку, пока второй сам блондин гладил её по спине. Взгляд метался от одного горестного лика гостей к другому, пока не остановился на деревянном гробе, напротив которого возвышался батюшка: мужчина лет 30, облачённый в белый подризник, с золотовой вышивкой епитрахиль, идущий прямой линией по его высокому силуэту, такими же поручами, а на груди тесно лежал массивный крест. Лицо было с резкими чертами, с лёгкой щетиной, вместо бороды, и со сосредоточенными красными глазами за стёклами в тёмной оправе. Эти рубины в оправе тёмно-фиолетовых ресниц на секунду пересеклись с его, как раз в тот момент, когда он завершил молитву и поклонился, уходя, дабы родственники и друзья могли попрощаться с умершим. Отпевание матери тот стоял в странном исступлении, не в силах оторвать глаз от чужих коротких локонов цвета спелых слив, ниспадающих на лицо. После всё как в тумане - катафалк, он ведёт машину с подуспокоившейся от укачки сестрой, а после два гроба вручную опустили в землю и дали волю ему и беловолосому напарнику закопать. Конечно, не перед тем, как каждый бросил свою горсть, но блондин уже не мог думать ни о чём, кроме того священника. С тех пор прошло пару лет, а он, в свою очередь, присоединился к сестре, посещая храм каждые выходные. Почти постоянно ему удавалось пересечься взглядом с ним - сначала случайно, а потом и более осознанно. Иногда красноглазый с мягким интересом наклонял голову, заставляя блондина отводить глаза прочь. Однажды во время очередного визита батюшка выделил его из толпы и подошёл ближе, обдавая церковным запахом и так пропахшего им гробовщика ещё больше. Только тогда Авантюрин смог рассмотреть манящее лицо по-настоящему: увидеть слегка кудрявые пряди, уложенный отнюдь не модельным тоном, горб на носу и лёгкие трещины на губах, что тут же замолвили. —Почему ты сегодня один? Где твоя сестра? - С полуулыбкой и искренним интересом наклонился к нему священнослужитель. Очки слегка съехали к горбинки, звеня цепочкой. Мужчина напротив замешкался, отступил на шаг назад от приятной неожиданности, а потом лишь неловко провёл рукой по волосам. —Я . . она дома осталась . . сказала, что нездоровится, потому пришёл один. - Быстро выпалил хриплый от неловкости голос. Уши предательски вспыхнули. Конечно, он соврал, но признаться в этом при всём желании у того не хватило бы духу. А после попытался сыграть в нелепую шутку. - Неужели скучаете? Батюшка внимательно выслушал блондина, не перебивая, а после, как речь кончилась, сделал шаг ближе и протянул руку ладонью вверх, приглашая за собой. —Что ж, в таком случае предлагаю помолиться за неё. Пурпурноглазый кивнул, поджав губы, и вложил свою руку в чужую, более тёплую, но менее грубую. Чёрт. Не вышло. Подвёл его батюшка к большой иконе целителя Пантелеимона, что стояла справа из всех трёх гигантов. Поправив очки, на его шею упал тот же епитрахиль, прервавший контакт между мужчинами на секунду, дабы в следующее мгновение он восстановился тем, что красноглазый положил руку на чужое плечо вместе с полоской епитрахиля. Лишь после этого губы занялись в шёпоте молитвы. Как бы стыдно и неловко могильщику ни было, тот и секунды не вслушивался в чужие слова, ощущая лишь тепло тела сквозь церковные ткани, еле заметные вздохи между слогами, бархатный, красивый мужской голос из тех самых розовых, трескавшихся уст. Когда они закончили молитву, то трижды перекрестились и низко поклонились, выражая свою искреннюю благодарность. Отойдя от иконы, батюшка снял епитрахиль с того, и бросил взгляд на блондина. Он в свою очередь стоял с порозовевшими щеками, всё ещё