дом карпентер

Я всё-таки поехала. Не из-за сумки Chanel. Не из-за того, что мама попросила — она так и не сказала «пожалуйста». Я поехала потому, что накануне видела, как она стоит у зеркала в спальне и поправляет платье трясущимися руками. Сабина Карпентер, перед которой трепетали миллионы, боялась какого-то телеведущего. «Я просто буду рядом», — сказала я себе. Как оказалось, «быть рядом» в мире мамы означало сидеть в отдельной гримерке для «детей знаменитостей» — огромной комнате с тонной лимонада, макбуками и кучей подростков, которые так же, как я, были чьими-то «плюс один» для рейтингов. Мама оставила меня у двери, даже не поцеловав в щёку. Только сжала мои пальцы — на секунду, слишком сильно — и шепнула: — Не позорь меня. Сиди тихо. И ушла на сцену, оставляя за собой шлейф духов и холод. Я зашла в комнату. Девочка-блогерша (дочь продюсера) что-то строчила в телефоне. Два мальчика спорили о футболе. И он. Он стоял у окна. Высокий. Наверное, на голову выше меня. Тёмные вьющиеся волосы, небрежно падающие на лоб, скулы, которые резали свет софитов из коридора, и глаза... цвета виски. Карие, но с золотыми искрами. Он листал что-то в телефоне, но делал это так, будто ему было бесконечно скучно среди всех нас. Я хотела пройти мимо, сесть в дальний угол, стать невидимкой. Но он поднял голову. И наши взгляды встретились. Мир не остановился. Сердце — да. Он улыбнулся. Медленно, чуть лениво, как человек, который привык, что на него смотрят, но сейчас смотрел сам. — Ты дочь Сабрины Карпентер, да? — спросил он. Голос низкий, чуть хрипловатый, как утренний кофе без сахара. — Эмма, — выдавила я. — Да. Эмма Хейл. — А я Лиам. Лиам Кросс. — Он убрал телефон в карман джинсов. — Мой отец — тот, кто играет злодея в «Мёртвой воде». Не смотрела? Неважно. Он шагнул ко мне. Обычный шаг. Но мне показалось, что между нами рухнула стена. — Скучно тут, правда? — он кивнул на остальных. — Все делают вид, что они не «золотые детки», но на самом деле ждут, когда их позовут на камеру. — Я не жду, — сказала я. И сама удивилась своей смелости. — Я вообще не хотела сюда ехать. — А зачем приехала? Я посмотрела на дверь, за которой была мама. На сцене. — Ради неё, — тихо сказала я. Лиам проследил за моим взглядом. А потом сделал то, от чего у меня перехватило дыхание — он взял меня за руку. Легко, едва касаясь, только за кончики пальцев. — Ты хорошая дочь, — сказал он. — Моя бы не приехала. Она вообще меня не помнит. Я не знала, что ответить. В груди разливалось что-то тёплое, незнакомое. Мне хотелось смеяться и плакать одновременно. — Эмма? — голос мамы прозвучал как пощёчина. Я обернулась. Она стояла в дверях гримерки, вся в чёрном, идеальная, как кинжал. На её лице не дрогнул ни один мускул. Но её глаза... ледяные голубые глаза смотрели на мою руку в руке Лиама. И в них горел синий огонь. — Мам, это Лиам, — начала я. — Он просто... — Я вижу, кто это, — перебила она. Голос — лёд, который трескается. — Лиам Кросс. Сын Маркуса Кросса. Того самого, который... Она не договорила. Но я поняла. Она знала его отца. И не любила. — Иди сюда, — приказала мама. — Немедленно. Я отдёрнула руку. Лиам не сопротивлялся, но его лицо стало серьёзным. Он посмотрел на маму, потом на меня. — Было приятно познакомиться, Эмма, — сказал он спокойно. — Может, увидимся ещё. — Не увидитесь, — отрезала мама. Она схватила меня за запястье — больно, стальным кольцом пальцев — и потащила прочь из комнаты. — Мама, пусти! — прошипела я, едва поспевая за ней. В коридоре никого не было. Только камеры на стенах и наши шаги, гулкие, как удары сердца. Она резко развернула меня, прижав спиной к стене. Встала так близко, что я видела каждую чёрточку её лица. Макияж безупречен, но под глазами — тени. Её губы дрожали. — Ты моя дочь, — сказала она. Голос сорвался, стал почти детским. — Ты — моя. Не его. Не какого-то мальчишки. Не отца. Только моя. — Мам, он просто сказал «привет», — я пыталась освободить руку. — Я видела, как ты на него смотрела! — выкрикнула она шёпотом. — Я знаю этот взгляд. Он разбивает сердца. И я не позволю ему разбить твоё. Не позволю, чтобы кто-то... кто-то отнял тебя у меня. В её глазах стояли слёзы. Слёзы от страха, от ревности, от того, что она сама не понимала — как можно любить и душить одновременно. — Мама, — сказала я тихо. — Ты меня не теряешь. Я здесь. Я с тобой. Я даже на это дурацкое интервью приехала, помнишь? Она выдохнула. И неожиданно — так неожиданно, что я чуть не вскрикнула — она обняла меня. По-настоящему. Крепко. Как будто я тонула, а она меня вытягивала. — Прости, — прошептала она мне в волосы. — Я просто... я просто не умею иначе. Я обняла её в ответ. Пахло её духами, страхом и чем-то давно забытым — материнским теплом. — Выходим через три минуты, — сказал кто-то из ассистентов за углом. Мама отстранилась. Быстро промокнула глаза, поправила воротник моего платья. И снова стала Сабиной Карпентер — ледяной, неприступной. — Улыбнись камере, детка, — сказала она. И впервые это прозвучало не как приказ. А как просьба. Я улыбнулась. Ей. А не камере. А где-то в гримёрке остался парень с глазами цвета виски, и моё сердце всё ещё стучало где-то не в груди, а в кончиках пальцев, которых он касался.