целая жизнь поперёк отельных кроватей

Миша думает. У Миши вообще с Ильёй думалка работает плохо, но думать приходится. Иногда больше, чем после сорванного первого элемента, а это что-то да говорит, верно? Вот сиди, гляди ему в бесстыжие глаза и пытайся догадаться, что ему от тебя надо. Илья не отвечал ему три месяца, с тех пор, как приземлился в Праге перед Миром, а тут на шоу возник, как ни в чём не бывало, схватил за руку и отвёл к себе в номер. Молча. Нет, ну это выходит за всяческие границы. Они, видимо, по этим изощрённым и никому кроме себя не ведомым ильёвским планам, должны страстно сейчас трахаться от тоски друг по другу. Может, разговаривать о наболевшем. Или Миша должен поздравлять своего трижды золотого, ну, золотого, самого родного и любимого, но этот родной и любимый ездит по его нервам, как по катку, и настроения ни трахаться, ни тем более разговаривать у Миши нет. И всё равно ведь пошёл за ним, так хули, спрашивается, теперь загоняется? Такие вот у них отношения. Высокие, или как говорят. Илья что-то там себе выдумывает, Миша – тихо в углу у себя любит. Иногда меняются местами. В целом, счастливо живут по разные стороны океана и невозможно скучают. Могли бы найти себе получше, Миша точно знает, что мог бы, и точно знает, что лучше – нет, потому что Илья Малинин был выкован на небесах не для красивых прыжков на лезвиях, а чтобы его, Мишу, любить. У Ильи отлично получалось, пока не начинал сам себя в башку ебать. Всё у них началось как всегда. Насколько «как всегда» может быть у двух спортсменов мирового уровня в самом расцвете юношеского максимализма, перфекционизма, в чём-то нигилизма, и всех остальных измов, со стороны любого чуть более взрослого наблюдателя очевидно кажущимися полнейшим маразмом. Миша был простым человечком. Самым обычным, невыносимо даже, особенно для спортсмена, рассекающего лезвиями лёд под красивую раскатывающуюся музыку в блестящих костюмах стоимостью с его же комп, который не запускал ни одну из последних выходящих игр. Собственно, Миша играл в самые простые игры, слушал самую простую музыку, потом – носил самые простые, железковые с резиночками, не эти выёбистые невидимые, брекеты и в целом не считал себя каким-то дохрена выдающимся. Ну, красивый какой-то вот именно что простой красотой, гибкий и с хорошей осанкой, но не как некоторые, атлетичный, но если не приглядываться – дрищ дрищом. У Миши не было проблем ни с самоопределением, ни с самооценкой, потому он и знал, что в окружении людей неземной красоты, аполлоновского телосложения и неповторимых скиллов он занимал своё почётное место посерединке. Не гений, но и не посредственность. Синдром самозванца его всё пытался нагнать, да и должен бы был, но Миша мчался по катку и вверх по турнирным таблицам быстрее, и это слегка кружило голову. Вот ты позволяешь себе последнюю каточку на ночь, а вот стоишь на ступенях самых разных пьедесталов, сияя металлом на зубах и шее, и как тут не сойти с ума? Мишино сумасхождение манифестировало себя странно и в почти осязаемой форме, подозрительно напоминавшей одного совсем не простого, а как раз особенного, не человечка, а человечища, занимавшего первые ступеньки всевозможных пьедесталов и чаще, и с завидной постоянностью, и с каким-то недостижимым, удавьим спокойствием. Стоял там по своим золотым местам снулой рыбой и не подозревал, что на другом конце планеты вместо высокобелковых завтраков по утрам и тупых процедуралов под вечер на сумасхождение по нему тратил время один простой человечек. Это слегка пугало. Миша тогда буквально чувствовал, как шарики заезжали за ролики, и вместе под ручки они всей гурьбой катились в направлении ближайшей психиатрички. Они же были знакомы давно. Почти треть жизни, что пугало, и на том стародавнем юношеском чемпионате скорешились на такой редкости, как общий родной язык, изредка потом обменивались успехами (Илья делился, Миша посылал в ответ хлопающие эмоджи), ещё реже пересекались, и Мише всё никак не удавалось понять, в какой момент это всё обрело осязаемую форму. Где-то между очередными номерами в отеле на одном этаже и столкновением друг в друга на тренировке, которых и до, и после было достаточно, а в тот момент отчего-то рутинная недо-дружба-пере-знакомство, какую имели, пожалуй, все фигуристы друг с дружкой, для Миши приобрела другие оттенки. Миша, наверное, даже помнит этот момент. Может, не совсем уверен, не было ли чего-то такого сумасбродного на душе до него, но знает, что точно было после. Это был Мир в Таллине. Юниорский, но не первый. Второй из тех двух, на которых они были – в двадцать первом отменили, а в двадцать втором, вот, в мишины же семнадцать, они снова встретились, и Илья был повыше, ну как, повыше, сильно выше, отпустил кудри, вставил вместо очков линзы и научился пограциознее выворачивать руки да ноги на корабликах. Мишу повело тогда чуток. Знатно так повело, но он в том не признался ни себе, ни вам не признается. Его через год на первом взрослом поведёт ещё сильнее, но и в тот раз хватило. До того, что он, заходя на трене на аксель, загляделся на красивущего, в спине выгнутого на бауэре Илюху и въехал сначала в бедного, того ни капли не заслужившего, японца, а потом в бортик, а потом и на ковёр к Алексею Евгеньевичу на разбор таких полётов. Миша тогда был слегка прыщав, сильно амбициозен и в полнейших ахуях от второго места, на те амбиции несмотря. В общем, не образец подражания и не принц на белом коне, так, дурачок в углу тусовки с того мема, и с новообретёнными чувствами завалиться к Илье в номер да на голову и протянуть своё юное сердечко с характерным «Гена, на» Миша себе позволить не то чтобы мог. Точнее, вообще не мог. Точнее, не представлял, как, чтобы не получить чапалах, звонкий такой, болючий, по бедному и без того красному от прыщей лицу, пинок под и без того многострадальный отбитый об лёд зад и предание анафеме его шансов хотя бы поближе подружиться. Илья, может, заметив его не совсем украдкой брошенные на себя взгляды, а пожалуй, что скорее всего, в силу своей исключительно открытой и дружелюбной натуры (вся переобнянная-перетисканная корейская сборная не дала бы соврать), решил всю дилемму за Шайдорова сам: – Классный костюмчик, – подсев на последней разминке перед началом короткой, Илья подмигнул и поддел пальцем нашитый на груди бант. Миша тогда поморщился, не понимая, он язвит или в своём репертуаре не умеет подбирать интонацию. – То, что надо, чтоб тебя обыграть, – парировал он без особой искренности в этой издёвке, и Илья, судя по лицу, это тоже понимал. Топ-2 своей сильнейшей сборной в семнадцать и попросту, считай, единственный сколько-нибудь успешный фигурист страны, у которой и успехов-то в спорте раз-два и обчёлся – как-то совсем две разных сущности. – Французское что-то будет? Миша сощурился, всё-таки пытаясь понять, это было безыдейное издевательство или правда любопытство. Не понял. Спросил: – Ты интересуешься или стебёшься? А то ты сложный какой-то. Не могу понять. – Интересуюсь, – пожал плечами Илья, ничуть не смутившись. – Что, правда сложный? Не так уж и интересовался, если перевёл тему, счёл Миша и тоже решил больше не возвращаться к своему достаточно дешёвому и простецкому по сравнению с остальными костюму из тельняшки и вырвиглазно красного банта на полгруди. Мим угадывался – и ладно с ним, не всем же кататься в расшитых стразами комбезах за триста мильонов денег (Миша потом катался в таких же и каждый раз боялся, падая, что порвёт не только ткань костюма, но и окончательно – кошельки родителей. Помогало меньше падать). Вместо того, чтобы поговорить о костюмах, нашёл единственное, на чём коротило юношеский атрофированный холодом мозг, и выдал самый странный комплимент в своей жизни. – Ага. Но это, в хорошем смысле, – сказал он. – Тебя, типа, трудно понять, но не из-за акцента, а потому что ты, как этот. Калейдоскоп или типа того. Многогранный, вот. И очень разный на льду и вне его. Нет, ну всё же как красива была эта белозубая улыбка Ильи, особенно когда обращена исключительно в его, мишину, сторону. – А «каледоскоп» – это что такое? – спросил он без стеснения и заминки, даже не прекратив улыбаться. Вот надо же было этому несносному мальчишке целиком и полностью понять неловкую похвалу от казахстанца, который тоже по-русски говорил не совсем гениально и без акцента, знаете ли. – Игрушка такая. Труба небольшая, туда смотришь, поворачиваешь – и картинки разные, что-то там с зеркалами или вроде того. – А, понял. Кажется. – По-английски оно пишется так же, я просто не знаю, как произносится, чтоб ты понял, – Миша неловко потёр затылок. Слова давались тяжко. Он делал вид, что от усталости. – Да не, я просто правда никогда не видел это слово. Но штуку, наверное, видел. У Лизки, – Илья был обезоруживающе прямолинеен, и это даже не выводило из себя. Миша в тот момент, наконец, ощутил, что разговор перестал быть похож на стоны умирающего слона, которого всё толкают и толкают без особых успехов, и даже вытягивать из себя слова удочкой больше не приходилось. Он улыбнулся Илье в ответ и спросил, кто такая Лизка, узнал, что младшая Малинина, и дальше разговор пошёл совсем как по маслу. Они кружили по периметру тренировочного зала, пока в серединке разминались другие мальчики, делали вид, что разминаются, и обсуждали бауырсаки и бауэры, отличия своих лезвий друг от друга, есть ли асфальт в Вирджинии и что самое-самое запретное они больше всего хотели бы съесть, идеальный цвет машины, сколько баллов хочется набрать, какой прыжок прыгнуть (Илья, как сумасшедший, как заведённый дурак, как псих, утверждал, что во-о-о-от в таком миллиметре от стабильного квакселя, Миша не верил), кладут ли в борщ фасоль и где в Таллине хорошие закаты. Многое, в общем, обсуждали, пока Илью за шкирку не оттащил отец – разогреваться, потому что пришли на каток не лясы точить, а до выхода меньше получаса. Прежде, чем момент оборвётся, и эта неуловимая идиллия полного взаимопонимания закончится, Миша успел только одно – вспомнить, что Илья пожаловался на расшатанный стул в номере, и крикнуть вслед: – Ты зови, если что! У меня есть мультитул! Илья рассмеялся и передразнил, будто примитивный англицизм, сказанный Мишей с его чудовищным акцентом, был лучшей шуткой на свете. Шуткой получше являлось то, что не было у Миши никакого мультитула, и он, как ужаленный, носился по Таллину в поисках хоть чего-то похожего, потому что Илья не преминул предложением воспользоваться и настрочил ему приглашение посетить свои пенаты сим вечером не позднее семи. В итоге нашёл швейцарский ножик в сувенирном магазине практически в центре и потратил чуть больше евро, чем рассчитывал, завалился к Илье взмокший, а там и выяснил, что пенаты оказались обычным одиночным номером с пошарпанными стенами и