поджатыми губами и смотрящими в никуда глазами. Безусловно, тот заметил это, с удивлением приподнял брови, но расползся в улыбке. —Ещё какие-то вопросы есть? . . - Выдохнул старший, слегка поддаваясь вперёд, на что получил отрицательный ответ, поклон, кивок и удаление этого нелепого, но искреннего молодого мужчины из храма. Свежий воздух лился в глотку и лёгкие жадно, контрастируя с почти удушающим от тех ощущений запахом церкви. Путь до дома пролетел быстрее обычного, где, без особых церемоний, Рин разулся и тут же заперся в своей скромной комнате на щеколду. Севший на кровать, рука сама по себе потянулась к телефону в кармане, вбивая в поиске название их городского храма. На первой же странице его встретила фотография того самого священнослужителя с подписью внизу: "Святой Отец Веритас Кацарос", а так же ссылки для связи. Улёгшись поудобнее мужчина тут же открыл первую из них. На аватарке Рацио был в том же облачении, что и пару лет назад на похоронах, но с полуулыбкой и более выглаженной щетиной. Пурпурные глаза жадно впились в изображение, а когда очнулся, то мигом выключил телефон, пытаясь осмыслить, что он вообще творит. Даже мелький взгляд на икону в углу не остановил блондина от того, чтобы уже через три минуты погрузиться с новыми силами в изучение святой страницы. Фотографии, какие-то редкие цитаты с рекламой . . . Внезапно он почувствовал влажное, разливающееся по животу тепло, доходящее до паха. Большой палец застыл на кнопке выключения питания, когда он понял, что было слишком поздно. Член твёрдо встал и требовательно упирался в ткань, создавая на брюках бугорок. Закрыв орган одеялом, Рин отбросил телефон и просто уставился на пару минут в стену. Сейчас он был скорее похож не на взрослого мужчину, а на подростка, впервые узнавшего о дрочке и стояке. Пальцы скользнули по металлу застёжки, дёрнули вниз, а после и вовсе освобождая естество от ткани боксеров. Рука медленно скользнула от кончика до основания, а после снова и снова, набирая размеренный темп. Тонкие губы больно прикусил клык, дабы изо рта не вырвалось ничего похабного или похожего на имя. Должного удовлетворения тот всё равно не мог достичь, как бы ни старался. Остановившись с жалким и отчаянным ликом, Аван играл в переглядывания с телефоном около минуты, прежде чем сдаться, уже чувствуя, с каким укором на него устремляет взгляд икона Евфимия Новгородского. Экран загорелся, показывая на себе фотографию с крупным планом чужого лица. Его член среагировал, принявшись обильно выделять смазку, от чего он ещё более смущённо застонал. Ладно его клиентки, ладно случайные девушки, но священник. У него встал на самого, блять, настоящего священника. Несмотря на это, рука с тонкими пальцами задвигалась быстрее, другая впилась в телефон, а бёдра слегка толкались, помогая, пока в голове звучал тот самый голос, снова и снова повторяющий чужие фразы. Лишь через двадцать минут активной дрочки естество унялось и он кончил в последний раз со стоном, смешанным с перевозбуждённым всхлипом. Жалкий. Грешный. Довольный. Долго отходить не пришлось, очнуться заставили лёгкие, но звонкие шаги в коридоре. Сестра. Пришлось мигом приободряться, прятать телефон, глубоко дышать от покрасневшего лица и принимать непринуждённую позу. Ещё не хватало, чтобы старшая застала его в положении пристыженного щенка, вылизывающегося при первом гоне. —Какаваша? - Её ласковый голос прорезался сквозь дверь. Слава богу, что, похоже, она не собиралась входить. - Мне только что звонил Веритас . . И желал выздоровления. Ничего не хочешь мне по этому поводу