Я думала, это будет обычный исекай

Если бы Эдит оставалась всего лишь «второстепенной злодейкой», подобная удача ей бы не улыбнулась. «Когда же всё это так разрослось? Чёрт!» Нужно было прозреть ещё тогда, когда Эдит выжила во время инцидента с яхтой. Тот случай произошёл на глазах у Киллиана, и я списала всё на то, что он просто обязан был её спасти. Но даже не подумала, что это была та самая «судьба», что даруется лишь главной героине. Да нет, я просто не желала признавать, что в этом мире может существовать другая героиня, кроме Лизи. «Теперь всё действительно опасно». Почивать на лаврах больше нельзя. Из-за этого провала моя власть над Киллианом рухнула до нуля, а над остальными персонажами — примерно до тридцати процентов. Если бы я собрала последние силы, можно было бы попытаться прикончить Эдит ещё раз, но риск провала был слишком велик. «Единственное, на что остаётся надеяться, — это условия третьего этапа. Я не должна позволить Эдит выполнить их». Ситуация становилась критической. Нужно было придумать условие, с которым Эдит точно не справится, продолжая при этом делать из неё злодейку в глазах мира. Но, глядя на то, как она отбивалась от Фреда и цеплялась за жизнь, я вдруг почувствовала: это возможно. «В конце концов, Эдит — всего лишь человек. Вряд ли она сможет выполнить такое условие...» Я выдавила из себя слабую улыбку.

