Я думала, это будет обычный исекай

«Кажется, это самая мелкая купюра, что он носит с собой». Я взяла её и, шагнув вперёд, положила в шляпу клоуна. Тут же он, подхватив ритм, стал жонглировать прямо вокруг меня, а скрипач за моей спиной заиграл с утроенной страстью, отчего мне стало неловко. Наверное, это была самая крупная сумма, которую они сегодня заработали своим мастерством. Оглянувшись на Киллиана, я лишь пожала плечами. Он смотрел на меня с лёгкой улыбкой. Должно быть, со стороны это выглядело забавно: я, боясь испортить представление, стояла столбом, в одной руке сжимая букетик, в другой — леденец. — Достаточно. А теперь отпустите мою жену, — с улыбкой произнёс Киллиан. Клоун тут же отступил, рассыпавшись в благодарностях, и я наконец-то смогла вернуться к мужу. Окружающие то и дело бросали на нас взгляды, поражённые его обликом. А слова «моя жена» странно щекотали меня изнутри, так что я едва сдерживала улыбку. Почему счастливые мгновения проносятся так стремительно? Наш вечер, растаявший так же быстро, как уличный леденец за пятьдесят сена, закончился сладостью и свежим ароматом полевых цветов. — Ты можешь и не поверить — ты ведь никогда мне не веришь, — но мне сегодня было правда очень весело. Спасибо. У двери в свою комнату я обернулась к Киллиану. — Это была замечательная прогулка. — Всё это было для меня впервые. Это... было чудесно. — Правда?.. Я кивнула. Такого счастья я не испытывала никогда. Возможно, никогда в жизни. Но на этом слова кончились, а задерживать его дольше казалось невежливым. — Тогда... Спокойной ночи. Киллиан чуть заметно кивнул, и я, улыбнувшись ещё раз, закрыла за собой дверь. Когда створка разделила нас, из груди вырвался вздох. «Кажется, если так пойдёт и дальше, я стану всё более жадной...» Одно из первых моих решений, принятых после свадьбы, грозило рухнуть. В ящике письменного стола до сих пор лежит тот самый листок, на котором я снова и снова обводила кружком слова «будь благодарна за то, что имеешь».

