Я думала, это будет обычный исекай

— Эдит, — Киллиан произнёс моё имя, притягивая к себе. Его запах — смесь дурманящего мускуса и древесной коры — как всегда заставил моё сердце биться чаще. — Это не затянется надолго. Тебе нужно лишь продержаться в безопасности около месяца. Постарайся как можно реже покидать особняк и ни с кем не вступай в переписку. — Ты что же... Боишься, что я, завидев приближающегося «отца», не выдержу и выбегу развлекаться? Киллиан снова рассмеялся на мою ворчливую жалобу. — Я не о том... Просто прошу тебя пока не выходить слишком часто в город. Прости, что вынужден просить об этом. Его ладонь, гладившая меня по спине, была до невозможности нежной. От этого мне хотелось плакать. — Да ну тебя... Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Сам остерегайся получить шальную стрелу. Я пыталась отшутиться, но меня пробрала дрожь, едва я вспомнила сцену из оригинала, где в него вонзилась невесть откуда прилетевшая стрела. «Опять! Дурные мысли! Это же прямая дорога к беде!» Я подскочила, чтобы прогнать липкую тревогу. — Ах да, кстати! Я кое-что сделала для тебя. — Для меня?.. Я выдвинула ящик туалетного столика, куда заранее спрятала своё вязание, и достала его. Едва услышав об объявлении войны, я принялась вязать пару напульсников и закончила только вчера. Результат вышел неровный, скрученный винтом. Я даже не предполагала, что вязка, начатая по кругу, сама собой завернётся спиралью. Попыталась вытянуть в другую сторону, но спираль лишь растянулась вширь. Короче — полный провал. Но нитки я взяла хорошие, и если их надеть, они будут греть... Наверное. — Ну... Это не слишком красиво, но, думаю, сойдёт как знак внимания... Хотя нет, выброси, если запачкается. Я с пылающим лицом протянула ему этот кошмар. Киллиан, подошедший ко мне в расстёгнутом халате, выглядел как фотомодель с обложки американского журнала. И шерстяные напульсники в его руках лишь добавляли каплю реальности этому донельзя нереальному зрелищу. — Пф-ф! Ну да, смешно. Мне и самой смешно. Киллиан переводил затуманенный взгляд с напульсников, которые я ему вручила, обратно на меня, а потом покачал головой. — Ещё с того вышитого платка на базаре я заметил: руки у тебя растут не из того места. — Ах, и это ты видел? — Я купил все три, испугавшись, что кто-нибудь заметит. — А я-то думала, кто их купил... Это был ты! Спасибо. Я, честно, уже боялась, что ни один не продадут до конца. — Ха-ха-ха! Слышать его весёлый смех было отрадно. И всё это время он, не переставая, поглаживал подаренные мной напульсники. — Может, форма и не очень, но на вид они довольно тёплые. — Вообще-то я взяла хорошую пряжу. Уж если руками не умею, так хоть материалом возьму. — ...Буду носить, думая о тебе. Сказать такое с таким счастливым лицом — просто жульничество. Я на миг потеряла дар речи, и Киллиан не упустил этого мгновения. Он обхватил мой затылок и поцеловал. Его губы, всё ещё хранившие улыбку, играли с моими, то скользя легко, то настойчиво вжимаясь, и наконец раздвинули мои, проталкивая язык глубже, пока поцелуй не стал влажным. — Ха... Киллиан... — М-м... Ещё разочек... М-м... Он стиснул меня крепче, приподнял и потянул обратно к постели. — Киллиан, мы опоздаем. — Я быстро, всего разочек, м-м... Когда человек, всегда говоривший мне «вы», вдруг переходит на «ты», устоять невозможно. — М-м... Не могу... Это было типичное «нет-нет-да». Мы нервно косились на яркое окно, но холодный воздух заставил нас поёжиться, и мы поспешно скинули одежду, прижимаясь друг к другу в поисках тепла. В памяти ещё жил жар прошлой ночи, и тела быстро разгорелись; мы с Киллианом торопливо сплелись. «Пусть даже ему нужно только моё тело... Я, наверное, была бы счастлива жить так». Понимаю, звучит жалко, но Киллиан был настолько сладок и обворожителен, что даже так я была готова смириться. Он ненавидит меня до смерти, но пытается принять как жену, и даже ласков со мной — и этого хватает, чтобы моя тревога утихла, а он мог спокойно исполнять свой долг. Если бы оригинальная Эдит была хоть чуточку мягче, она бы так не страдала. Ведь Киллиан был не из тех, кто способен холодно оттолкнуть того, кто к нему тянется. «Если эта война закончится хорошо... Если я смогу встретить его возвращение без беды... Я, может быть, и впрямь избегну оригинального финала!» Условия третьего этапа оставались для меня загадкой, и просто избежать развязки из книги было мало, чтобы вздохнуть спокойно. Но я была уверена — у меня хватит сил достичь своей цели и выжить. — Ха... ха, Киллиан... Если мы сейчас не остановимся, и впрямь опоздаем. После очередной вершины он снова провёл языком по моим губам. Я схватила его за плечи, едва сдерживаясь. Киллиан бросил взгляд на часы на моём туалетном столике и цокнул языком. — Меня и так злило, что, кажется, целый месяц этого не будет. — Остальные рыцари чувствуют то же самое. Нельзя же так бесконечно. — Тебе обязательно портить момент до самого конца? — Иначе я боюсь, ты не остынешь. Киллиан отвёл волосы и наконец отстранился. Дальше всё понеслось как у матери, которая спешно собирает ребёнка в ясли: второпях позвала Анну, велела приготовить воду, наспех выкупала его и одевала. Пока я одевалась сама, Анна подготовила принадлежности для его бритья. Я металась, словно угорелая, и мы спустились в холл как раз вовремя. К счастью, герцог Людвиг задержался. Окинув взглядом собравшихся в холле домочадцев и слуг, он заговорил твёрдым, чеканным голосом: — Жослин. На время моего отсутствия я оставляю всю полноту власти в этом доме на тебя. Филипп! Рассчитываю, что ты поможешь Жослин и защитишь особняк от любых бед. — Слушаюсь, Ваша Светлость. — Сэр Гордон. Я вверяю вам охрану этого дома на время войны. — Мы будем защищать его, не допустив ни малейшей бреши! — Госпожа Луиза. Как старшая горничная, прошу вас помогать Жослин и Филиппу в управлении домом, чтобы всё шло без сучка и задоринки. — Да, Ваша Светлость. Герцог отдал распоряжения: сначала дворецкому Филиппу, затем верному капитану стражи, потом старшей горничной, которой доверял безоговорочно. Каждый получил своё задание. Затем его взгляд переместился на нас. — А ты, Лизи, позаботься о Жослин. И, прошу, не волнуйся. — Да, Ваша Светлость. — Ну что ж... В таком случае мы выступаем. Последние слова герцог произнёс уже решительно, развернулся и двинулся прочь, не проронив мне ни слова. Это заметили, наверное, все — лицо Киллиана в один миг окаменело. — Киллиан, тебе пора. Он стиснул зубы, едва сдерживая закипавшую внутри ярость. Со стороны могло показаться, что это его, а не меня, только что проигнорировали. — Прости, Эдит. Когда я вернусь... Мы сразу же уедем в Райзен. — Да. Со мной всё в порядке, прошу, не переживай. Просто твой отец сейчас в очень непростом положении. Ведь я — дочь его врага. — Нет. Ты не дочь врага. Ты — невестка герцога Людвига, моя жена. И не забывай: твоя фамилия теперь — Эдит Людвиг. Я никогда этого не забуду. Это последнее, что я смогу использовать, чтобы вымолить себе жизнь. Но сейчас я лишь улыбнулась и в последний раз сжала его руку. Край шерстяных напульсников коснулся моих пальцев. Я была так благодарна, что он согласился надеть эту мою нелепую поделку. — Не вздумай пострадать и возвращайся. Надеюсь, ты помнишь — ты же хотел доказать мне, какой у меня великий муж. — С радостью, — коротко ответил Киллиан и в последний раз поцеловал меня. А потом он зашагал прочь, догоняя герцога. Наконец-то наступил финальный эпизод Эдит.