таким слоем бардака, что трудно различался цвет ковра. Там они пили чай в компании уставшего и явно недовольного присутствием Шайдорова илюхиного бати, илюхин батя усиленно делал вид, что не подслушивает, а Миша старался не уходить далеко от темы фигурного катания, пока сын Илюхиного бати этого самого батю нервировал почём зря попытками узнать у Миши, правда ли в Казахстане едят коней. К концу разговора батя был мысленно переименован в Романа, так уж представился, отчество Миша не спросит и по сей день, и где-то в той комнатушке, состояние которой не приводило Романа ни в какие восторги, о чём он не преминул и высказаться с пару раз, в сердце эстонской столицы мишино дурацкое сердце было приведено в состояние ещё хуже, чем та бедная комната. И если в отелях для таких случаев были уборщицы, в жизни Ильи – недовольный отец, то в целом Казахстане, а может, и вообще мире, ещё никто не нашёл средств от помешательства на американских фигуристах для отчаянных мальчиков. Может, даже и девочек, но Миша мог говорить лишь за себя: в ближайшие четыре года после ему не помогли ни мантры, ни удары башкой об лёд, ни даже попытка встречаться с этими самыми девочками. Тогда он об этом ещё не знал. Тогда он отлично откатался, поднялся на шокирующую вторую ступеньку пьедестала и уехал обратно в Алматы греть на сердце серебро и воспоминания о прекрасном, абсолютно бесячем, неимоверно красивом и безусловно талантливом парне, который крепко обнимал его, поздравляя, всем набором своих тонких, почти изящных конечностей, нёс полную чепуху и зачем-то продолжал с ним, Мишей, здороваться. Было бы, наверное, лучше, если бы средство от любви за эти четыре года изобрели. Миша бы не жалел о том, что так и не научился парировать все те железобетонно уверенные глупости, которые раз за разом выдавал Илья. Илья вообще уверенный в себе и своих глупостях человек, действует без тормоза, газует до талого, решает там что-то в своей необъятной голове, а Мише потом сиди и разгадывай. И если в отношениях оно, пожалуй, и к лучшему, ведь грандиозно тупить может только один, в начинающихся ссорах и абсолютно мозговыносящих стратегиях – Господи, да будь ты проклята, малининская хвалёная целеустремлённость. Выяснилось ведь, в следующие пару лет после того чаепития, что Илья был абсолютно невыносимой занозой в заднице, и притом – самым неловким существом на планете. Казалось, что он был создан стоять на коньках и летать над катком, а не ходить на своих обычных двух ногах, потому что, стоило снять с ног лезвия, он то и дело спотыкался, неловко кружил вокруг своих бесконечных друзей и как-то покачивался в такт той хрени, которая то и дело звучала из его наушников. Миша не стал говорить ему, что называл его музыку хренью, когда они разговорились об этом. Они в целом и сошлись-то на музыке. Больше между ними, кроме льда, не было ничего общего, а про лёд разговаривать уже язык стёрся. Они тогда между прокатами на первом взрослом гран-при сидели на одной, мишиной, узкой кровати – Миша спросил, почему она называется кровать-близнец, Илья только поржал и сказал ему загуглить, потому что сам не знает – в двух углах, с поджатыми коленками, как подростки, коими, в общем-то, и были, Илья ковырял дырку в отельном покрывале, а Миша смотрел на него. Миша вообще не мог перестать на него смотреть. Илью это мало смущало. – Я люблю рэп, – сказал тогда Илья первым делом, когда Миша спросил, что он вообще любит, ожидая, например, разговор о хобби, или родителях, или хореографических элементах. Илья, наверное, всё это любил, но ещё он любил, оказывается, рэп. – И вообще всякую музыку. Не кантри. Рок там, тоже чуть-чуть, немного. На всяком. Есть что-то на французском даже. Мишу забавлял его ломаный русский, но ориентироваться в его не менее ломаном английском Мише с его совсем ни бэ-ни мэ инглишем было гораздо сложнее, так что они на берегу договорились инглиш не спикать, вот Илья и страдал. Он Мише такой неловкий всё больше нравился. – На казахском? – М? – На казахском – есть? На казахском не было, но потом появился. Миша порекомендовал, потому что Миша тоже любил рэп, и вообще всякую музыку, и ещё любил Илью. Своей чистейшей, подростковой, быстро проходящей любовью, как во всяких киношках, которые показывала мама, пока он ещё соглашался смотреть, так что Миша волновался не сильно. Ну любит и любит. Случается. Потом пройдёт, а классный друг останется, и можно будет рвать, как в том двадцать втором в юниорах, всех во взрослых дальше, в двадцать третьем, когда обоим уже стукнет восемнадцать. Вдвоём, догоняя друг друга, против всего нахрен мира. Где-то там Мише стоило заподозрить, что нихрена с такими планами не была это чистейшая подростковая влюблённость на две недели, но он был дурак, а таким, как говорится, всё прощается. – Мне нравится, когда это, в песнях, ну… как это говорят, brass instruments, like, French horn or something. Когда так «та-дум-м» громко-громко в конце, пафосно, как в кино, – объяснял ему Илья, а Миша уже тогда понимал его с полуслова и потому слушал в пол-уха. Только если это не был ебучий инглиш, мать его за ногу. – Илюш, вот в душе не ебу, как это по-русски. Илья тоже с него смеялся, игнорируя собственные двойные стандарты, ведь и сам в душе не ебал, как будет «французский горн» на русском, а, пожалуй, и что такое «в душе не ебать». – Загугли, – только и предложил он, протянув Мише мишин же мобильник. Миша и загуглил. – Ты хотел, чтобы я сказал тебе, как будет валторна? – Как?! – Валторна. На всякий случай, Миша сказал оба раза с разным ударением. Кто его знает, как это правильно, а никто потом не докажет, что ошибся. – А, ну… а french где? – Слушай, ну ваша французская картошка у нас тоже, типа, свободная. – В целом всё равно что-то французское, да? Миша тогда позорно громко рассмеялся. Миша рядом с Ильёй вообще много смеялся. Илья вообще был, вишенкой на торте к его всяким многочисленным талантам вселенских масштабов, невообразимо смешным человеком, вне зависимости от того, пытался он шутить или просто существовал. Мишу смешили и его попытки попасть трубочкой в рот. Сейчас Мишу не смешит ничего. Ни то, как Илья запинается об угол кровати, ни опять вселенский бардак в его номере, ни плюшевый уёбыш, в котором не угадывается никакой из известных видов животного, примостившийся на кровати. Мише хочется убивать. Миша просто садится напротив и молчит, в тон своему мудаку-парню, и думает, всё думает, и никак не может ничего придумать. Его эти малинизмы бесят. Недостаточно, чтобы не признать, что в них он однажды влюбился, но всё же. Все эти приколы, ужимки, улыбка на одну сторону и бесконечное, наверняка уже начавшее раздражать любого, кто не Шайдоров, пожимание плечами. Илья был особенный, свой, неповторимый человечек, и Миша годами собирал его по крупицам в своей голове, сначала разговорами, потом долгими вечерами на одной кровати, почти в обнимку, прогулками и украденными прикосновениями. К Миру двадцать третьего он уже знал марку любимого илюхиного мороженого. Двадцать четвёртого – прочувствовал своими пальцами каждое из илюхиных рёбер, ведь тот, на счастье одного казахстанца с неразделённой любовью, обожал обниматься. В двадцать четвёртом всё и поменялось. Сейчас Мише кажется, что тогда всё было зря: Илья зря предложил, он зря согласился, – и было бы проще, гораздо, невообразимо просто, проще, если бы они тогда в итоге друг друга не поняли. Илья ведь предложил ему встречаться очень… по-ильёвски. А может, это просто Миша долго тупил. На кураже от первого золотого Мира завалился в номер, повалился на Мишу сверху и провозгласил, как Декрет с броневика, что заслужил сорок часов непрерывных объятий. Сам Илья к тому чемпионату раскачался, превратившись из тонкого-звонкого и слегка ебанутого вьюноши в статного, но все ещё ебанутого, молодого парня, поэтому если раньше лежать на Мише он мог спокойно, тут вес уже ощутимо давил на рёбра, но Миша всё равно не рыпался. Только положил руку на суховатые обесцвеченные волосы и спросил, почему с ним. Илья пожал плечами, сказал, что Миша тёплый, и на этом, казалось, с откровенно наглыми заявлениями покончил. Может, и покончил, но только минут на двадцать. – А в следующем году ты выиграешь. И будем, как там говорят, павер капл, – выдал Илья вникуда, а подтекст пролетел мимо мишиных ушей, как фанера над Парижем. Он хотел было закатить глаза и поспорить, что такие, как Миша, чемпионаты мира не выигрывают, но замялся, потому что знал, к чему придёт разговор: Илья стукнет его по башке и будет полчаса убеждаться, что дурь эту из неё выбил. Так что Миша только улыбнулся, не особо задумываясь, что уже с десять минут перебирал пальцами илюшкины волосы, и выпалил первое, что пришло в его пустую голову: – Пойдём погуляем? Погода хорошая. Город красивый. Я нашёл место, где очень вкусное мороженое. Пойдём? Илья повернулся, сложил локти ему на грудь и упёрся подбородком в руки, глядя ему в глаза так невинно, как чёртова овечка, и ресничками хлопая. Мудак. – С тобой вдвоём? – спросил он. – Ну да. – За ручку? Илья подёргал бровями. У Миши свело что-то внизу живота, так, что пришлось напрячься, и наверняка Илья это прекрасно ощутил. Лежал ведь, мудак, прямо на нём, ничуть того не смущаясь. – Нет… – Миша тяжело сглотнул ком в горле, – ну. По-дружески просто погулять. – По-дружески? Миша вдруг понял, то ли по хитрющему блеску в голубых глазах, то ли по едва-едва сдерживаемой ухмылке, такой привычно кривой, на одну сторону: Илья над ним издевался, в своей форменной, невыносимой манере. – Нет, – он мотнул головой в ответ и стал свидетелем прекрасного вида на удивление и своеобразную надежду в глазах Малинина. Ухмыльнулся сам и добавил, – будем гулять очень-очень враждебно. Стукнув его по плечу, Илья заржал и скатился с него на матрас, позволяя встать, что Миша и сделал. Встал, отряхнулся и потянулся за толстовкой, искренне собираясь обуваться и идти осуществлять обговоренное, а потом обернулся и встретился взглядами с таким довольным, таким невероятно красивым Ильёй, смотревшим на его сборы так, будто наблюдал за целой Вселенной, что невольно замер. Малинин помотал головой, будто не верил, что это реально происходит, и все годы потом он ещё будет вспоминать Мише его феноменальную кавалькаду затупов, но в моменте сам Илья то ли сдался и сказал напрямую, то ли выдал нечто гораздо более тупое в своей искренности: – Знаешь… I think I love you. – Ха, чего? – Миша даже посмеялся. Не мог этот красивый, с каждым годом всё более, этот сумасшедший, этот неземной парень любить его. Тем более в ответ. Так, опять что-то придумал и прикалывался. – Сириусли, – Илья сказал с каким-то очень русским акцентом. Сел на край кровати и кивнул, будто надеялся, что вот теперь-то до Миши, наконец, дойдёт, что он всё