***

Эдит закрыла дверь, больше не бросив на Киллиана ни единого взгляда, и потому не увидела, как он запоздало поднял руку. Она скрылась за дверью, не заметив этого жеста, но Киллиан уже готов был постучать снова — и не решился. «Почему я так поступаю?» Он то сжимал, то разжимал пальцы, поднимал руку и опускал. Потом медленно двинулся к своей комнате. Всё, что он сегодня делал с Эдит, было для неё впервые, и для него — тоже новым опытом. Оперу «Оделита» он выбрал лишь затем, чтобы их свидание прошло хорошо. Она была настолько известна, что он видел её не раз. И всё же сегодняшнее исполнение отличалось: главную партию пела особенно прославленная певица, так что и для него оно могло бы стать почти новым, если бы не одно «но». Если бы рядом не было Эдит. Поначалу он посчитал нелепым, что она даже не знает этой прославленной оперы. Подумал, уж не лжёт ли, прикидываясь наивной. Но потом вспомнил: графа Ригельхоффа он в этом театре видел не раз, а Эдит — никогда. «Она и впрямь ни разу не была в опере?» Сперва решил, что опера ей попросту не нравится. Но после того, как зазвучала музыка, реакция Эдит оказалась совершенно иной. «О боже!» — она зажимала рот, чтобы не ахнуть, вздыхала вместе с мучающейся Оделитой, а когда чистое сопрано зазвучало отчаянием, слёзы потекли у неё по щекам, и она даже не замечала этого. Смущённо улыбнулась, когда он вытер ей глаза. Такую реакцию нельзя было подделать. Значит, она и в самом деле не бывала здесь прежде. «Что же это такое? Не могли же ей запрещать оперу в доме Ригельхоффов...» Он терзался сомнениями, но куда сильнее его поразило мнение Эдит об опере. Когда он поинтересовался, она ответила, что из двух мужчин выбрала бы Хьюберта и ни за что не покончила бы с собой. И добавила, что Ласло — мерзавец. «Он проверял её любовь. Прекрасно знал, через что прошла Оделита, но не раскрыл себя. Мерзавец». Такой взгляд прежде не приходил ему в голову. Обычно все считали эту историю рассказом о глупой женщине, которая упустила истинную любовь, соблазнившись богатством. Но услышав её мнение, он понял: в её словах есть смысл. Проверять любовь — значит ставить себя выше другого. Ласло и впрямь был высокомерен. Если он и вправду любил Оделиту, то должен был успокоить её прежде, чем она погрузилась в пучину отчаяния. И тут Эдит снова поразила его. «Киллиан. Ты ведь никогда не жил в нужде, верно? Дело не только в деньгах... С ними решается очень многое». Она горько улыбнулась — так, словно у неё за плечами была жизнь, полная нищеты. И от того, что она понимала Оделиту, вышедшую замуж ради семьи, у него внутри что-то дрогнуло. Эдит знала, что он влюблён в Лизи, но он заставил её выйти за него ради выгоды для семьи. Она ни разу не показала обиды, хотя гордость её была наверняка задета. Напротив, она утешала его, говорила, что он не должен через силу заботиться о ней, что ему незачем страдать из-за этого чувства долга... «Как ей это удаётся?» И тут Эдит, улыбнувшись, добавила: «Но ты же знаешь женщин. Они гораздо сильнее, чем ты думаешь». Это была правда. Эдит оказалась куда сильнее, чем Киллиан предполагал. Она твёрдо стояла на своём и сохраняла достоинство даже под градом обвинений, не ломалась, продолжая соблюдать честь семьи, — хотя какая уж тут честь!.. — даже когда её избивала собственная горничная по приказу этой же семьи. Она отвернулась, но улыбка её была так прекрасна, так разрывала сердце и казалась такой несокрушимой. Однако эта непробиваемо сильная женщина на людной улице вдруг превратилась в маленькую девчонку. Какой-то дешёвый леденец — и она уже сияет от счастья. «Вкусно. Очень сладкий и одновременно кисловатый». Даже этот леденец за пятьдесят сена, пусть и был вкусным, наверняка просто таял на языке, как плавленый сахар. Но Эдит выглядела такой счастливой, будто пробовала десерт, какого не найти нигде в мире. И он бы не отрывал от неё глаз, если бы не её губы, блестящие от сахарного сиропа. «Смотришь на меня — и уже сам хочешь попробовать?» Она спросила с наивным любопытством. Он смотрел, потому что и впрямь хотел попробовать. Но Эдит так и не поняла, чего именно он хотел. «Это не Эдит была распутной. Это был я». Он вздохнул, но тут она попросила денег, чтобы купить увядшие цветы у той маленькой продавщицы. В этой империи, наверное, только одна дворянка — Эдит — могла, стоя рядом с мужем, просить у него деньги на цветы. Он купил все эти невзрачные цветы, перевязал носовым платком, пряча срезанный стебель, и Эдит приняла их с таким волнением и трепетом. «Это... Мне никогда ещё не дарили ничего подобного». Её голос, почти шёпот, полный восторга женщины, впервые получившей букет, мягко обжёг его. Когда он спросил, неужели никто не присылал ей цветов, Эдит торопливо перевела разговор, и Киллиан всё сильнее подозревал, что её положение в доме Ригельхоффов было куда более странным, чем он думал. «Если кто и присылал, но она не получала... Куда же они девались?» Их не могли просто выбросить. Мужчины, ухаживавшие за Эдит, наверняка были сыновьями приличных семей, и граф не мог позволить себе настроить этих людей против себя. Значит, цветы перехватывали где-то по пути... «Красть цветы у собственной дочери? Какого чёрта?» Это звучало дико, но, зная дом, где избитую дочь сажают в карету к горничной, Киллиан уже был готов поверить и в такое. Это было отвратительно. И ещё мучительнее было видеть, какое прошлое скрывает эта женщина — та, что даже жонглирующему клоуну не могла сказать, чтобы он отошёл, и лишь испуганно вздрагивала плечами. «Достаточно. А теперь отпустите мою жену». Киллиан удивился сам себе, когда произнёс это тогда. «Моя жена». Отзвук этих слов странно тронул его. А потом Эдит, приближаясь к нему с улыбкой, и простолюдины вокруг, смотревшие на неё с недоумением... Только тогда Киллиан осознал: его жена, Эдит Людвиг, была той красавицей, каких не встретишь на каждом шагу. «Киллиан, пойдём». Голос, шепчущий рядом, больше не казался надоедливым — теперь он был мил. Этот вечер и впрямь был наполнен радостью. Давно он не чувствовал такого волнения и покоя. Такое же чувство бывало, когда он выходил куда-то с Лизи, но стоило подумать о ней — и в голове тотчас возникал Клифф, а с ним и привычное нетерпение, и горечь в глубине души. А с Эдит об этом думать не приходилось. Потому что Эдит была женщиной, которую он мог считать только своей. И когда Киллиан уже готов был извиниться, что прогулка вышла короче, чем хотелось бы, Эдит сказала, что ей было очень весело. «Всё это было для меня впервые. Это... было чудесно». «Впервые». Всё — впервые. Ему было и горько, и радостно слышать это. От мысли, что все её «первые разы» принадлежат ему, в груди разлилось приятное тепло, до краёв наполнившее его мужскую гордость. В ту ночь, лёжа в одиночестве в своей комнате и снова и снова прокручивая в мыслях их свидание, Киллиан всё глубже погружался в вопросы, которые не давали ему покоя с самого начала.