Я думала, это будет обычный исекай

— А-ха-ха-ха! От его смеха посетители кафе изумлённо обернулись. Честно говоря, на нас и так уже глазели после того, как я учинила разгром с теми дамами, но когда смеялся такой красавец, я провалилась в собственный мирок и стала для всех невидимкой. — До слёз прямо? — А-ха-ха, ах... Не помню, когда я в последний раз так смеялся. — Киллиан всё утирал глаза, словно и впрямь хохотал до слёз. К счастью, на его лице больше не осталось и тени давешнего раздражения. — Когда я услышал, что моя будущая жена — та ещё дрянь, я решил, что моя жизнь кончена. Но не ожидал, что она принесёт мне такое облегчение. — Вот уж действительно — век живи, век учись. — Ты признаёшь, что была скверной женщиной? — Скажем так: это вопрос точки зрения. Киллиан снова затряс плечами, а потом наконец успокоился и отпил уже остывший чай. — Как ты только что слышала, мелкие сошки из дома Синклеров из кожи вон лезут, чтобы очернить Лизи. Им не дают покоя эти грязные сплетни, и они их распускают. Ты тоже можешь попасть под раздачу. — Чем известнее и успешнее человек, тем больше о нём судачат. Не волнуйся. Такие скверные слухи долго не живут. Прямо сейчас Синклеры злобствуют, потому что ещё не всё знают. Но когда они увидят Лизи под руку с Клиффом на Дне Основания, они сразу поймут, какую партию они упустили, и горько пожалеют. А потом сами себя погубят, пытаясь откопать себе яму. — Ты и вправду... Чем больше я тебя узнаю, тем больше поражаюсь. — Я? — Любая другая на твоём месте, услышав такие же слухи, либо разозлилась бы на меня, либо попыталась бы навредить Лизи. — Зачем? — Потому что я... люблю Лизи. Впервые Киллиан признался мне в своей любви. Он не выглядел отчаявшимся, но горечь в его голосе всё же сквозила. — Это ведь совсем не то, о чём болтали те дамы. — Обычным людям всё равно. Они решат, что проблема в самом поступке, раз он дал повод для сплетен. Киллиан криво усмехнулся, потом вдруг дёрнул плечом — на этот раз, кажется, довольно горько. — Выходит, ты не любила меня, вот тебе и было всё равно? Он улыбался, но в этом вопросе проскользнуло что-то щемящее. Неужели он подумал, что его, второстепенного персонажа, никто не любит? — Киллиан, я... Я уже открыла рот, чтобы хоть как-то его утешить, но он не расслышал и подозвал официанта, попросив счёт. Наверное, это было к лучшему. Если бы я призналась ему здесь в любви, с этим было бы слишком тяжело совладать.