это время имел в виду. – Ай синк ай ду. – Well, no. – Well, yeah. У Миши закоротило сознание от этой ангельской простоты. – Не. Не, так не бывает. Это всегда заканчивается не так. It always doesn’t work out, no, андерстенд? – Миша потерялся и в языках, и в словах, и вообще в таком концепте, как осознанное существование, только мельтешил руками и моргал, часто-часто моргал, будто это как-то помогло бы ему обновить оперативку и догнать, что происходит. – Always? – усмехнулся Илья, встал и боднул его в плечо. Миша машинально отодвинулся, будто это спасло бы его от неминуемого кошмара, называемого “объяснить Илье, что так не бывает, чтобы у Миши всё было взаимно, поэтому он всё себе придумал, или с мишиных чувств напроджектил, или, что ещё хуже, снова издевается, а так лучше не надо, потому что Миша существо тонкой душевной организации и таких приколов не выдержит”. Не спасло бы. Вместо всего этого Миша вычленил одну адекватную мысль, которой можно было бы объяснить весь свой ступор, посомневался, а какой язык-то тут уместен, чтобы не стыдно и понятно, и пробормотал, будто стесняясь: – You are not first boy I have crush on. – Не первый? – Илья выбрал всё за Мишу и переключился на язык, где ему не пришлось бы выслушивать пропущенные артикли. Миша в ответ помотал головой. Малинин подождал-подождал, что ещё Миша добавит после такого фееричного заявления, но не дождался, только пялился с нескрываемым удовлетворением на покрасневшего, чуть дрожащего Шайдорова, который с завидной скоростью терял способность изъясняться вообще на любом из языков. – Откуда слова такие только знаешь… – присвистнул Илья, так и не дождавшись пояснений, и не особо смутился, видимо, тому, что, оказывается, у Миши был на него краш, и это для Миши открытием горизонтов не было, и что-то всё стремительно катилось не туда, куда он планировал вести разговор. А может, так он всё и планировал, засранец, и нравилось ему великомученическое выражение лица напротив. – Какие такие? – выдавил из себя великомученник. – Crush. – Мы так на русском тоже говорим. Краш. Ты – мой краш, так говорят. – Вау, – Илья улыбнулся сам себе, наслаждаясь тем, как красочно Миша вообще не понимал основной сути разговора. Объяснял там что-то, как в школе, булькал что-то нечленораздельное, а в глазах – пустота, потому что мозг отказывался догонять до главного. Илья планировал догнать за них обоих. – А boyfriend – говорят? Миша бурно, почти театрально, побагровел. Потупил взгляд и, наконец, понял, к чему Илья вообще ведёт. – Если попросят, – ответил он с едва-едва уловимой улыбкой. – So, будешь? – Что “будешь”? – Бойфрендом. Знаете, Миша Шайдоров ведь был отличным учеником. Миша Шайдоров обладал удивительной способностью быстро схватывать на лету и учиться у лучших, а не было на планете никого лучше Ильи Малинина во всём, но особенно – в конченных, извращённых издевательствах. А с Малининым поведёшься… – Нормально спроси – я подумаю, – хмыкнул Миша, игнорируя кульбиты, которые выписывало по его грудной клетке собственное заведённое сердце. – Will you be my boyfriend? – вздохнув, Илья схватил неловко мишину руку и потянул туда-сюда, туда-сюда, будто мишина рука – это игрушка-антистресс. – На русском спроси. Илья делано простонал. – Будешь моим бойфрендом? – А ещё иногда говорят “парнем”. Илья простонал сильнее и толкнул Мишу в грудь, чтобы он упал обратно на кровать. Сам повалился следом, бодаясь, как заправский козёл, и всё кричал что-то про то, какой Миша невыносимый придурок. И щекотал. Миша ненавидел щекотку, но в тот момент – ничего не любил сильнее. – Да буду, буду! – Будешь? – Буду, перестань только! – Точно будешь? – Да клянусь! Илья остановился, но с Миши не слез. Так и полулежал прямо на нём, не обращая внимания на инкриминирующую особенность их положения, и смотрел на него, всё ещё красного, как рак, но широко улыбающегося своими железками на зубах, не отрывая взгляда. Что-то ему в этом виде нравилось, Миша только не мог понять, что, но протестовать не планировал. Кажется, прогулки отменялись. – Я тебе по-русски не сказал, – вдруг задумался Илья. – М? – Что ты мне нравишься. Вот, говорю. Миша покраснел сильнее, будто было куда, и откуда-то нашёл в себе наглость попросить о большем, хотя даже об этом он и мечтать не мог. – Ты не так сказал, – прошептал он. – Да? – Ага. Ты сказал “ай лав ю”. – Одно и то же. – Не совсем. Миша не знал, зачем давит, куда вообще несётся, но точно знал, что его ранимая душенька сдохла бы в восторженных визгах, если бы додавил и донёсся. И ведь нет такого, что его в детстве недолюбили, но Мишу приводила в экстаз одна только мысль о том, что, вау, у него впервые в жизни с кем-то всё взаимно, этот кто-то – сумасшедший пацан без границ и предохранителей, способный вот так через неловкость перешагнуть и такими обезоруживающими выражениями во всём ему признаться, и этому кому-то даже после такой дурной и откровенно позорной реакции на признания хотелось от Миши большего. Этот кто-то смотрел на него своими светлыми, полными спокойствия глазищами, и улыбался, будто взвешивая, что сказать дальше. – Ну. Люблю тебя, – выдал он, и Мишу впору было забирать на скорой. – Теперь правильно? – Да, – кивнул Шайдоров, отчаянно притворяясь, что это у них урок русского языка, а не обмена сокровенными чувствами. – Отлично. Люблю тебя. И повторил ведь, блин, как закрепляющий материал, довольный, как баклан, и по лицу было видно, что в восторге от собственных закидонов. Миша только делано цокнул языком, будто не этого больше всего в жизни хотел услышать, зарылся Илье в крашеные волосы пальцами и прижал к себе ближе. – Теперь точно-точно буду, – прошептал он, глядя в потолок, таким тоном, будто звал под венец. – Чего? – Бойфрендом. Илья показушно закатил глаза, но сам прижался только сильнее, зарываясь носом куда-то между мишиных рёбер. Стоило, конечно, ещё тогда задуматься, что признаваться в любви с кондачка – это что-то на нездоровом. Впрочем, речь же идёт про Илью Малинина, который за здоровым отношением вообще к чему-либо в жизни отмечен не был, а Миша сёрфил на волнах собственной эйфории с таким кайфом, что не заметил подвоха. Ещё с полгодика не замечал, пока не сказал то же самое в ответ. Но сначала они поцеловались. В тот же день, перед отъездом с Мира, во время Галы, куда Мишу не позвали – сам пришёл в подтрибунку, делая вид, что к Луке с Настей. Лука специально даже забыл свою дурацкую шляпу у него в номере, чтобы был повод прийти, ну, Миша и пришёл. Смотрел вот, как Илья выбирал между двумя примерно одинаковыми парами мешковатых джинсов со скрытыми лампасами, сверкая боксерами на всю раздевалку, и не мог определиться, ему нравятся красные или синие. Мише хотелось тогда спросить, откуда у него две пары таких джинсов, где такие вообще взять, сколько стоят, а ещё как он накачал такой орех за те три часа, что они не виделись. Но вместо всего этого Миша молчал, понимая, что в трениках красоту мужских задниц не оценишь, а тут всё на виду, а ещё, что за такие вопросы ему прилетит если не от Ильи за ну совсем быстро растрёпанные секретики, то от илюхиного бати, то есть, Романа, то есть, в тот момент, илюхиного тренера, стоявшего рядом и убеждавшего Илью, что разницы между джинсами нет. Миша, пожалуй, впервые тогда понял, как раз в момент, когда Илья остановился на красных и, наконец, оделся, что случилось. И даже не в смысле, что, вот, встречаются теперь, у него, видите ли, парень, верьте или нет, а что он правда, честно-честно, без приколов и оговорок, без путей отступления и заметок на полях, дескать, потом разберусь, влюбился, у объекта влюблённости вопросов к этому не возникало, а ещё объект влюблённости обладал красивым, чём-то чересчур для душной раздевалки, телом, и зря Миша туда припёрся. Краснел почём зря в цвет долбанных лампасов и ругал себя на чём свет стоит, что за эти пару десятков часов между признаниями от Ильи и Галой так и не нашёл в себе силы реализовать все те фантазии, что так в неподходящее время приходили тогда ему в голову. Илья вот, как будто подозревал что-то такое, своими длинными мозолистыми пальцами схватился за бутылку и открутил крышку, а Миша только и мог, что думать об этих пальцах внутри своего… Отлично. Просто спасибо. – Миша, скажи ему! – Роман сжимал пальцами переносицу и абсолютно точно не слушал очередную хрень, выдуманную его сыном. Выдернутый из собственных фантазий, Миша встряхнул головой и уставился на него вопросительно, да так и помолчал, пока Скорняков не сообразил, что Миша, как и он сам, илюхины закидоны не выслушивал, и уточнил. – Не нужен ему четверной в показалке. – Не нужен, – тут же согласился Миша, едва дослушав. Всё же, не дал Илье воспротивиться и добавил, – но он же хочет. – Он и жрать пельмени каждый день хочет. – Так дайте ему. Через неделю поймёт, что плохая идея, когда не просрётся – и перехочет, – Шайдоров пожал плечами и возгордился, когда Роман рассмеялся с его шутки. А ещё когда Илья покраснел и кинул в него толстовкой. Вывести Малинина на реакцию уже давно было главным развлечением Миши в раздевалках, а тут ещё и в новоиспечённом статусе бойфренда… Сказка. – То есть, пусть прыгнет и ёбнется с него – и перестанет мозги мне компостировать? – Роман почесал подбородок. Мише нравилось, что Роман спрашивал его мнения, так уж липли они с его сыном друг к другу ещё все те года, что усиленно доказывали себе, будто только и исключительно друзья. – Умный ты, казашонок. Благодарю. Илья, скажи ему спасибо тоже. Мишу прозвище ничуть тогда не обидело, потому что, ну, а кем ещё он был, если не казашонком. Спал под флагом, просыпался под гимн, даром, что не сидел на диете из конфет “Баян-сулу” (Миша больше всего любил из них “Тузика”), а целиком и полностью до казаха пока не дорос. Получается, казашонок. У Миши сразу мозг зашёлся в “казашка казашонку купила…”, что купила – не придумал, но отвлекло от илюхиных споров с отцом, в которых он обычно отказывался участвовать. Он так и сидел, угукал на редкие обращения к себе от Луки или Ильи, махал ногами и не особо парился о жизни. Третий взрослый Мир заканчивался абсолютным триумфом и без каких-то побед, над другими или самим собой, и Мишу это вполне устраивало, если забыть о том, что хотелось, пожалуй, всё-таки большего. Медалей там. Чистых прокатов хотя бы. Но и бойфренда вполне достаточно, потому что у Шайдорова с той самой секунды, как они это обсудили, как во всех дешёвых бульварных романах, словно выросли крылья за плечами, возникла причина приезжать на старты, кроме разочаровывающих оценок и желания доказать себе, что он достоин большего, и вообще химия в мозгу забурлила. Хотелось орать, плакать и смеяться, все те часы, что они встречались официально, и думалось, что будет хотеться всё время после. Ну, Миша не был