сказать? Авантюрин сглотнул, слегка облизав пересохшие губы, и потянулся к влажным салфеткам на тумбочке, дабы убрать весь беспорядок ниже пояса. —Ах . . Да, я сегодня заходил и наплёл ему про то, что ты заболела, а потом признаться во лжи не хватило сил. Ты же меня знаешь. Зато помолились за твоё здоровье. - С игривым хихиканьем отвечал он, пока в голове и груди было вот вообще не смешно, а скорее жарко и липко. —Ох и сказочник . . Так и не вырос совсем. - С укором сестра стукнула по двери, но потом более мягко добавила. - Не забудь тогда извиниться за ложь. И помолиться уже с пользой. Доброй ночи. —Доброй . . . - Последнее что вырвалось у того из глотки, прежде чем понять, что каяться придётся не только во лжи. Ночь выпала тяжёлая, душная, с низкими облаками, что плыли над городом точно саваны. Авантюрин не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал, как за стеной ровно дышит сестра. В груди всё ещё горело - то ли от стыда, то ли от того самого жара, что никак не выветривался из-под рёбер. Телефон он выключил. Убрал в ящик тумбочки. Потом достал. Потом снова убрал. Иконе в углу старался не смотреть в глаза. Решение пришло само собой, как часто приходят самые опасные мысли. Он встал, натянул тёмную рубашку, тихо, почти по-воровски, выскользнул из комнаты, прихватив с вешалки лёгкое пальто. Сестра не проснулась. . . . Храм спал, когда он подошёл к его стенам. Тяжёлые дубовые двери были заперты, но за низкой калиткой сбоку теплился жёлтый огонёк. Свеча или лампада. Авантюрин толкнул дверь и та поддалась с тихим, протяжным скрипом. Внутри было сумрачно, пахло воском, старым деревом и тем самым ладаном, который теперь въелся в его одежду насквозь. Несколько лампад дрожало перед иконами, роняя свет на плиты пола. В глубине, у аналоя, стояла фигура в чёрной рясе - без подризника, без епитрахили поверх, простая, почти домашняя. Отец Веритас обернулся на звук. Очки блеснули, скрыв на миг выражение глаз. —Ты, - сказал он негромко, и в этом одном слове уместилось всё: и узнавание, и какая-то усталость, и тень той самой полуулыбки. — Поздно. Что привело? —Исповедоваться. - Выдохнул блондин, чувствуя, как голос садится. - Я солгал вам сегодня. Про сестру. И . . - комок встал поперёк горла, но он выдавил, глядя в пол, - и я согрешил после. Тяжело. В мыслях. В теле. Веритас помолчал. Потом кивнул, коротко, точно рубанул. —Подожди. Я возьму епитрахиль. Он скрылся в алтарной боковой двери и вернулся через минуту, уже облачённый по-другому, с той самой золотовышитой лентой на груди, с наперсным крестом, который мерно качался при каждом шаге. Молча указал на аналой с крестом и Евангелием, покрытый вытертым полотенцем. —Встань на колени. Авантюрин опустился, не чувствуя, как каменные плиты режут колени через тонкую ткань брюк. Смотрел прямо перед собой, на икону Спасителя, тёмную, строгую, но видел только руки священника, которые взяли конец епитрахили и накрыли ею его склонённую голову. Тяжесть ткани легла на затылок и макушку, пахло от неё воском и тем же деревом, что и от самого Веритаса. —Исповедуй грехи свои. - Донеслось сверху. Без строгости. Почти тихо и просяще. Блондин облизал губы. В голове шумело. Он не слышал слов, которые выходили из его рта, - про ложь перед батюшкой, про сестру, про то, как заперся в комнате, про телефон, про фотографию, про то, что делал, глядя на неё. Язык повиновался сам, а сознание, раздвоившись, сидело где-то под рёбрами и смотрело только вверх: на резкие скулы, на слегка вьющиеся пряди, упавшие на лоб, на трещинки на губах, которые шевелились, принимая каждое его слово. Отец Веритас не перебивал. Только когда голос Авана сорвался на последнем признании - ". . .