Я думала, это будет обычный исекай

— Ты, должно быть, спятила. — Ха... — Ты предала милость семьи, которая кормила, одевала и растила тебя?! Думаешь, в нашем роду оставят в живых предательницу? Я поспешно смахнула слёзы и подняла взгляд на Шейна. — Ты прав, меня кормили, одевали и растили. Ха... И это ты называешь милостью? Только поэтому... моё тогдашнее письмо... да, если угодно, это и есть мой ответ на неё. Мой тебе совет: не вздумай пренебрегать моим предупреждением. Несмотря на всю серьёзность моих слов, Шейн лишь скривил губы в презрительной усмешке. — Палка — лучшее лекарство для пса, что не признаёт хозяина. Думаешь, раз ты теперь среди Людвигов, я не могу укоротить твой поводок? С этими словами он развернулся и зашагал прочь. Только когда его фигура скрылась из виду, моё сердце зашлось в бешеном ритме. Слишком поздно в памяти начали всплывать старые воспоминания Эдит. «Простите, отец! Я виновата!» «Бестолочь! Сколько раз тебя учить? Ты так ничему и не научилась?!» «Ай! Я неправа! Это моя вина!» По щекам, голове, спине, предплечьям... Да по всему телу — граф Ригельхофф бил её куда попало, руками и ногами, не разбирая. Зачем он так издевался над ней? Оригинальная Эдит не могла даже помыслить о бунте или побеге. Никто не приходил ей на помощь, и ей ничего не оставалось, как быть послушной марионеткой в руках «отца». «Для Эдит этот брак стал... Киллиан стал... её единственным отчаянным шансом». Вот почему она не посмела ослушаться приказа Ригельхоффов украсть секреты Людвигов — она отчаянно хотела Киллиана. Слёзы снова обожгли глаза. Как бы мы ни различались, я понимала чувства Эдит. Может, именно поэтому её телом завладела я, а не кто-то другой. Даже если это спасёт мою жизнь, я не хотела, чтобы Эдит умерла жалкой смертью. Я глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя. «Ха-а, меня не было слишком долго. Если опоздаю, навлеку на себя новые подозрения». Я торопливо вытащила платок из сумочки и вытерла слёзы. Посмотрев в зеркальце, я увидела, что щека после пощёчины Шейна всё ещё красная. Но ничего — скажу, что просто перегрелась на солнце, пока бродила по саду. Я несколько раз потренировалась улыбаться — уголки губ предательски опускались — и наконец вышла из-за угла здания. И тут же столкнулась взглядом с Киллианом. — Я уже давно тебя ищу. Откуда ты, чёрт возьми, идёшь? — Ах... Этот особняк так прекрасен, что я залюбовалась и немного прогулялась, чтобы осмотреть его... — И много тут того, что вызывает любопытство? Я опустила голову, прикрывая щёку волосами, и как можно беспечнее спросила: — А ты... Что, специально меня искал? — Вовсе нет. Просто шёл мыть руки и наткнулся на тебя. — А, ну да. А я уж было... — И что «уж было»? — Как-то волнительно знать, что кому-то не всё равно, куда ты пропал. Разве нет? Я сказала это искренне. Оттого и вышло горько. Интересно, хоть кто-нибудь заметил бы пустоту, оставшуюся после смерти Чхве Суны? А если я умру как Эдит Людвиг, будет ли кому до этого дело? Я молча побрела за Киллианом обратно к шатру. Угрозы Шейна и безвыходность моего положения, в котором не на кого было опереться, давили тяжким грузом. Но не все новости в тот день были плохи. — Все пожертвования сегодняшнего базара проданы по самым высоким ценам! Благодарю вас. Будьте уверены, ваше великодушие превратится в необходимые припасы для каждого детского приюта. Мадам Эрмения, устроительница базара, объявила о закрытии, сообщив, что все товары были распроданы. «А? Значит, и мой платок кто-то купил! Ох, какое облегчение!» На самом деле на благотворительных базарах далеко не всегда удавалось продать абсолютно всё. Но я предпочла поверить словам устроительницы — что «все» вещи были проданы и по «высоким» ценам. Если бы только я не наткнулась на Шейна, этот день стал бы поистине прекрасным...