неправ. Всё закончилось тогда странно. Илья уже собирался идти разминаться перед своим выходом, заблаговременно, как положено, минут за двадцать, просто Миша увидел, что у его футболки завёрнут рукав, окликнул: – Стой! – подошёл и развернул оглянувшегося Илью спиной, чтобы аккуратно расправить ткань. Да, пальцы коснулись твёрдого, напряжённого бицепса, и да, Миша этого в чём-то и добивался, но реакции Ильи он не ожидал никак. Потому что тот покраснел, закашлялся и кинул отцу что-то про необходимость сходить в туалет, да и выбежал из раздевалки. Миша послонялся там ещё с минуту, проводил Настю с Лукой и помахал трём ещё не ушедшим к бортику скейтерам, дескать, пока, я тут больше никому не нужен. Роман проводил его взглядом, на который Миша внимания обратил ну совсем неподобающий минимум. У Миши была цель, он её придерживался, и всё равно ахнул, когда посреди шага Илья высунулся из двери ближайшего туалета, схватил его за руку и затащил внутрь. Бедная дверь захлопнулась под его тяжёлой ладонью. Так и стояли. Илья не прижал его к стене, не особо даже коснулся, хотя Миша крамольно ожидал чего-то в этом диапазоне – просто смотрел, и Миша смотрел на него в ответ с пару секунд. Потом собрался, улыбнулся во все тридцать два и столько же железок, и сказал, довольный: – Hey, boyfriend! Ему нравилось так говорить. Нравился факт, что он может так говорить. Нравилось быть вдвоём и делить на двоих этот страшный секрет. Нравилось даже наблюдать, как смущается Илья, пусть и пытается того не показывать, чеша нос и пожимая плечами. – То есть, мы всё же бойфренды? – спросил тогда внезапно смущённый Илья, и это выбило Мишу из колеи. Он всё же решительно ожидал совсем не этого. – Ну… да? – как-то вопросительно ответил он. – А не должны быть? – Нет. То есть да. То есть, это хорошо, – Илья запинался. Илья никогда не запинался так сильно. – Я просто… Миш. Я о тебе думаю. Отлично. Просто невероятно. Миша покраснел тоже, потому что понял все подтексты этого неожиданного признания. – Я о тебе тоже, – сказал он в ответ, просто, без прикрас, предельно честно. – Много, – добавил Илья и даже кивнул, будто Миша бы ему не поверил. – И я, – кивнул Миша тоже. Что это всё значило? Миша был в курсе растиражированной любвеобильности Малинина, в неё ни капли не верил, но какая-то часть мозга всё равно ожидала, что тот внезапно выдаст ему что-то про “с тобой было классно, но я ждал другого, пока”, и сиди думай, как за полдня сумел не оправдать чужих ожиданий. – Илья, что случилось? Илья потупил взгляд. Нехарактерно. Миша потянулся взять его за руку, слегка ожидая, что тот свою руку одёрнет, но нет – Илья только сжал его пальцы в ответ и вздохнул. – Ничего. Я просто хотел сказать, что, ну, мы скоро уезжаем, и увидимся только на шоу летом, или вообще осенью, и если бы ты хотел, ну, знаешь, ты мог бы… Мы могли бы… Я, короче, ну, догадался, что ты хочешь take it slow, и я не настаиваю, но вдруг, просто как идея, если ты тоже обо мне думаешь. Как идея что? – Илюш, – выдохнул Миша. Приколов с расставаниями не планировалось. Но из всей тирады Малинина он понял примерно одно, и ровно так же не понял, как илюхин великий мозг дошёл до таких выводов. – И как же ты догадался, что я хочу, ну, take it slow? – You didn’t kiss me. Ну, тогда, когда я признался, и вообще после. Вау. Просто вау. – Илюшкин, ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? – Миша рассмеялся. В груди разлилось тепло любви к этому невозможному человеку. Как же всё было просто, господи боже мой. – Да, – так же просто ответил Илья, пусть и был целиком и полностью серьёзен. Мише хотелось бы, чтобы всё в жизни решалось так легко. Хотелось бы, чтобы поцелуи с красивыми мальчиками открывали двери и дальше. Хотелось бы, чтобы главной проблемой вообще во всём на свете был тот факт, что красивый, горячий, любимый парень просил его об этом. – Я до третьего свидания не целуюсь, – съязвил он в абсолютно ильёвской манере. – Миш! – взвыл Илья, дёргая его руку. Начинало походить на нервный тик, но, впрочем, Миша и не был против предоставить свои конечности Малинину в качестве фиджет-спиннеров. Он только усмехнулся, мотая головой, потянулся вперёд и аккуратно чмокнул Илью в губы, второй руки так и не убрав из-за спины. Невозможно целомудренно, спокойно так, без эмоций. Раз – и закончилось прикосновение. Только и сделало, что остановило поток мыслей в илюхиной башке, судя по ошалелому взгляду. Миша хотел больше. Миша успел только ухватить аромат и едва-едва – вкус, но этого было достаточно на всю жизнь после и одновременно ничтожно мало. Илью хотелось целовать так, как он того заслуживал, и только бесконечная мальчишеская задиристость, воспитанная в том числе Ильёй самим, позволила Мише отстраниться. Сам Илья похлопал ресницами. Облизал губы. Вздохнул. – И всё? – пожаловался он. Миша едва удержался от того, чтобы коснуться пальцами его надутых губ. – Первое свидание будет – поговорим, – посмеялся он. Илья тут же встрепенулся. – Окей. Окей, куда пойдём? Миша рассмеялся совсем откровенно. Сжал пальцами его плечи, заглянул в его невозможные глаза и улыбнулся, да так, что Илья тут же едва ли не повалился с подкосившихся ног. – Я шучу, Илюшкин, – прошептал он. – Нет, ну правда. Ну не поцеловал. А сам-то? Илья расплылся в ответной ухмылке. – А я невинных мальчиков-девственников не развращаю, жду, пока сами нападут. – Ах невинных девственников… Не став ждать у моря погоды, Миша, даром, что руки уже покоились на илюшиных плечах, перевернул их двоих, слегка бесцеремонно вталкивая Малинина лопатками в дверь, и тут же прильнул к его губам. И целовал. Целовал слегка остервенело, целовал влажно, целовал так, будто вообще умел, и Илья ему отвечал, руками обвив шею, и Илья слегка постанывал ему в рот, и Илья откровенно поплыл, стоило только Мише запустить язык в его бесстыдно податливый рот. В тот момент, лишь ощутив дрожь коленей несокрушимого Ильи Малинина, Миша понял окончательно, что всё. Приплыли. Они честно-честно только целовались. Миша, конечно, думал о большем, мечтал о большем, представлял себе большее, но, правда, надо было бы и на свидание сначала сходить, и цветов прислать там, что-то вроде. Он же все ещё был хоть сколько-то принципиален, пусть и откровенно терял все свои принципы рядом с Ильёй, так что, ладно, да, позволил себе пустить руки тому под футболку и откровенно облапать поджарый пресс, который так давно хотел облапать. Наверное, Илюха был шокирован больше, чем стоило бы, потому что нарисовал себе в голове портрет и правда недотроги-девственника, боявшегося вслух сказать, о чём они оба думают, а тут на него напали без объявления войны, но он не выглядел недовольным. Скорее наоборот: улыбался в поцелуй, как откормленный пингвин, портил Мише и без того не самую уложенную причёску своими вездесущими пальцами, и не скажешь даже, что строил из себя джентльмена недоделанного последние сутки. Надо же. “Сам целуй”, вот это выдал. Ну, Миша и целовал, так что пусть потом не жалуется. Целовал, наверное, долго, потому что в отказавшуюся открыться дверь, подпираемую исключительно спиной Малинина, уже чуть ли не залезшего Мише на руки, постучали. Миша оторвался от поцелуя ровно на секунду, чтобы кинуть незамысловатое: – Занято! – и вернулся к своим должностным бойфрендским обязанностям по выцеловыванию илюхиного рта. – Илью не видел? – спросили из-за двери голосом Романа, слегка удивлённым, а как тут не удивишься, когда некий Миша Шайдоров занял весь мужской туалет на три кабинки. – Илья тоже занят! – не подумав, ответил Миша и при попытке опять вернуться к своему времяпрепровождению был встречен перепуганным взглядом самого занятого Ильи. Миша сглотнул, поняв, что только что спизданул, бездумно попытался разгладить смявшуюся илюхину футболку и добавил, что первое пришло в голову. – Ссыт! Илья развёл руками, но Миша только толкнул его дальше в туалет и жестами приказал подыграть. – Илья! – притворился, что зовёт. – Ты ссышь? – Ссу! – ответил ему Малинин из глубины помещения, и только голос предательски чуть сорвался. Кажется, Роману хватило и такого объяснения. – Хватит ссать, очередь твоя скоро уже, – вздохнул он из-за двери и, судя по звукам, удалился. Миша обернулся, едва сдерживая смех, но Илья совсем не смеялся. Дулся показушно, будучи откровенно красным по самые плечи, и, подойдя ближе, пихнул ржущего уже Шайдорова в грудь, дескать, дурак. Помотал головой, попытался поправить хоть что-то на этой своей голове и выровнять сбитое дыхание. Вздохнул. – Ладно, правда надо идти. Мише пожал плечами. – Ну иди. Bye, boyfriend. Илья опять люто покраснел, улыбнулся супротив желания казаться обиженным и потянулся, чтобы поцеловать Мишу в щёку напоследок. Миша ловко вывернулся и не дал – поцеловал в губы, потом потрепал по уже его щеке и открыл дверь. И ручкой так взмахнул, выпроваживая. – Четверной будет для тебя, – подмигнул ему Илья уже в дверях. – Пока, бойфренд. Люблю тебя. И вот опять. Опять он это сказал, вышибая у Миши землю из-под ног, и усеменил в направлении катка на своих золотых чехлах, не давая даже обдумать сказанное и отреагировать. Он потом часто будет так делать. В переписках и звонках, после “привет, бойфренд”, и “пока, бойфренд”, которые украдёт у Миши, так уж ему понравилось, всё межсезонье, как будто ему деньги платили за каждое признание. Миша поначалу правда не думал, что так нормальные люди не делают, в основном потому, что ему такие заявления нравились, нравились сильно, и смысл был возмущаться? Ну начинает человек отношения с “люблю тебя”, ну и пусть, ему же лучше. А потом Миша на Skate Canada в следующем сезоне сказал ему эти слова сам, и всё пошло как-то не по плану. Они лежали на двух сдвинутых кроватях, выгнав Володьку Литвинцева тусить с французами, впрочем, ладно, он сам выгнался, поняв, что они не собирались пить. Ну, как лежали, Миша сидел, а Илья удобно развалился на его бёдрах, и смотрели какой-то тупорылый сериал по местному кабельному, про бандитов и секретные службы. Миша угадывал все повороты сюжета за полчаса до того, как они произойдут, Илья искренне бесился, что Миша уже смотрел и всё ему спойлерит, в ответ Миша грозился укусить его за жопу, если не перестанет. В общем, всё как обычно. Ровно так же как обычно, Миша в какой-то момент смотреть сериал перестал – смотрел только на Илью, на его умиротворённое и полное интереса лицо, чистую кожу, неприлично острые скулы, на губы, которые, пусть уже и моглось, всё равно хотелось целовать бесконечно и всегда. Потом осмелел и позволил себе водить по этому лицу пальцами, едва-едва касаясь, невесомо, сначала по лбу, будто заботливо убирал отросшую чёлку, вниз по острому носу, костяшками по вискам, от родинки к родинке, наслаждаясь. Думал, завороженный, что ухватил себе настоящего