Я думала, это будет обычный исекай

Даже находясь под подозрением, Эдит анализировала произошедшее с ледяным спокойствием. То, что комната Лизи пустовала, насторожило и Киллиана с Клиффом. Он нарочно сказал Эдит, что свободное время было коротким, но на самом деле оно длилось довольно долго. Однако Эдит, не знавшая этой подробности, тут же ухватилась за эту деталь и безошибочно заподозрила именно этот момент — да ещё и раньше, чем торговца рукодельными товарами. И тогда Киллиан впервые подумал, что она невиновна. Будь Эдит той безмозглой отравительницей, которая пыталась убить Лизи, как все считали, она бы растерялась и принялась оправдываться. Но Эдит держалась так холодно и отстранённо, будто оценивала предмет, не имеющий к ней никакого отношения. И будь она действительно так умна, она бы ни за что не стала проворачивать такие дела одно за другим. Рассуждения Эдит, что последовали дальше, тоже имели смысл. Если допустить, что за этим стоят идиоты из Синклеров, всё вставало на свои места. Они ненавидели и Лизи, и семейство Ригельхофф. И к тому же, если бы по вине Эдит Лизи погибла или покалечилась, Синклеры могли бы потребовать у Людвигов что-то взамен под предлогом её безопасности. «Если это правда... То выходит, Эдит всё это время подозревали и оскорбляли без всякой вины». Эдит неизменно твердила о своей невиновности, но раз за разом становилась единственной подозреваемой. Что, если это интрига Синклеров?.. От одной этой мысли у Киллиана перехватило дыхание. Возможно, именно поэтому никто из них до сих пор не решался даже допустить такую простую мысль. Однако извиняться было ещё рано. Пока ничего не доказано. Вместо этого он поймал себя на том, что спорит с ней. Странно: чем дольше он разговаривал с Эдит, тем сильнее ему хотелось уколоть её, разозлить, вызвать на конфликт — и самому себе в этом не признаваться. — «Не думай, что я этого не знаю. Это задевает мою гордость». — «Я сказала, что рискую жизнью, а мне не поверили. Ты хоть представляешь, что я чувствовала?» — «Я верю вам и герцогу. Честнее сказать — верю, что вы не считаете меня достойной ваших усилий». Эдит, которая не злилась на грубые выпады и отвечала с достоинством, была настолько притягательна, что у него пересыхало во рту. «Она всегда была такой?» Он знал её только по слухам. И считал, что этого достаточно. Теперь он признавал это: он был высокомерен. Эдит, которую он видел перед свадьбой, оказалась совершенно непохожей на героиню сплетен. Разумеется, чувственный и соблазнительный облик — это другое дело. — «Запомни, я — Эдит Людвиг. Думаешь, я стану ревновать другую женщину только ради мужской любви? Не обольщайся». Когда Эдит вздёрнула подбородок с такой надменной гордостью, что казалось, она откровенно насмехается над ним, Киллиану не осталось ничего иного, кроме как поцеловать её. Она была куда более пьянящей, чем все его прежние «слухи». Если бы он этого не сделал, то мог бы вцепиться в неё ещё сильнее, повалить на пол и наброситься, как дикий зверь. «Всё закончилось просто потому, что мне так захотелось». Он отмахнулся от этого нелепой отговоркой. Его жалкое желание никуда не делось. Оно просто выжидало подходящего момента. Услышав, что с Эдит сняли арест именно сегодня, он мерил шагами коридор у кабинета Линана ровно в то время, когда она заканчивала работу. И всё это — чтобы проверить, как она там, делая вид, что это случайность. «Зайду и взгляну на прошлогодние налоговые квитанции по Райзену. Это будет выглядеть вполне естественно». Даже придумывая себе оправдания, он не осознавал, что с ним творится нечто неладное. Несколько раз глубоко вздохнув, он тихо приоткрыл дверь кабинета, и то, что он увидел в образовавшуюся щель, заставило его замереть на месте. — Простите. Если вы дадите мне немного времени, всё сейчас прекратится. Эдит плакала. Слёзы струились по её щекам, и она, в панике попытавшаяся сбежать, была остановлена. Линан же просто протянул ей платок. — Не нужно так отчаянно подавлять в себе чувства. Если насильно сдерживать их, рано или поздно всё вырвется наружу. — Линан... — Вы быстро справляетесь с делами, так что у вас достаточно времени. Можете не торопиться, сколько понадобится. Линан, вручив ей свой платок, как зрелый и сдержанный мужчина, вернулся на своё место и спокойно продолжил работу. Эдит, спрятавшись за колонной, уткнулась в платок, несколько раз