***

Как только вспыхнула война, столичные газеты захлестнула лихорадка. Каждому было дело до войны между графом Ригельхоффом, богатейшим из графских родов, и герцогом Людвигом, правой рукой самого императора. — Поводом к войне стало несправедливое давление герцогского дома на цены на железную руду! Где же правда? — Простая семейная вражда или начало мятежа? — Императорский дом хранит молчание. Каковы истинные намерения Его Величества? Заголовки, которые я обычно видела в парикмахерских журналах, теперь красовались на первых полосах газет. При этом тон у изданий, находившихся под влиянием эрцгерцога Лэнгстона или графа Ригельхоффа, заметно отличался от тех, что присматривались к императорскому двору. «Императорский дом слишком безмолвен. Видимо, выжидает, пока бунтовщики сами себя выдадут». Всё это было и в «Без одержимости». Нынешний император, Байрон Иберия, хотел воспользоваться шансом и одним махом вычистить преступления, разъедавшие страну. Вступив на престол в восемнадцать лет, он, тогда ещё юный, вынужден был терпеть тех, кто без конца унижал его и смотрел свысока. Но он никогда не был мальчиком для битья. Он вырос, видя всю грязь, и стоял в самой гуще этих мерзких интриг. «Но опьянённые властью этого не замечают». Даже герцог Людвиг скрывал свои силы — и в этом тоже была воля императора. Скоро граф Ригельхофф будет вопить: «Вы нас обманули!» — и я живо представляла, как он рвёт и мечет. Но это ещё впереди. А пока высший свет, должно быть, полон тех, кто уже сейчас считает, что победа достанется силам эрцгерцога Лэнгстона.