бога, но не в том смысле, в котором остальные думали, а просто потому что красивого до безумия, который ещё и любит его в ответ и о том не устаёт говорить. Прокручивал в голове первую неловкую дрочку друг другу в темноте душа на том дурацком шоу в Японии, а потом сны в обнимку, а потом и уже менее неловкий первый раз, когда Илья был с ним нежен, но Миша всё равно подавился, потому что, как настоящий спортсмен, хотел только максимального результата; ещё вспоминал, как Илья любил сидеть, держа его за правое полужопие, будто он иначе сбежит и там вообще есть, за что держаться, в сравнении-то тем более, и ещё как Илья смешно ел шоколадки и как ему понравился рахатовский “Казахстан” (это было важно! Миша бы замуж в жизни не пошёл за хейтера шоколадки “Казахстан”), и ещё о губах Ильи, исследующих его чуть выпирающие позвонки на шее, когда Миша сидел над домашкой, и, в конце концов, о том, что илюшина любовь ощущалась, как то прикольное японское искусство, когда золотом заливают трещины в разбитых плошках: он как тепло, как личное, настоящее солнышко, проникал в самые затаённые уголки мишиной души, зажигал там свет и своей фирменной шуткой, чаще объятием, иногда просто взглядом, лечил то, что Миша думал с ним навсегда. Илья делал его смелее, слегка открытее миру, попросту лучше, и его неукротимой энергии хватало даже через месяцы разлуки, когда они сажали себе и без того плохое зрение, пялясь в экран друг на друга. Миша засыпал под рассказы Ильи о своих кошках, Илья просыпался со звонком выходящего с тренировки Миши, и всё казалось таким ярким, даже когда встречи в реальности ослепляли. Они просто жили. Как живут люди – вот так и жили, но теперь ещё и друг для друга. Кстати, Миша-таки прислал ему букет дорогущей калифорнийской доставкой, Илья потом жаловался, что пришлось объясняться перед Рафом, но Миша ещё долго смотрел на те гиацинты у него на столе на фоне их бесконечных фейстаймов. В свою очередь, Илья сводил его на свидание. В кино, посреди двух своих европейских шоу, пока Миша был на мастер-классе в Париже, где они смотрели какой-то высококультурный французский артхаус про судьбу человека, нихрена не понимали (Илья – потому что ничего не смыслил в абстрактном символизме, Миша – потому что не говорил по-французски) и держались за руки в пустоте тёмного кинозала. После гуляли несколько часов, не желая, чтобы вечер заканчивался. Илья купил ему круассан и отряхивал потом кофту от крошек, и несколько раз они позволили себе дерзость целоваться посреди безлюдных переулков, только под любопытными взглядами пары бездомных кошек и уточки в пруду. Об этом всём Миша и думал вместо дурацкого сериала, а Илья, наверное, заскучал по спойлерам, лицемер сраный, потому что повернул голову, чтоб посмотреть Мише в глаза, и спросил, тихим-тихим шёпотом: – Спишь, что ли? А Миша тогда надумал только одно, и не смог найти причин не сказать. – Нет, – помотал он головой. – Люблю тебя. И ведь он имел это в виду совсем искренне. Без приколов, без шуток, его “люблю” мариновалось в воспоминаниях так долго, что уже вовсе не выражало той степени чувства, которую Миша хотел бы в эти слова вложить. Ведь он не спал, нет, он активно, продолжительно, как там в ильёвском этом инглише, в презент континиусе, Илью сидел и тихонько любил. Сам Илья вдруг замер, весь оцепенев, и посмотрел на Мишу так, будто он только что проклял весь его род. – Илюш, ты чего? Да. Вот где-то там, и может, в следующие пять минут, до Миши дошло, наконец, что здоровые люди вот совсем никогда, вот вообще, прям никогда-никогдашеньки, в любви просто так не признаются. Потому что реакция у Ильи была нездоровая. Он хлопал ртом, как выброшенная на берег рыба, словно вообще не понял, как это так, что это такое Миша сказанул, сбрендил, что ли, и сам покраснел ещё весь, до кончиков волос, и в глазах читалось, как он уже собирается и валит не то, что из номера, и даже не из города – из страны. Вполне возможно, с континента. Зная Илью – мог и с планеты Земля. И ведь поначалу Миша думал, что это он какой-то не такой. Не те книжки читал и не те фильмы смотрел, что ему казалось, будто надо сначала притереться, всё обдумать, пожить с чувством какое-то время, сказать “ты мне нравишься”, сходить на три свидания, потом поцеловаться, где-то тут, наверное, познакомиться с родителями, потом заняться любовью, желательно, с десяток раз, чтоб точно всё понять, в идеале вообще друг с другом сделать ремонт или пройтись по магазинам обновить гардероб, но это не для спортсменов, – и вот только потом говорить про любовь вслух. Софа говорила, что он просто старомодный. Илья, казалось, вообще не обращал внимания, что Миша ему в ответ никогда ничего не говорил. А оно вот как. – Не говори так, пожалуйста, – выдал ему в итоге Илья, окончательно сломав последние бастионы логики в мишиной голове. – Ты же говоришь, – поморгал он. – Да. И больше вообще ничего не сказал. Миша поморгал ещё – ничего не изменилось, – потом на пробу опустился и аккуратно поцеловал Илью: тот не дёрнулся, поцеловать себя дал спокойно, только сердце у него билось бешено, Миша чувствовал. – Но я же тоже люблю тебя, – протестовал он, не разгибаясь, чтобы лица были совсем рядом. Его упавшая чёлка теперь скрывала Илью от всего мира, и, может, именно это помогло ему прошептать что-то вразумительное в ответ, так, чтоб никто-никто не слышал, может, он не хотел даже, чтоб это слышал сам Миша. – Это… это makes me feel как будто от меня хотят что-то. Ну просто вау. Занавес. В общем, за что боролись, на то и напоролись. В итоге, за годы, Миша как-то выяснил, что нет, Илью в детстве не били, любви давали, причём с лихвой, и по всем признакам не должно было вырасти чудо, в своей больной чемпионской голове срастившее похвалу родителей-тренеров с их же безусловной любовью. Но выросло. Выросло и теперь трепало нервы бедному, в сравнении даже вполне адекватному, Мише Шайдорову, который каждый раз признавался в любви своему парню так, будто кидал перчатку с вызовом на дуэль – с планом отхода и с расстояния. Иногда с ощущением точь-в-точь как когда закидываешь пельмени в кипяток. Первые несколько раз Илья морщился и замыкался. Потом стало поспокойнее, и Илья даже признался ему однажды, что сам от себя такого не ожидал, и сначала вообще раздумывал притвориться, что всё нормально, но решил, что честнее будет сказать напрямую. Миша тогда почувствовал, что эти слова были важнее всего, что Илья ему до того говорил, снова осыпал его признаниями в самом важном, засмущал, а потом своей нежностью и до слёз довёл. Но ничего, пережили. Мише сейчас подспудно кажется, за три месяца без единой весточки, блядь, надумалось, что всё ему Илья напиздел. Или сам себя так плохо знает, что вполне тоже возможно. Нет, правда, Миша иногда задумывается, что Илья, ни разу не замеченный в том, чтобы его собственные оды любви были призывом к какому-либо действию или тем более манипуляцией, не должен бы так относиться к чужим. Скорее наоборот. Скорее его собственные слова ничего, блядь, не значили, так, прикол, ровно такой же, как и всё, что Ильи касается, и услышать их в свою сторону означало, что Мише всё тоже пофигу. По крайней мере, это имело бы смысл. Мишу так и подмывает спросить напрямую, но он просто продолжает молчать, глядя, как Илья ковыряет заусенец, и дышит. Его бесит, что он не может перестать дышать с Ильёй одним воздухом. Что Илья пахнет для него домом – ледяной крошкой и долбанной шоколадкой “Казахстан”, – и что у него есть пятнадцать минут в месяц, в среднем, чтобы Ильёй надышаться, когда и жизни бы не хватило. Его бесит, что Илья молчит. Его бесит, как сильно ему хочется потянуться вперёд и ткнуться Илье в шею носом – и дышать, дышать, дышать. Даже не целоваться. Просто питаться его запахом, как распоследний конченый человек, у которого ломка, а может, потому что он теперь знает, как тяжко месяцами без весточки, и ему нужно подзарядить батарейку. Что бы то ни было, Мишу это бесит. До того сильно, что хочется набрать Романа, несмотря на разницу во времени здесь и в США, и попросить забрать отсюда нахрен своего непутёвого сына. У Миши ведь есть его номер. Есть даже номер илюхиной мамы, волшебной и добрейшей души женщины, которая невесть как выродила из себя это чудовище. Вот не даёт же плюс на плюс минуса, Миша помнит ещё математику, а всё равно. Да и у Ильи номер Алексея Евгеньевича теперь есть – всё потому что однажды они так уже, блин, помолчали, сидя на одной кровати. Домолчались. Что удивительно, никто никого ни на чём с поличным не ловил. Они, вообще-то, не планировали никому ни в чём признаваться. Миша сетовал на флаг, Илье с его высокоморальным и критично свободным от предрассудков воспитанием в стране без легальных ограничений это казалось чем-то устаревшим и редуцентным, но так получилось. Они опять лежали, уже помытые от следов того разврата, что тут устроили, и одетые, готовые скоро выходить тренироваться, поперёк мишиной кровати в очередном из отелей на очередном из стартов, ничего вроде нового, Миша с привычно стоическим, Илья с таким невыносимо грустным, попросту страдальческим ебалом, что разморенное отличным сексом и полное дурацкой любви и какого-то необъяснимого сочувствия к пёсикам (Илья выглядел примерно так) сердце не выдержало, и Миша предложил, на авось, без особой претензии на ответ: – Может, расскажем твоему папе? Честно говоря, он об этом пару раз задумывался. Илья, конечно, говорил, что не надо, что ему это не важно, что и секретничать, вообще-то, прикольно, но тот факт, что он ни с того, ни с сего, частенько поднимал эту тему, уже говорил сам за себя. – С ума сошёл? – и в тот раз спросил он, подняв голову с мишиных коленок, которые до того оккупировал. – Я же вижу, не слепой, – вздохнул тогда Миша, перебирая его волосы. – И не дурак. – Что видишь? – Что тебе плохо так. Илья картинно так нахмурился, вероятно, не до конца понимая, к чему Миша вёл. Не то чтобы Миша сам это до конца понимал. Просто сердце ныло, что они уже почти год были вместе, виделись редко, а приходилось ещё и бесконечно ныкаться из угла в угол и каждый раз дёргаться от острого, иногда кажущегося очень-очень понимающим, взгляда Романа. Илью это доводило, это было прекрасно видно, особенно те красочные охи-вздохи, которые он издавал, стоило отцу позвонить, и приходилось вставать с Миши и идти в ванную отвечать. Конечно, Илья делал вид, что это совсем не так, но Миша был не совсем конченый слепыш, пусть и ходил в очках. Да и лицо у Ильи было, как говорят, с субтитрами. – Мне с тобой хорошо, – продолжил гнуть своё невыносимый Малинин. Мише его вполне искренняя простота разливалась теплом по сердцу. – Илюш, я тоже хочу орать с крыш и из-за бортика, когда ты хорошо катаешься, что-то типа “Это мой парень! Это мой мальчик!” – неловко