перевела дыхание и постепенно пришла в себя. И прежде чем отойти от колонны, она, как и тогда у входа в зал графини Эрмении, отрепетировала улыбку — чуть приподняла уголки губ. — Всё хорошо, спасибо, что поняли, Линан. Что мне делать дальше? Улыбаясь гораздо естественнее, чем во время репетиции, Эдит взяла у Линана задание. Киллиан не смог войти и остался стоять, привалившись к стене. «Это... это была репетиция улыбки». На базаре, после ухода Шейна, он видел, как Эдит улыбалась перед зеркалом, и тогда не мог понять, что она делает. Это было одно из тех странных выражений, когда улыбки нет и в помине, а ты просто тянешь уголки губ вверх. «Репетиция... улыбки...» В памяти всплыло, как Эдит вернулась из-за угла и улыбнулась — так, между прочим. Всё внутри сжалось. Голова, несколько дней не дававшая о себе знать, снова запульсировала болью. Киллиан с силой надавил на ноющий висок и попытался переключиться на что-то другое. Первой мыслью, которая пришла ему в голову, был Линан — тот, кто вручил ей платок. «Неужели Линан всё-таки соблазнился Эдит?.. Нет, нет, не может быть. Линан просто вёл себя как джентльмен. Он дал платок, потому что Эдит плакала. Это Эдит его соблазнила». Как обычно, головная боль утихла, стоило ему обвинить во всём Эдит. Хотя сам он этого не осознавал, его инстинкт самосохранения, пытаясь избежать боли, начал перекладывать вину на неё. «Ну конечно. Мужчины слабы перед женскими слезами. И Линан не исключение. Да, так и есть. Это Эдит плохая». «Эдит плохая», — твердил себе Киллиан, словно пытаясь внушить это. Снова и снова. И это на какое-то время унимало головную боль, но дурного настроения не снимало. В конце концов, сражаясь с пульсирующей болью, он всё же докопался до причины. И когда он наконец встретился лицом к лицу со своими настоящими чувствами, ему стало немного стыдно. «Как ты могла, бросив меня, соблазнить Линана?!» Он чувствовал себя полным ничтожеством. В ту первую ночь она так красиво изнывала по нему. А потом — больше ни разу не пришла сама. Ему приходилось самому целовать её, чтобы она приняла это. «Ты попользовалась мной... и выбросила?..» Это было выражение, которым пользуются только похотливые распутники, но он не мог подобрать других слов. Он изо всех сил старался не выглядеть жалким в глазах Эдит, но она, казалось, видела его насквозь. «Кажется, я ошибался. Я её недооценивал». Стоило отбросить мысль, что Эдит глупа, как всё, что он делал перед ней, показалось ему сплошной ошибкой. Киллиан прокручивал эти мысли до самой ночи, пока слуги не начали гасить лампы в коридорах. Он больше не мог этого выносить. Он сорвался с места и направился в комнату Эдит. Выставил вон всех горничных и принялся оскорблять Эдит. Эти удивлённые глаза, будто ничего не понимающие, казались ему отвратительными. Отвратительными, но странно милыми. И он не нашёл ничего лучшего, как уткнуться в её шею, чтобы не видеть этого взгляда. Запах роз, казалось, доводил его до исступления, и вдруг перед ним предстало зрелище, которое он совершенно не мог постичь. «Что это?!» Плечи Эдит всё ещё были округлыми и гладкими. Но там, где они должны были сиять белизной в полумраке, проступали тёмные, безобразные кровоподтёки. Это были не те синяки, что можно получить, случайно на что-то наткнувшись. Судя по зеленовато-лиловым разводам, они появились не в один день. — Киллиан, это... это, ну... Эдит попыталась что-то придумать, но Киллиан, увидев её спину, уже решил не верить ни единому её слову. Она выглядела такой затравленной, а потом сдалась и замолчала. Она не ответила на вопрос, кто это сделал, но для Киллиана этого было достаточно. Если человек — человек, нет причин, по которым Эдит не могла бы ответить. А пока она была в таком состоянии, эта хвалёная горничная Ригельхоффов даже не удосужилась отчитаться о происходящем. Внутри у него закипала ярость, и вдруг Эдит умоляюще, словно цепляясь за край его одежды, прошептала: — Киллиан... Прости... Я знаю, сейчас неподходящий момент, но... Обними меня, пожалуйста. — Чтобы отвлечь моё внимание? — Нет, вовсе нет. Просто... просто... просто потому, что мне хочется... Глупо, да. Глаза Эдит блестели влагой, хотя она и не плакала. Киллиан никак не мог взять в толк, почему она, покрытая синяками от рук собственной горничной, продолжает покрывать её. Может, у неё были на то свои причины, но для него это было неприемлемо.