***

Вернувшись с базара, граф Ригельхофф в ярости швырнул платок и тяжело рухнул на диван. Затем он обратил пылающий взор на Шейна, который прошёл за ним в кабинет. — Расскажи-ка поподробнее ту историю, что ты завёл на базаре. Шейн уселся напротив графа; спустя мгновение в кабинет вошла горничная София с чаем для них обоих. Едва его чашка наполнилась, Шейн, сделав глоток, заговорил: — Эдит определённо изменилась. — Шейн нахмурился, припоминая встречу с сестрой. — Даже встретив брата, она вместо того, чтобы проявить учтивость, держалась нагло и вызывающе. — С чего бы ей так обнаглеть? — Я бы ещё понял, если бы герцог ей хорошенько вправил мозги. Но она говорила со мной, выпрямив спину и не опуская головы, — я даже засомневался, Эдит ли это. Глаза графа сузились. Ведь с малых лет, когда её учили повиноваться другим членам семьи, Эдит не смела даже взглянуть Шейну в глаза, если только это не происходило на людях. Шейн, стиснув зубы от злости, продолжил: — Сперва я спросил по-хорошему: следят ли за ней Людвиги и что вообще происходит. — И что? — А она мне: когда и от кого получили фальшивые бумаги о вооружении, и понимаю ли я, в каком шатком положении она находится в доме герцога. — Рядом стоявшая София недоверчиво ахнула. — Я уже был на взводе, а она вдруг заявила, что её письмо отцу было совершенно серьёзным: мол, мы не должны и помышлять о борьбе с Людвигами. Тогда-то я и влепил ей пощёчину. Как она смеет предавать семью! — Выходит, даже после того как ты её ударил, она не образумилась? — Да! И добавила ещё, — Шейн скривился, — что письмо — это её «ответ на милость семьи». И велела не пренебрегать её предупреждением. Ха! Граф Ригельхофф тоже усмехнулся, но в его смехе сквозило изумление. — Похоже, Эдит и впрямь потеряла рассудок. Или, может, герцог управляет ею куда жёстче, чем мы. — А может, она решила, что теперь, вырвавшись из нашего дома, стала свободной. Граф, скрипя зубами, процедил: — Следовало убить её мать сразу! Тогда бы не пришлось растить это отродье, от которого даже не знаешь, чьё оно семя! Эдит вовсе не была родной дочерью графа Ригельхоффа. Более того — он даже не знал, кто её отец. Её матерью была его родная сестра. «Брат! Умоляю, спаси меня!» Своенравная сестра, никогда не отличавшаяся послушанием, стояла перед ним на коленях, рыдая и цепляясь за него, когда её положение больше нельзя было скрывать. И — верх нелепости! — она твердила, что сама не знает, когда забеременела и от кого... Убить сестру с ребёнком он не решился, а отослал её в отдалённое поместье под предлогом поправки здоровья. Когда же ребёнок родился, его вписали в семейный реестр. Это удалось лишь потому, что и его жена тогда лечилась в том же поместье, и графу пришлось пойти на это ради чести семьи. Но на самом деле он никогда не желал этого. «Эта женщина издохла сразу после родов. Тьфу». Сестра, умолявшая сохранить ей жизнь, родила девочку, но тут же умерла от кровотечения. Надо было бросить Эдит ещё тогда. Особенно после слов гадалки, заявившей, что дитя приносит несчастье и пожрёт собственную мать. «Если бы только Анаис была здорова...» Его жена, Анаис Ригельхофф, была прекрасна, но слишком слаба, чтобы выносить детей после Шейна. Рождение наследника уже было чудом, но для знатного дома один ребёнок — это всегда риск. Потому-то он и сохранил Эдит в семье, воспитывая как послушную марионетку — в надежде, что когда-нибудь она окажется полезной. — Я подобрал ту, что заслуживала смерти, вырастил как графскую дочь, а она смеет предавать семью, забыв о благодарности?! Граф сжал кулаки, сотрясаясь от гнева. И тут горничная София, до этого молчаливо сидевшая рядом, подала голос: — Господин, я отправлюсь туда и преподам мисс Эдит урок. Граф и Шейн перевели взгляды на неё. Впрочем, это давно уже было обговорено с Шейном, так что удивления её слова не вызвали. — Уверен, она уже забыла, каково это — зависеть от нашей милости. Я позабочусь, чтобы, даже принадлежа теперь семье Людвигов, она ни на шаг не смела отойти от рода Ригельхофф. — А если герцог Людвиг тебе навредит? Ты уверена, что готова к этому? Граф задал тот вопрос, которого никогда не задавал Эдит. — Что угодно для моего господина и молодого господина, — с улыбкой ответила София, и граф удовлетворённо кивнул. — Ты куда лучше Эдит. Отправляйся, приведи её в чувство и попутно разведай, что творится внутри дома Людвигов. Тут Шейн вмешался: — А что, если Софьина «дисциплина» не приведёт эту дрянь в чувство? Или она пожалуется герцогу? Но граф думал иначе: — Если бы она собиралась рассказывать о своей ситуации, слухи уже поползли бы по свету. Она, конечно, дура, но своё место знает. Если Людвиги прознают, что семья от неё отказалась, неужели они захотят её держать? — Ну, пожалуй. — Но всегда надо быть готовым к худшему. Граф ухмыльнулся и отдал Софии распоряжение: — Если это не сработает, думаю, будет лучше, если Эдит таинственным образом... уберут. И пусть вина падёт на её мужа — Киллиана Людвига. — Да, господин. Впервые за всё время службы София улыбнулась перед хозяином так ослепительно — улыбка, которой она никогда не дарила Эдит.