спародировал он узнаваемую интонацию, – а у тебя ещё и по сути нет причин этого не делать. – Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. – Миша тоже не хотел, чтобы у него были проблемы, но от постоянных криков Ильи в глубину дома любознательным родителям, что по телефону он говорит то с Эмбер, то с Дюхой, у него уже скоро начались бы проблемы с сердцем. – Так твой папа же нормальный вроде. Никому не расскажет, – и Миша в это искренне верил, потому что не верить означало никогда с силами не собраться. – А тебе станет полегче, будет с кем обсудить, какой я у тебя крутой. Илья, судя по взгляду, отлично понимал, что Миша за сарказмом прячет уязвимость, но в серьёзное русло разговор переводить тоже не планировал. Подумал ещё с пару секунд и плюхнулся обратно Мишке на ноги. Посмотрел в потолок и спросил: – А чего папе? – А кому? Джуну? – Или Эмбер, – пожал плечами. – Можно и им. – Но сначала папе, – согласился, обдумав, Илья, и Миша в очередной раз понял, как сильно он выучил этого парня вдоль и поперёк. Потому что растрындеть секретики друзьям это одно, это про что-то несерьёзное, а такие вещи Илья считал важным говорить по-настоящему важному человеку. Мамы просто рядом не было, чтобы с неё начать, а по телефону Илья бы тоже в жизни не стал о таком рассказывать. Так и получился тот знаменательный первый вечер в Бостоне. Они, как два неприкаянных опоссума, жались в прихожей отельного номера и оба не могли поднять глаз на Романа, который смотрел на них из-за стола в ответ, чтобы заметить, как медленно опускалось его лицо. Миша, если увидел бы, сиганул к чёрту из этого номера и больше никогда не ездил за границу, чтобы не дай бог со Скорняковым не пересечься. – Так, – вздохнул Роман, глубоко-глубоко. Снял очки, положил на стол. Миша приготовился, что будут бить, возможно, сильно, возможно, ногами, хотя он ни слова ещё не сказал. – Вышли и зашли нормально. Или лучше вообще не заходите. Не готов я сегодня к этому разговору. Илья встрепенулся и дёрнул головой так резко, что чуть не зарядил Мише затылком по носу. – Чего? – почти вскрикнул он. – Я надеялся, у меня ещё есть пара лет, чтобы написать речь. Или хотя бы придумать, что с вами делать. У Миши закралось смутное сомнение, что, кажется, говорить ничего и не придётся. – Пап? – в этот раз голос Ильи сел настолько, что больше походил на скрип потерявшего нужную частоту радио. – Подзатыльники только пока придумал, но это негуманно. Илья обернулся на Мишу в поисках поддержки или хотя бы подтверждения, что он всё понял правильно, но нашёл только абсолютно пустой взгляд и такое сложное лицо, что можно его пихать в часть С на экзамен по профильной математике. Обернулся обратно. Выдохнул, будто выплыл из глубоко пруда, куда сам сиганул, не рассчитав силы. – Ты что, знал? – и уставился на папу, как резиновая лупоглазая черепаха, которую ещё в кулаке сжимать надо. – Нет, так не пойдёт, – вздохнул Скорняков и поднялся со стула. – Вы мне лучше сначала расскажите, что это такое я знал, а я отвечу, знал или нет. Вы же не шторы сожгли, я правильно понимаю? Миша помотал головой. Роман скорбно кивнул, явно жалея, что не курит. Ну вот. Так и умрут они, в прихожей богом забытого американского отельного номера на две кровати, вусмерть засратого илюхиными трусами. Какая непочётная будет смерть. А потом Роман всё же не сумел сдержать лица и едва-едва заметно усмехнулся, и Миша вдруг осознал, в кого у Ильи такая тяга издеваться над лежачими. Ну, ещё не лежачими, но всё равно походило на избиение младенцев. – Пап, тебе это всё приносит какое-то неправильное удовольствие, – простонал Илья. – Знаю. Потому что в самом разговоре удовольствия будет мало. – Или всё-таки будут убивать? Мише эти американские горки, или как там правильно, эмоциональные качели разговора удовольствия не приносили вообще. – Ты же… – Илья посерьёзнел, – ты только его не выгоняй, ладно? Или я с ним уйду, – смело, но так по-глупому, насупился Илья и протянул назад руку, чтобы схватить Мишу за запястье. Миша влюбился в него тогда ещё сильнее. – Откуда я должен его выгнать, из отельного номера? – устало посмотрел на дебила-сына Роман. – Илюш. Его комната через коридор. Илья понял бессмысленность своего духовного всплеска и поморщился, но руку мишину не отпустил. Так и стояли. Всё ещё опоссумы, но теперь хоть чуток менее бледные. Или нет, выдры, или ондатры, кто там за ручки держится, когда спит, чтобы не уплыть далеко друг друга? Вот это они были. Почему мозг подкидывал сравнения со всякими разными большими хомяками – это у кого-то другого спросите, Миша не знал. – Вы меня извините, пожалуйста, – прокряхтел он не своим голосом, встревая в потерявший суть разговор, – но я пока так и не понял. Вы злитесь или… ну, как Илья? – Что “как Илья”? Шкериться с тобой по углам “как Илья” не собираюсь, не проси. – Пап! – сам Илья простонал, не вынося откровенного буллинга со стороны отца. И всё же, Роману правда приносило какое-то удовольствие наблюдение за ними двоими, это с каждой секундой становилось всё более очевидно. – Измываетесь просто, – пояснил Миша. – Да шучу я, конечно, – сдался, наконец, Роман и по-отечески улыбнулся. – Вы заходите, чего стоите, будто я вас правда выгонять буду. Или так убежать проще, когда я начну кидаться чем-то тяжёлым? – А ты начнёшь? – Смотря что вы мне расскажете. Довольный хотя бы такими перспективами, Миша толкнул Илью в плечо и зашёл следом. Присел на самый краешек кровати и уставился на ковёр с рисунком не проще, чем его собственное лицо, пока Илья остался стоять, в стратегическом отдалении от отца, боясь упомянутых подзатыльников. – Ну? – Роман попытался спровоцировать хоть кого-то из них начать говорить. – Я когда это предлагал, вообще не так себе представлял этот разговор, – выдавил из себя Миша, ковыряя ковёр носком тапка. – Думал, я удивлюсь и от шока не смогу сказать вам, какие вы самонадеянные дураки? – Типа того. – Ой, господи, – Илья закатил глаза. Миша знал, что он с минуту настраивался, чтобы сейчас разом выпалить на духу очередную смелую хрень, и потом снова заткнуться не в силах придумать, что говорить дальше. Такой вот он был, Илья, со всем в жизни как с четверными прыжками, где разом выстрелил, а потом выезжай, как хочешь. – Пап, я люблю его. Он меня. Мы встречаемся, уже очень давно. Ты это хотел услышать? Роман невесело усмехнулся и поддразнил, – Типа того. – Прекращай, пап! – Ладно, – вздохнул он и разом посерьёзнел. Весь в сына. Точнее, сын весь в него. – Рад за вас. Дальше что? – А где… так, проехали, – Илья отмахнулся от грустного перечисления всех тех вариантов реакции, которую успел себе напредставлять, от отказа родителями от него как человека до запрета на встречи и всякую подобную пошлую банальность. – Кто ещё об этом знает? Как ты вообще узнал? – Илюш, я твой отец. Миша вдруг прыснул со смеху. На него разом обернулись две пары одинаковых серьёзных глаз. Стоило в тот момент задуматься, хочет ли он вступать по-настоящему в семью Скорняковых-Малининых, с их фирменным семейным dead stare, но ему было слишком смешно, ещё и от мысли, что никакой диктор не выговорит Скорняков-Малинин-Шайдоров. – (С) Дарт Вейдер, – пояснил Миша свою реакцию. Илья хохотнул следом. Роман посмотрел на них двоих, как на идиотов, коими они, наверное, и являлись. – Я твой папа, – повторил он мученически, – я тебя знаю. Я же вижу, как ты на него смотришь. Да как вы оба друг на друга смотрите. – Как? – Илья похлопал глазами. Чего он ожидал, не понятно, но заранее покраснел. А Миша знал. Видел на паре видосов с разных шоу и стартов, и до него начинало доходить, что, пожалуй, и правда, странно было ожидать, что никто ничего не поймёт, когда Илья его глазами раздевал, даром, что прилегающий комбинезон и не скрывал ничего, а Миша выглядел откровенно беспомощно, будто смотрел на самое вкусное в мире эскимо и мечтал облизать, да не мог – камеры же. Впрочем, это была скорее шутка, Миша смотрел на своего Малинина, как влюблённая барышня, глазами-сердечками, и сам это знал, но от Романа стоило ожидать именно этого. Что-то такое он и сформулировал: – Как похотливые белки. – Да пап! – Илья кинул в него мягкой игрушкой, что валялась под рукой, но Роман с лёгкостью её поймал. – Шучу я, шучу, – он поднял руки в примирительном жесте. – Не знаю, кто знает, но такими темпами и вашими успехами в маскировке – полмира. – Что, даже мама? – Илюш, ну ты тоже глупым не притворяйся. Тут вся ситуация открылась для Миши с нового угла. Да, ладно, илюхин отец Илюху просёк, мама тоже, с этим можно было смириться, но за размусоливанием этого открытия ускользнуло и вполне очевидное понимание, что с тем же успехом это могли сделать и другие люди. Всякие разные. Не все нормальные. – Нельзя, чтоб полмира, – выдохнул Миша тихонько. Роман на него обернулся, грустно вздохнул и подошёл поближе, чтобы положить тёплую тяжёлую руку на плечо. – Так, чемпион, успокойся. Я преувеличиваю, – сказал он мягко, снова так по-отечески, и сжал мишино плечо посильнее. – Ничего с тобой не сделают, если до сих пор не сделали. – Эт чего это он чемпион? Я же выиграл, – подал голос явно обделённый вниманием Малинин. Ничего он ещё не выиграл, чемпионат даже не стартовал, но, на деле, все прошлые свои старты в году, к его чести, и правда выиграл, так что пусть бы и возмущался, с Миши бы не убыло. – Так говорят, Илья, – поморщился Миша, и всё равно не смог сдержать непрошенной улыбки. Ну дурень же. Хороший такой, парень-то у него. – И как ты с ним уживаешься только, – вздохнул Роман. Сколько раз он уже вздохнул? Надо было считать. – Если бы виделись чаще, чем раз в полгода, он бы тебе точно уже настопиздел. – Пап, ну всё! – Да сам не знаю, – пожал плечами Миша. – Послала судьба дурака на голову. – Миш, ты-то куда! – Илья поозирался в поисках чего-нибудь, что можно было бы кинуть и в него, а Шайдоров вдруг ощутил некое единение со Скорняковым. Духовное такое, знаете. В котором вам обоим по кайфу буллить одного несносного Малинина. Тот уже кипел, таким поворотом событий явно недовольный, потому что альянс был по планам не такой, и Миша-предатель на него посягаться был не должен, а Роман лишь хитро, но тепло, улыбнулся Мише, похлопал его по колену и опять вздохнул. Вроде пятый раз, да? – Окей, чемпионы, – с нажимом повторил он, – а теперь рассказывайте. Почему сегодня? Случилось что? Помочь как-то надо? Мальчики переглянулись. – Да нет, – пожал плечами Илья. – Что нет? – Просто захотели, – объяснил он. – Просто захотели… – повторил Роман, пробуя такое объяснение на вкус, и оно ему явно не понравилось. – Илья просто такой грустный был, а я знаю, что он устал, как вы сказали, шкериться, – встрял Миша, решив, что ограничиться простым и незамысловатым “мы долбоёбы” будет совсем неправильно. – Ну я и