***

Сознание возвращалось медленно, очень медленно. В глазах начало светлеть, но я так и не проснулась. «Это сон». Осознанный сон. Передо мной возвышалась тяжёлая дверь из тёмного дерева. Оглядевшись, я поняла, что нахожусь в роскошном особняке. «Что это за место?» Пока я растерянно озиралась, в коридоре мелькнула фигура. Граф Ригельхофф — только гораздо моложе, чем сейчас. Он приблизился, вынул из кармана ключ, отпер дверь, перед которой я стояла, и шагнул внутрь. Я, недолго думая, последовала за ним. — Ты уже достаточно одумалась? — Да... Прости, отец... «Ох...» Этого зрелища мне видеть совсем не хотелось. Маленькая Эдит — ей не могло быть больше двенадцати или тринадцати — рыдала. Щёки опухли, веки налились болезненной синевой. — Прошу, прости. Я больше так не буду. Едва увидев графа, она рухнула на колени и, молитвенно сложив руки, принялась потирать их друг о друга, вымаливая прощение. Что бы ни натворила девочка в этом возрасте, так обращаться с ней было нельзя. Но в этом доме с Эдит не церемонились — за любой пустяк били жестоко. Граф, с минуту сверливший заплаканную Эдит ледяным взглядом, вдруг раздражённо ударил её. — Эдит, я не просил тебя продавать себя — всего лишь быть поласковее. Что тут стыдного? А ты упустила такую возможность! — Прости... Я виновата... — Он ведь предпочитает девочек помладше, вот я и подстроил эту встречу. Такой шанс выпадает раз в жизни, а ты его упустила! — Прости... — Тьфу, бесполезная. Я гадала, чего же от неё хотели, — и оказалось, что требовалось «быть поласковее» с педофилом. Юная, невинная Эдит, судя по всему, просто застыла от стыда и ужаса, не в силах пошевелиться. «Вот же мразь! Что ты сделал со своей дочерью?!» В такое невозможно было поверить. Конечно, в эту эпоху дочери были собственностью семьи, но то, как обращались с Эдит... В ней не видели даже человека! Пока внутри меня закипал гнев, картина перед глазами сменилась. Эдит, уже постарше — лет шестнадцати или семнадцати, — прогуливалась по саду с мужчиной лет тридцати. Его взгляд беззастенчиво скользил по её фигуре. — Может, присядем вон там, передохнём? Мужчина с мерзкой ухмылкой указал на скамейку под глицинией. Эдит одарила его сияющей улыбкой и кивнула рыцарю, следовавшему в десяти шагах позади, — тот остался на страже в отдалении. Они уселись, и мужчина, покосившись на стражника, заговорил: — Мисс Эдит, вы выглядите куда более зрелой, чем ваши годы. Редко встретишь столь искушённую юную леди. — Я ещё совсем неопытна. — Неопытна? В вашем-то возрасте уже можно быть и поласковее, верно? Ха-ха-ха! С этими словами он игриво шлёпнул её по заду. И руку не убрал — напротив, сжал крепче и притянул Эдит к себе. — Ах, граф Валентайн, здесь так много глаз... Эдит мягко отстранилась и покосилась в сторону своего рыцаря. Мужчина нехотя облизнулся. — В следующий раз приходите без эскорта. Вечно они мозолят глаза, это так удручает... — Если я так сделаю, отец рассердится. Он ужасно печётся о моей безопасности. — Граф Ригельхофф чересчур опекает дочь. — Просто я ещё юна, — улыбнулась она, а затем плавно перевела разговор на дела графской семьи и, выудив всё, что ей было нужно, засобиралась домой, сказав, что пора возвращаться. Рыцарь усадил её в карету, и они тронулись обратно. Но внутри Эдит била крупная дрожь. Она судорожно тёрла платком обнажённую кожу, к которой прикасались чужие руки. «Мерзость... Какая мерзость...» Это выглядело ненормально. Её прошибал холодный пот, она ни на миг не могла усидеть на месте, с каким-то припадком оттирая тело. Но стоило карете остановиться и дверце отвориться, как Эдит вышла наружу — с бесстрастным лицом, элегантная, словно истинная графиня. «Граф Ригельхофф превратил ребёнка в руины...» Сердце разрывалось при виде того, что должно было существовать только в книжках. Но странным, до жути странным образом облик Эдит напоминал мне мою прошлую жизнь. Оригинальная Эдит и Чхве Суна были во многом похожи. Обе, оставаясь наедине, тряслись от тревоги, страха и отвращения к себе, а на людях держались так, будто всё в полном порядке. «Эдит сломали Ригельхоффы. Но кто сломал Чхве Суну?» Слёзы жгли глаза. А сцена снова переменилась. Теперь передо мной была Эдит, почти взрослая, уже теперешняя. Она сидела в той самой комнате, где я сейчас, и нервно теребила пальцы. «А? Так это же моя спальня, верно?» Значит, это Эдит уже после замужества с Киллианом. Счастливой она не выглядела ни капли. Щёки ввалились, под глазами залегли тёмные круги. Пустой, остекленевший взгляд блуждал по воздуху, а губы пересохли и потрескались. Рядом с ней лежало письмо от неизвестного отправителя — судя по обтрёпанным уголкам, его перечитывали много раз. Я приблизилась и заглянула в него. «Эдит. Скоро наша семья объявит войну дому Людвигов. Мы, конечно, победим, но на всякий случай — герцог тоже готовится нанести удар. От тебя требуется лишь одно: просто сидеть тихо и, когда я подам знак, вставить небольшую задвижку в заднюю дверь особняка. Разобраться, как это сделать, легко — посмотри рисунок на следующей странице. Это совсем не трудно, так что ты уж не напутай, хорошо?» Письмо было от Шейна. В руке Эдит лежал какой-то маленький чёрный предмет. «Вот та самая „задвижка“, о которой он писал». Устройство, предназначенное для того, чтобы вставить его в отверстие дверного косяка, куда входит язычок замка. Перед глазами стремительно проносились сцены — обрывки памяти, принадлежавшей, казалось, самой Эдит. Киллиан, смотревший на неё с неизменным презрением. Киллиан, улыбавшийся с нежностью только Лизи. И Киллиан, который, когда граф Ригельхофф объявил территориальную войну, сделал вид, что вовсе её не замечает... По щеке Эдит скатилась слеза. — Ты сам виноват... Едва слышным, полным упрёка голосом она обратилась к Киллиану. Потом, просидев неподвижно ещё долгое время, она, кусая губы, поднялась, словно призрак, и, когда тьма сгустилась, выскользнула из комнаты. Спустившись во мрак, она чуть приоткрыла заднюю дверь особняка, просунула что-то внутрь и снова затворила. Снаружи дверь выглядела так, будто заперта накрепко. И вдруг всё снова переменилось. Грохот, звон разбитого дерева, крики, вопли ужаса. Шейн с мечом в руке выволакивал упирающуюся Лизи наружу. — Отходим! По его команде люди в чёрном, ворвавшиеся в особняк Людвигов, один за другим выскальзывали через заднюю дверь. Эдит бросилась было за ними, но вдруг обернулась и посмотрела прямо на меня. Раньше она меня не замечала, но теперь — смотрела в упор. — Эдит! Ты чего застыла?! Окрик Шейна заставил её вздрогнуть и снова отвернуться. Она исчезла. И сон растаял. «Это... была та самая ночь. Та, что я не помнила». Вот что случилось в оригинале. Вот за что Киллиан в ярости отсёк ей голову. «Но она ведь делала это не по своей воле». Взгляд Эдит, который она, обернувшись, бросила на меня в самом конце, был до жути ясным. В нём читалась беззвучная мольба о помощи. Отчаянная, пронзительная, печальная просьба. «Не бойся, Эдит. Я ни за что так не поступлю. И на этот раз, клянусь, не умру». Я послала безмолвное утешение бедной Эдит, сломленной гнётом безжалостных обстоятельств.