***

Когда мы вернулись в особняк после этой приятной прогулки, атмосфера внутри царила всё та же. «Неужели портниха ещё не уехала?» Час был уже довольно поздний. Но стоило слуге шепнуть что-то Киллиану на ухо, как его лицо едва заметно окаменело. Он взял меня под руку и повёл прямиком в покои герцогини. Когда мы вошли, там уже собрались герцог, герцогиня, Клифф и Лизи. Тёплая, уютная картина. — О, вы все здесь. А мы только что вернулись. Киллиан поприветствовал их сдержанно, и все встретили нас радушно. Но я не могла не заметить, как неприязненно скользнули по мне взгляды герцога и герцогини. «Что не так?» В тот же миг мой взгляд упал на стол — и внутри всё оборвалось. Киллиан, как будто сразу всё поняв, заговорил спокойно: — Зачем вы достали «Свет Лотарингии»? Это было ожерелье из семи огромных голубых сапфиров и сотен бриллиантов. Я сразу сообразила, откуда взялось это драгоценное украшение с пафосным названием. «Ах, ну да... Та самая сцена — эпизод, когда герцог и герцогиня разрешают Лизи надеть самую ценную драгоценность герцогства на День Основания!» «Свет Лотарингии» обладал долгой историей и был поистине грандиозным украшением. Он служил символом герцогского дома. Дать Лизи разрешение надеть такое ожерелье во время Дня Основания означало показать всем присутствующим: герцогская семья уже считает её частью Людвигов. А значит, оскорбить её — всё равно что оскорбить их самих. Я молча восхищалась, но взгляд Киллиана вдруг сделался ледяным. — Ах, Лизи решила надеть это ожерелье на День Основания. — Клифф, похоже, давно знал о настроении Киллиана, но это его ничуть не смутило, и он произнёс это с самым беззаботным видом. — Вот как? А что же ты собираешься дать надеть Эдит — своей невестке? — усмехнувшись, спросил Киллиан, и все, включая меня, замерли от неожиданности. «Что он опять творит?» Может, это просто желание не уступать Клиффу? Но зачем втягивать в это меня? Я растерялась не меньше остальных: герцог с герцогиней явно смешались, но герцогиня первой овладела собой и улыбнулась. — Почему бы тебе самой не выбрать, Эдит? Всё, что угодно. — О, прекрасная мысль! Эдит, как насчёт того самого ожерелья? — Простите?.. Мне?.. Это? — Это сокровище Людвигов. Ты тоже имеешь право. Почему бы не надеть его на День Основания? «Да что на него нашло?! Киллиан, очнись! Тот, кто должен надеть это ожерелье, — Лизи!» Я запнулась, не зная, что ответить. Глаза Клиффа налились холодной яростью, а Лизи стояла бледная, готовая вот-вот расплакаться. «Сейчас будет драка. Нет, я серьёзно: зачем он затеял этот спор?» Как ни крути, я не могла идти против воли главных героев. Мне и самой не улыбалось таскать на шее такую махину — казалось, если я появлюсь в нём, то либо потеряю его, либо случится что-то грандиозное, воровство или ещё похуже. — Это и впрямь чудесное и бесценное украшение... но в этот раз я, пожалуй, вежливо откажусь. К тому же, оно, наверное, куда лучше подойдёт Лизи, с её голубыми глазами. — Но... — И ты, я уверена, прекрасно понимаешь, что платье, которое мы заказали сегодня, совсем не сочетается с этим ожерельем. Киллиан наконец кивнул, хоть и стиснул зубы до хруста. — Тогда пойдём сейчас в сокровищницу. Выберем что-нибудь, что подойдёт к сегодняшнему платью. Ты ведь не возражаешь, матушка? Герцогиня, всё ещё изумлённая, кивнула с неловкой улыбкой. Киллиан, обняв меня за плечи, стремительно вышел из гостиной и направился прямиком в сокровищницу. — Киллиан, погоди... Почему ты так взбешён?! Я задала этот вопрос шёпотом, оглядываясь, не слышит ли кто, и он замер, глядя на меня сверху вниз. — А ты разве не возмущена? — Прости?.. Я?.. С чего бы... Ты купил мне дорогое платье, мы вместе выбрали туфли и сапоги, пили вкусный чай, смеялись — мы же отлично провели время. С чего мне злиться? — В нашей семье есть традиция: та, что становится невесткой, на первом же торжестве после свадьбы появляется в «Свете Лотарингии». Это знак того, что она стала членом семьи. А они позволили надеть его Лизи — до тебя, законной невестки, которая до сих пор его даже не касалась. Ты можешь представить, что будут говорить за твоей спиной, если Лизи появится в этом ожерелье на празднике? Ах, вот оно что. Мне ещё ни разу не доводилось надеть его после свадьбы. Но на первом же официальном приёме, куда герцогская семья выйдет в полном составе, Лизи — которая вообще-то всего лишь гостья — наденет его вместо меня и раньше меня. Ясно, что меня сочтут худшей невесткой, чем какая-то посторонняя девица. «Впрочем, так может думать только тот, кто ничего не знает». Но дело было не только в ожерелье. Лизи и без него полностью впишется в семью Людвигов за этот День Основания. Её признают парой Клиффа, она станет ближайшей подругой принцессы и возвысится как богиня высшего света, попутно втоптав в грязь носы Синклеров. Так что надевать на себя это ожерелье, стоя рядом с Лизи, было бы совершенно бессмысленно. — Киллиан, меня это ничуть не волнует. — Я думал, тебе нет дела до своей репутации, но это же совсем другое! — Лизи скоро станет женой Клиффа. Ты знаешь, я знаю, и скоро узнают все. Будущая герцогиня просто надела это ожерелье чуть раньше. Разве это проблема? Мне, второй невестке, делать это раньше неё было бы, напротив, невежливо. — Эдит! — К тому же на Дне Основания все и так будут говорить только о Лизи. Поверь, стоять рядом с ней в колье, которое само по себе кажется пудовой гирей на шее, было бы куда унизительнее. — А как же платье, которое ты сегодня выбрала? Оно и без того роскошно, пышно и прекрасно. Я бы предпочла не надевать к нему такое украшение. Ты же человек со вкусом, ты и сам это понимаешь, правда? Только тогда Киллиан наконец выдохнул и перестал спорить. — Не знал, что ты настолько... умеренна в желаниях. — Ты так щедр, что женщина, которая захомутала Киллиана Людвига, вовсе не кажется жадной. Похоже, моя обращённая в шутку колкость задела его гордость, и он вдруг снова расхохотался.