на того, кто сейчас передо мной, на вас, отец Веритас . . ." - в тишине храма что-то изменилось. Воздух стал плотнее. —Продолжай. - Сказал батюшка, и в голосе его, кажется, проступила едва слышная хрипотца. —Вожделел, - выдохнул Авантюрин, не поднимая головы из-под епитрахили. Сказал и замер. В груди стало пусто, точно вымели всю внутреннюю пыль. Над ним долго молчали. Потом епитрахиль чуть сдвинулась и Веритас перекрестил его, широко, неторопливо, касаясь лба, груди, плеч, и каждое прикосновение через ткань отдавалось мурашками. —Господь. . . - Голос священника чуть дрогнул, и он запнулся, будто споткнулся о невидимую ступень. Помолчал. Начал снова. - Господь и Бог наш Иисус Христос. Благодатию и щедротами Своего человеколюбия . . да простит ти, чадо, вся согрешения твоя. Он читал разрешительную молитву, но могильщик не слушал слов. Он слушал тембр. Смотрел на то, как движутся губы Веритаса, как вздрагивают его длинные ресницы за стёклами, как золотое шитьё епитрахили переливается в свете лампад. — . . . и аз, недостойный иерей . . . - Веритас на секунду замолчал, и блондин вдруг понял, что священник смотрит не на икону, а на него. Сверху вниз. Со странным, почти голодным выражением, которое тут же погасло, стоило моргнуть. - . . . властью мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. Последнее крестное знамение легло на голову Авантюрина, и епитрахиль соскользнула, освобождая. Мужчина остался на коленях, тяжело дыша, точно только что бежал. —Встань. - Выдохнул Веритас. Голос сел, стал ниже. Авантюрин поднялся. Ноги затекли, но он не чувствовал. Веритас стоял напротив, слишком близко для священника и кающегося, слишком далеко для того, кто только что накрывал его своим облачением. —Прощения просил за ложь и за блуд, - произнёс батюшка, поправляя очки, - но не просил прощения за то, что приходишь в храм каждое воскресенье не ради Бога. Я не слепой. Авантюрин открыл рот и закрыл. Щёки залились краской. —Я . . . - начал он, но тот поднял руку. —Не сейчас. Иди. Дверь не заперта. Он отвернулся к аналою, начал складывать епитрахиль: медленно, тщательно, как делают люди, которым нужно выиграть время, чтобы унять дрожь в пальцах. Рин не двинулся с места. Стоял, вжимаясь спиной в прохладу храма, и ждал сам не зная чего. Отец вздохнул. Не оборачиваясь, полез в карман рясы, достал сложенный вчетверо листок бумаги, обычный, из тетради. Протянул назад, через плечо. —Это тебе. Прочитаешь дома. Аван взял. Кончики пальцев дрожали, касаясь чужого тепла, оставшегося на бумаге. —Отец Веритас . . . —Дверь не заперта. - Повторил мужчина, и в голосе его на миг прорезалось что-то совсем не церковное, почти отчаянное. - Иди, Какаваша, пока я ещё не передумал. Он вышел на паперть, за спиной мягко стукнула дверь. Холодный воздух ударил в лицо, но внутри всё горело. Пальцы развернули листок, в свете одинокого фонаря прочитали несколько строк, написанных торопливым, но чётким почерком: ‹Завтра. 21:00. У чёрного хода. Приходи не как кающийся. Как тот, кто смотрел на мою фотографию. У нас будет разговор. Один на один. Я сниму крест.

— В.›

Авантюрин медленно выдохнул. Прижал бумагу к груди, туда, где всё ещё колотилось сердце. Обернулся на тёмные окна храма и в одном из них, кажется, мелькнул свет лампады, отражённый в стёклах очков. Он улыбнулся. Горько, неуверенно, но впервые за эту долгую ночь почувствовал, что не один. В кармане завибрировал телефон. Сестра, проснувшаяся, волновалась, куда пропал её братец.