Я думала, это будет обычный исекай

— Хьюберт? Тот самый богач? — Если отбросить эмоции, которые дарит опера, Ласло — просто мерзавец. — Что? — Он проверял её любовь. Прекрасно зная, через что прошла Оделит, он не стал раскрывать свою личность и устроил эту проверку. Мерзавец. Киллиан замер, словно получил пощёчину, когда я выпалила это ругательство. Но отказываться от своих слов я не собиралась. Справившись с потрясением, он снова спросил: — Но если ты и впрямь любила того человека, разве можно было так легко поддаться соблазну денег? — Киллиан. Ты ведь никогда не жил в нужде, верно? — Ну, допустим. — Деньги — это не просто деньги... С ними решается очень многое. Я знала это слишком хорошо. Именно поэтому я понимала Оделит, а Ласло простить не могла. — К тому же, на кону стояла честь семьи. Она не могла просто взять и отказаться от всего ради любви. — Но всё же... — Ты ведь хорошо знаешь эту боль, Киллиан. Киллиан напрягся, и я, испугавшись, что невольно береду его старые раны, поспешно отвела взгляд. — В пьесе из Хьюберта делают злодея, но на самом деле именно он любил Оделит по-настоящему. — Он же просто купил её за деньги — женщину, которая была безумно влюблена в другого. — Да. Он знал, что сердце Оделит принадлежит другому, и всё равно боролся за неё. С его-то состоянием он мог бы завести любовницу, а в жёны взять кого-то столь же прекрасного, как Оделит, просто из другого дома. — Это... — Наверное, не явись Ласло снова — так, словно хотел отомстить Оделит, — Хьюберт и Оделит жили бы как самая обычная, счастливая пара. Киллиан впервые кивнул. — Вот почему так глупо было Оделит сводить счёты с жизнью в финале. Если честно, это не слишком правдоподобно. Готова поспорить на собственную жизнь: автор этой пьесы — мужчина. — Ты так легко ставишь жизнь на кон... Но ты права. Автор — мужчина. — И он, должно быть, считал, что женщина из-за сожалений наложит на себя руки. Но ты же знаешь женщин. Они гораздо сильнее, чем ты думаешь. Я самодовольно усмехнулась, но Киллиан лишь сверлил меня взглядом и не улыбнулся. «Я сказала что-то лишнее?» Внутри неприятно засосало. Может, и не стоило бередить его старые раны. В такие моменты нужно было срочно разрядить обстановку. — Может, выйдем? — ...Да, пойдём. Мы вышли из оперы бок о бок, с лёгким волнением. Это напоминало обычную пару на свидании, и сердце сладко защемило. На улице, ещё залитой закатным солнцем, Киллиан повернулся ко мне и спросил: — Вернёмся в особняк или прогуляемся? «А? Похоже, ты хочешь ещё погулять со мной!» — Я хочу пройтись! — Только не говори, что ты и по городу ни разу не гуляла. — Нет, не то чтобы... Просто... впервые с тобой. И тогда он, уже с несколько оттаявшим лицом, предложил мне руку. Я сглотнула и осторожно положила ладонь ему на предплечье. Под тканью чувствовались упругие мышцы, и сердце почему-то забилось быстрее. Улица, по которой мы шли, называлась Пирош. Она была неподалёку от Дартус, где мы в прошлый раз гуляли с Анной, но в отличие от неё здесь, на Пирош, знатные господа смешивались с простолюдинами. — Смотри! Что это? Какой-то старик продавал что-то блестящее и тягучее на палочке, вручая его ребёнку. — Это леденец. — Леденец? — Говорят, рецепт привезли из-за моря, и сейчас это модно. Я вспомнила, как видела это по телевизору в прошлой жизни. Очень похоже на сладости, которые делают на улицах Турции. «Похоже, автор списала это с турецких леденцов». Я засмотрелась, а Киллиан, улыбнувшись, подвёл меня прямо к лотку. — Сделайте один для нас. — Это госпожа желает попробовать? — Именно так. — Тогда я сделаю его очень красивым! Ловкие пальцы торговца раскатали на тонкой деревянной палочке разноцветные капли расплавленной карамели, быстро скрутили их, обваляли в сахарной пудре и протянули мне. — С вас пятьдесят сена! — Вот, — Киллиан протянул купюру в тысячу сена, и продавец на мгновение растерялся. Ну да, не каждый день уличному торговцу суют такие деньги за леденец. — Ох, прошу прощения, у меня нет сдачи... Подождите секундочку, сейчас разменяю. — Сдачи не