предложил. Он согласился. Кто из нас тут больше дурак, решайте сами – я, что предложил, или он, что согласился. Роман окинул его взглядом, будто видел впервые. – И не страшно тебе? – спросил. – Нет. Я же вижу, что вы нормальный. – Нормальный, – снова повторил Роман, будто не веря, что слышит. – Ну да. Бить не будете, Алексею Евгеньевичу не расскажете. Тут Роман опять вздохнул. Миша почти загнул палец, чтобы не сбиться, но это был бы совсем кошмар. – Знает всё твой Алексей Евгеньевич. У Миши мир покачнулся перед глазами. – Что? – прошептал он, уже не чувствуя себя так весело. Если Алексей Евгеньевич знал, то как давно? Как теперь ему в глаза-то смотреть? А следующим днём стояла короткая. А как теперь быть-то? Получится так, что Миша будет бегать от своего тренера, как от прокажённого, всё следующее утро, его за такие выкидоны припрут к стенке, устроят головомойку и первоклассное пропесочивание, и он бледнющий выйдет катать свою Дюну чисто на силе своей полыхающей жопы и последних сказанных ему Урмановым слов. Что-то в духе “Ещё б тебя такого не любить, ты же чемпион”, но Миша не запомнит, просто ощущения отложатся на душе на долгое будущее. Илья потом скажет, что любит его не за чемпионства, но и поэтому тоже, и что золото ему к лицу, да и серебро в принципе, и Роман будет смотреть на их чересчур личные-непубличные объятия с понимающей улыбкой, и вообще всё будет хорошо, как-то даже слишком, но в моменте тогда Миша знатно пересрался. – Он даже рад, только не говори ему, что я это сказал, – успокаивал его Роман, но что-то в этом успокоении не работало, потому что Мише с каждой секундой становилось всё дурнее. – Тебе очень не хватало, как он там выразился, “здорового похуизма”. А тут то ли половым путём передалось, то ли… – Папа! – Илья опять простонал. Нет, они всё же действительно ходили по кругу, только Миша один катился вниз по спирали. Роман поднял руки и действительно замолчал. Сидящий рядом Миша покраснел, как варёный рак. Слушать от отца своего парня даже намёки на их половую жизнь, тем более, зная, чем они не позднее, чем полчаса назад, занимались, было невыносимо. Лучше бы и дальше задвигал про белок. Сам Роман это, кажется, заметил, потому что пихнул его плечом в плечо и заглянул в осоловевшие глаза. – Мишань, ты не волнуйся так очевидно. Всё нормально будет. Вы же вроде не совсем дураки, друг друга не отвлекаете. Я бы сказал, даже наоборот. Так что прорвёмся, – сказал, а потом поднял палец и опустил голос. – Но если ты посмеешь разбить сердце моему сыну… – Всё, пап, это невыносимо, – Илья хлопнул себя по бёдрам и махнул головой в сторону двери. – Пошли, Миш. Я не могу уже это слушать. – Не хочешь даже узнать, что думает по этому поводу Раф? – Вы что, про нас сплетничаете?! Оказалось, не сплетничали. Возможно, чуть-чуть. Так, уточнили друг у друга, сначала мама у папы, потом папа у Рафа, потом и Алексей Евгеньевич у них обоих, все ли это видят и будут ли что-то с этим делать, сошлись на том, что чай дружатся, пока оба выкладываются и у обоих неплохо идёт сезон, и жребием поручили Роману с ними поговорить, на случай явно ожидаемых внештатных ситуаций, на которые они вдвоём усиленно нарабатывали. Роман уже с полгода сочинял, как к ним двоим подступиться, подумал было, что можно разговор и отложить на годик-другой, но эти два придурка решили всё за него. Лично Рафаэль Владимирович считал, что это подростковое, сказал, дескать, и не такое на своём веку видал, и поспешил ретироваться из всех следующих обсуждений данной темы. Мама раздобыла где-то контакты четы Шайдоровых, на всякий пожарный, а Ваня Ригини усиленно стоял на том, что всё это они себе выдумали. Это по словам Романа, который предложил им двоим чай и за сушками кратко объяснял, что их ждёт за дверью его номера. Потом, когда чай закончился, он отставил кружку на столик, упёрся локтями в колени и посмотрел на них обоих, делящих кровать напротив, со своей присущей отцам строгостью. – Окей, пошутили и хватит, теперь серьёзно. Я правда за вас рад, но это не значит, что я этим доволен. Как так получилось – ума не приложу, но и не очень хочу, если честно, и раз уж у вас всё так серьёзно, что вы пришли мне об этом рассказывать, могу только предложить посильную помощь, если понадобится, и сказать напоследок, что ничем хорошим это не закончится, – говорил он, не давая сыну перебить. Сын очевидно очень хотел. – Вы всё ещё соперники, и это главное. Любите друг друга сколько вашей душе угодно, особенно пока это позитивно влияет на ваше катание, но как только, слышишь, Илья, как только я пойму, что это тебе мешает – я уже шутливым не буду. – Миша не может мне мешать, – вставил, наконец, Илья, когда выдался шанс подать голос. – Ты сейчас так говоришь. – Вы же с мамой… – Мы с мамой – не два парня в расцвете сил, у которых на носу борьба друг с другом за Олимпийское золото, – перебил отец, очевидно ожидавший больше понимания от Ильи. Будто и не растил из него упрямое, невыносимое чудище. – И что? – в пику кинул тот, расправив плечи. Романа это никак не проняло. – Думаешь, Миша от всего сердца за тебя порадуется, когда ты его выиграешь и будешь бесконечно хвастаться? – хмыкнул он. Это было даже не обидно. Только чуть-чуть. В большей степени это, всё же, имело смысл, если посмотреть так со стороны. – Ну да, – тем не менее, просто сказал Илья. – Смешной ты. – А я порадуюсь, – встрял Миша, сам удивляясь уверенности в голосе. Наверное, это чай так подействовал. – Сейчас же радуюсь. Роман поднял глаза к небу, ну, то есть, к грязному потолку номера, будто разговаривал с четой самых непробиваемых идиотов. Наверное, молился, кому там молятся за спокойствие души и терпение. – Это другое, Миш, – вздохнул он. Может, кислорода в комнате было мало? Сколько можно вздыхать-то, не такие они и идиоты, всё-таки. Идиоты – да, но не такие! – Нет, это то же самое, – стоял Шайдоров на своём. – Он выиграет – и я первым пойду его поздравлять. Если вдруг, каким-то уму непостижимым образом, не знаю, конёк сломается да быки на лёд выбегут, он проиграет – ну, значит переквалифицируюсь в его жилетку, а потом буду болеть в сто крат сильнее, и поздравлять тоже, когда он сойдёт с ума и прыгнет шестерной, лишь бы этим быкам что-то доказать. Давший ему договорить Роман посмотрел на него нечитаемым взглядом. Будто даже опешил на мгновение, не ожидавший от едва связывавшего “бэ” и “мэ” Миши что-то длиннее предложения, да ещё и такого. Миша сам не ожидал, но от слов отказываться не собирался, потому что знал, что ни капли не соврал. Илья покашлял, прерывая их молчаливые гляделки: – Что значит “переквалицифируюсь в жилетку”? Расслабившись разом, Миша рассмеялся. – Неважно. Я просто сказал, что искренне тебя люблю, только другими словами. Илья покраснел. Бурно. Красиво так, как только он умел, одними щеками. В комнате с пару мгновений стояла гробовая тишина, и только отзвуки самого смелого поступка в мишиной жизни отдавались эхом от прокуренных стен. Илья, казалось, был в таком шоке, что даже не воспротивился, ни слова ему не сказал, только сам смотрел глазами-сердечками. – А ты-то себе где такого только откопал? – прерывая молчание, спросил Роман у сына и ни у кого одновременно. – В Казахстане, – гордо ответил Илья. Не зная, как на такие перлы реагировать, Роман помотал головой. Было очевидно, что он хотел сказать ещё многое, наставить на путь истинный, поругаться, узнать что-нибудь, но в итоге всё, что он сказал, ограничилось простым, ёмким, таким настоящим: – Береги его. Илья и берёг. Когда Миша радовался, Илья всегда был рядом, и до этих слов, и после – звонил, орал в трубку невразумительное на двух языках сразу, обнимал крепко, как только он умел. Лайкал все-все вырезки мишиных реакций на хорошие оценки, и после короткой на том Мире сам поймал Мишу в подтрибунке и то ли спародировал, то ли так сошлись их сознания – схватил за плечи и орал ему в лицо счастливые “сорок!”, как орал сам Миша над своими первыми 40 за компоненты за полчаса до того. Потом ещё, после пресс-конференции, и после произволки, и после Галы, награждал его за невероятный успех в темноте комнаты, но о таком уж точно родителям не рассказывают. Когда Миша плакал, после провального финала Гран-при или сорванных тренировок перед Миром, перед другим Миром, перед другими всякими стартами, прямо в раздевалке, игнорируя игнорирующих его соперников, Илья тихо, также тихо, как плакал сам Миша, подсаживался к нему рядом и сидел так, пока Миша не выныривал из сложенных на своих коленках рук, не поворачивал голову, не клал её туда же на руки, только теперь виском, и не смотрел своими краснющими, заплаканными, такими уставшими глазищами на Илью не в силах понять, чего он всё ещё там делает – в раздевалке, все уже ушли давно. А он сидел, Илья, стёкший по стеночке, с наверняка затёкшими булками, ничего не говорил, только смотрел в ответ и слегка-слегка улыбался. Мише тогда больше не хотелось плакать. Хотелось только никогда-никогда оттуда не уходить, смотреть так на этого невыносимого, невозможного, худшего человека на свете, безуспешно пытаться понять хоть что-либо из его действий и, возможно, признаваться во всяких несусветных глупостях. Мише не нравилось так много плакать при соперниках, но нравилось потом выходить и рвать их. Если не получалось, он снова плакал, только теперь уже не зло и устало, а как-то от обиды, что ли, и Илья снова сидел рядом, если был на том же старте, и жить хотелось чуточку больше. Психолог говорил, что Миша всё делал правильно. Что нужно было выпускать негативные эмоции прямо там же, где ничего не получалось, оставлять всю грусть и боль на катке, а домой идти налегке, там отдыхать и набираться сил на стабильную работу, работу, ещё раз работу. Мише не казалось правильным, и честным не казалось тоже, что каждый из его друзей-товарищей-соперников-(Ильи) видел его слёзы, но как только он перестал сдерживаться – стал выигрывать. Возможно, психолог был прав. Миша там начал где-то в то же время реветь ещё и от радости, потому что появились поводы, так что его бедная кожа лица трескалась чуть чаще. Илья подарил ему увлажняющий крем. У Миши раньше не было шанса узнать, что сделал бы он, когда увидел плачущим Илью. Он о том и не думал никогда, честное слово, потому что какая-то часть его сознания была кристаллически уверена в отсутствии у Ильи Малинина такой функции. Роботы не плачут, боги – тем более, а Миша иногда позволял себе поверить, что Малинин из этих. Для проформы. Чтобы не обидно было проигрывать. Потом узнал. И сейчас Мише кажется, что он тогда не зря ожидал, поднимаясь по лестницам американского домика в Олимпийской деревне чуть пьяненьким и с золотом, тянущим его, витающего в облаках, к земле, абсолютно вселенских масштабов катастрофы. Где-то там, наверное, всё