надо. — Что, простите? Киллиан обнял меня за плечи и зашагал дальше, оставив ошеломлённого продавца позади. Я тихо усмехнулась про себя: как забавно — турецкий леденец, которого я никогда не пробовала в прошлой жизни, довелось отведать в этом странном мире. — Настолько вкусно? — Да, очень вкусно. Сладкий и одновременно немного кислый. Даже дешёвый леденец за пятьдесят сена был восхитителен — просто плавленый сахар, но, может быть, оттого, что купил его Киллиан, он стал ещё вкуснее. Я облизывала длинную карамельку, а Киллиан почему-то сглотнул, глядя на меня. — Вот видишь, смотришь на меня — и уже сам хочешь попробовать? Я спросила, наполовину поддразнивая, и он медленно кивнул, а потом прошептал: — Хочу. Но не этот леденец. — Да? А что же тогда?.. Я не совсем поняла и снова посмотрела на него, но Киллиан, глядя мне прямо в глаза, снова сглотнул и покачал головой. — Ничего. — Скучный ты. Кажется, он смутился признаться, что хочет леденец. Тут откуда-то послышался звонкий детский голосок: — Купите цветы! Купите цветы! Маленькая девочка продавала цветы в крошечной корзинке — оставалось всего несколько бутонов. Половина из них уже увяла, и никто не обращал на неё внимания. Но если она не распродаст всё до темноты, придётся стоять здесь до самой ночи. — М-м... одолжи мне немного денег. Я забыла кошелёк в особняке и попросила у Киллиана, но он, вместо того чтобы дать взаймы, подошёл к девочке и купил все оставшиеся цветы. — Спасибо вам, господин! Девчушка лет семи поклонилась ему снова и снова, подхватила пустую корзинку и с лёгким сердцем убежала. А Киллиан собрал увядшие цветы в пучок, обвязал их носовым платком и протянул мне. — Когда рядом мужчина, леди не покупает цветы сама. — Звучит старомодно, но сейчас я принимаю этот совет. Я взяла маленький букет и поднесла его к лицу. Эти полевые цветы, сорванные, должно быть, где-то в горах или на лугу, пахли скорее травой и землёй, но этот простой запах почему-то отзывался в сердце. Подумать только — ведь это первый в жизни букет, который мне подарили. В прошлой жизни родители считали, что лучше потратить деньги на лапшу, чем на цветы, которые даже не съесть. В общем-то, я и сама так думала. Но когда букет оказался у меня в руках, меня словно подняло в воздух. — Это... Мне никогда ещё не дарили ничего подобного. — Никто, наверное, не дарил тебе таких увядших цветов. Утром они, должно быть, выглядели получше. Прости. — Да нет же. Мне вообще никогда не дарили цветов. — ...Что? Я смотрела только на цветы и бессмысленно улыбалась, но тут рядом что-то изменилось. Повернув голову, я увидела, что Киллиан смотрит на меня со странным выражением. — Что случилось, Киллиан? — Цветы... Тебе правда никогда их не дарили? — Да. — Те, кто за тобой ухаживал, даже цветов не догадались прислать? — Ах... это... Я не получала. Может, кто и присылал, но их не передавали. — Это ещё что значит... Я и сама была поражена, когда поняла: в воспоминаниях Эдит не было ни единого случая, чтобы ей вручили букет. Множество мужчин посылали ей цветы в знак ухаживания, но все до единого шли на украшение комнаты графини, покоев Шейна или парадных залов особняка. «Зачем же они так издевались над Эдит?» Но сказать такое вслух я не могла — проклятые ограничения автора не позволяли. «И зачем я только ляпнула, что это мой первый букет...» Пожалев об этом, я поспешно перевела внимание Киллиана на жонглирующего клоуна. — Ой! Смотри туда, Киллиан! Это был лишь отвлекающий манёвр, но выступление клоуна и впрямь оказалось завораживающим: он принимал самые причудливые позы, и ни один брошенный в воздух шар не падал на землю. Я схватила Киллиана за рукав и подошла поближе. Вокруг собралась толпа, но никто не бросал монет в шляпу, стоявшую перед клоуном. Дети простолюдинов были без денег, а проходившая мимо знать, видимо, считала неприличным глазеть на представление. — Киллиан, у тебя нет мелочи? Ну, монет? — Нет. — Просто пройти мимо и ничего не дать... Это как-то невежливо. — И то верно. Он снова достал купюру и протянул мне. Тысяча сена — опять.