и наебнулось. Миша просто очень постарался, чтобы отложить катастрофу на недельку-другую. Ведь, конечно, как он мог подумать, что великий и всемогущий Малинин, втайне опасающийся даже тихих слов любви, позволит ему видеть свои слёзы? Даже если весь мир уже видел. Даже если всё закончилось и не было смысла загадывать, а как там будет, после Олимпиады, потому что вот они и узнавали, как это будет, и начиналось всё совершенно не с тех позиций, с которых они думали их постолимпийское утро начнётся. Не то чтобы Миша считал и до сих пор считает, что не наработал, просто, правда, все вокруг ожидали, что он будет подниматься по тем лестницам поздравлять своего Илюху с двукратным золотом. И он знал, и сейчас знает, что радовался бы безмерно. Впрочем, он и тогда радовался, отметил уже и с тренерами, и с Никой, и со всеми, и шёл не за поздравлениями, потому что, понятное дело, в малининской комнате никто его поздравлять не собирался. Он вообще сомневался, надо ли было туда идти, но пришёл. Услышал из-за двери: – That’s what you wanted? Do whatever, I’ll win anyway?! – кричал полнейшую чепуху Илья, не замечая, что дверь в номер открылась, впуская туда непрошенного гостя, занявшего сегодня его место. – Я такого никогда не говорил, – устало отвечал ему отец. – You let me do that! All the time – you just let me do that! – Как будто тебе можно что-то запретить, – Миша усмехнулся от дверного косяка. Илья обернулся на него, щёлкнув шеей, так резко это получилось. Его отец смотрел на них двоих с тяжестью в глазах, явно понимая, что приятных разговоров не предвидится. Миша не знал, чего ждал. Его ведь уже обняли, оба, и Малинин, и Скорняков, сказали, какой он молодец, и взяли заслуженную паузу на нервный срыв по итогам того, что сложно было назвать произвольной программой; а он всё равно пришёл. Знал, что должен был. – Не время, Миш, – вздохнул Роман. – What the fuck are you doing here? – выплюнул Илья в его сторону. Выглядел он неважно, совсем, а как ещё должны выглядеть чемпионы, ломающиеся в самый важный момент? – Теперь не знаю, – честно ответил Миша. Он, наверное, думал поддержать его. В кармане лежал крохотный плюшевый брелок с Беззубиком, в голове было пусто от шока и шампанского, на душе – слоновье спокойствие, потому что Мише не казалось произошедшее чем-то настолько разрушительным. Они спортсмены. Такое бывает. Они два года любили не для того, чтобы под радугой Олимпийских колец в конец разосраться. Ну и дурак, да? Сейчас уже знает, что дурак. – Came here to mock me? Well, show me then, – Илья взбрыкнулся, не выговаривая и половины звуков. – You have it, right? Show me! – Вот сейчас честно не понял. – Он просто издевается, не слушай его, – Роман попытался утихомирить ополоумевшего сына. но тот скинул его руку со своего плеча. – Пап, ты вот щас будешь coach me how to pick fights with my boyfriend? Роман понял намёк и отступил на шаг. Миша понял тоже. Всё-таки пока ещё “бойфренд”. Значит, прав был, что пришёл. Что в нём взыграло: дерзкий спортивный нрав, знание, что с Малининым нежность до добра не доводит, или простая человеческая обида, что его “бойфренд” орёт на него на другом языке, – Миша не знает, но он только расправил плечи, зашёл в номер ещё на пару шагов и кивнул: – Ну, давай. Pick fight with me. Илья посмотрел на него с едва уловимым ужасом в глазах, и до Миши резко дошло, отчего он внезапно забыл об их договорённости по возможности не спикать свой долбанный факин инглиш. Может, Илья просто не хотел, чтоб Миша его понял. Может, Илья хотел отгородиться хоть каким-то, даже таким дурацким, способом от неукротимого желания доломать всё до конца и порушить даже такую, казалось бы, в сравнении с Олимпийским золотом, маловажную вещь, как какие-то там отношения. Может, он искренне считал, что заслужил этого – остаться одному, и одновременно не – говорить с Мишей теперь на одном языке. Конечно, за годы Миша научился понимать Илью вполне чётко, почти всегда верно, даже с полувзгляда, без единого звука, но сейчас из всех вариантов выбрать не мог. И всё равно знал, что в итоге, в каждом из этих малоприятных вариантов, Илье нужна была эта ссора, и им обоим тоже, и Мише самому, пожалуй, в первую очередь. – Show me! – Илья никогда раньше не приказывал. Теперь вот приказал. Миша покорно, но оттого не менее снисходительно, расстегнул олимпийку и кивнул на собственную грудь, где меж рёбер покоилась тяжёлая, золотая, заслуженная медаль. – Why the fuck do you have it. You don’t deserve it. – Перебарщиваешь, – поморщился Роман. Миша мотнул головой, дескать, не надо. Илья вскинул руки. – Well, you didn’t lose it, so… – Don’t I? – перебил Миша, приподнимая бровь. Илья мог поругаться с ним, это сколько душе угодно, но присутствовать при перепалках с отцом Миша как-то не планировал. Илья запнулся о собственный срывающийся голос, глядя на него с непониманием. – Ну. Заслуживаю. Илья сдулся, не в силах признать, что сморозил хрень с горячки. Мишу слегка повело: – Ты, что ли, заслуживаешь? – Да ты хоть знаешь, что я сделал, чтобы она была моей? – на выдохе сказал Илья, наконец, перейдя на русский. Что же. Тоже какой-никакой прогресс, Миша примет хотя бы это. – Знаю. То же, что и я. И все остальные, – он говорил короткими предложениями, как шагами сапёра по заминированному полю, и медленно, медленно разоружал накалённый нерв Малинина так, как умел. – Может, даже чуть меньше. – Нет, ну ты-то тоже не перебарщивай, – попросил Роман, снова поморщился. – Ты ж мне не специально поддался. Не поддался же? – проигнорировав его, Миша выплюнул, как яд, зная, что даже предположение ранит Илью сильнее, чем его с пылу необдуманные претензии, которые Мишу особо не трогали. Ему было больнее от понимания, насколько это золото нужно было Илье, что он так глубоко себя закапывает, ведь они оба прекрасно знали, что Илья так на самом деле не думает, что это просто глупая, годами взрощенная, упрямая тяга к победам заставляла так по-мудачески и в чём-то по-человечески реагировать на проигрыш, что и сам Миша просто подыгрывает. Как по синусоиде – довести до пика, а там и разбираться с последствиями, как это чудище успокоится. – За кого ты меня принимаешь? – чудище едва ли не схватилось за сердце, так его оскорбили мишины гипотезы. – Ну и всё тогда. Где-то на периферии Роман взмахнул руками, проглотив столь очевидно просившееся “Я же вас предупреждал”, и вышел из комнаты. Дверь захлопнулась. Остались вдвоём пожирать друг друга взглядами, и тишина давила, как небесный свод на Атласа, коим ни Миша, ни, теперь очевидно, Илья, не были. Илья тяжело, глубоко дышал, явно сдерживая порывы сказать ещё более гнусную хрень, сам прекрасно представляя степень хуёвости мыслей, проносившихся в его голове. Нетрудно было догадаться, тем более Мише, эту голову изучившем вдоль и поперёк, о чём там Илья думал и с чего сам пугался: что это всё лёд виноват, что Миша пришёл над ним реально поиздеваться и сейчас уйдёт навсегда, вдоволь насмеявшись, что мир рухнул и надо идти прыгать с моста. Всё дичь, всё херня, но не докажешь мозгу в истерике, что так думать не надо. Мишин мозг тоже иногда выдавал такую хрень, так что он лишь стоял напротив и ждал, что же там Илья соизволит посчитать достаточно адекватным, чтобы продолжить начатую ссору. – Я… It was mine, – сказал, наконец, он, таким срывающимся голосом, что казалось, будто он сейчас и правда развернётся и сиганёт в окно на мишиных глазах, даром, что третий этаж. И ведь отличную фразу нашёл человек. Всего три слова, а Миша вдруг понял, что недооценил масштабы того пиздеца, от которого безуспешно пытался ограждать Илью последние пару лет. Потому что все знают, и Илья тоже знает, что медали ни на кого заранее не развешивают – а этот придурок наслушался медийки, начитался комментариев, насиделся на собраниях с чинушами из федерации, и зачем-то, в глубине души, поверил, что всё правда решено и всё вне его компетенции. Что никто не смог бы отобрать его заслуженную десятками других побед золотую медаль и что не надо было самому для этого ничего больше делать. Что если ты выигрываешь три года подряд всех и каждого, что если ты можешь то, чего не могут другие, ни один в мире больше человек, что если все вокруг знают: ты сегодня победишь, – выходить и побеждать больше не обязательно. Наверное, понимание, что это не так, в секунду перед началом записи собственного голоса, и утащило Илью в такую панику, что не смог выбраться, вид на которую с лидерского кресла у Миши открывался отличный. Миша понял, что пиздец, пиши пропало, уже тогда. В ту первую сраную секунду. Не хотел верить, убеждал себя, что всё придумал, даже выдохнул на первом удачном флипе, но знал – он видел, что видел, даже со своей близорукостью, и то невыносимое отчаяние, то желание поскорее убраться отсюда, сиявшие на илюшином лице, когда тот проезжал мимо бортика перед программой, было не игрой его воображения. Илью переклинило. Теперь вот, в комнате, отклинивало обратно. Миша просто надеялся, что паника заткнула Илье уши и он тогда не слышал ни музыки, ни того сраного собственного голоса, ещё из той жизни, где он непобедимый и всемогущий, где все в него верят и где свой внутренний голос тащит вперёд, а не на дно. – Падать меньше надо было, – вместо всего этого усмехнулся Миша, зная, что слышать глубокий психологический разбор собственных ошибок Илья хотел меньше всего, даже меньше открытых насмешек. – Я никогда так не падал, – завёл Илья свою пластинку. Проморгался. – Я что, fraud какой-то? Мише потребовалось с пару секунд, чтобы понять, что такое fraud, и ещё три, чтобы расшифровать сказанное. Вот и приплыли. Один раз под гнётом ожиданий всей планеты сломался – и уже оказывается все на свете достижения это так, это напритворялся на четырнадцать золотых подряд. И вот с этим человеком Мише жить, да? – Там все попадали. Ты не один такой особенный, – парировал он. Любя, честное слово. Без снисхождения даже. – Ну, ты же не упал! – А надо было? Илья шмыгнул носом и насупился. Где-то тут Миша понял, что они, наконец, движутся в конструктивную сторону. – Нет. Не надо было. – Вот и хорошо. И договорились. И вообще, нам всем тоже было не особо весело бороться за серебро. Пока ты там рекорды три года бил, мы тоже не в лягушатнике развлекались, и ты об этом знаешь. – Знаю, – нехотя кивнул Илья. На его лице было написано, что он вертел в голове собой сказанное и своя отложенная реакция на провал ему совсем не нравилась. А ведь всего лишь стоило напомнить человеку, что он человек, что все падают, что он не целую Вселенную проиграл какому-то дьяволу, а просто заслуженную и вполне ожидаемую медаль Олимпиады, и не демон из преисподней её из рук отжал, а такой же упёртый баран-спортсмен, как он. Который ещё и по совместительству – его парень. Да, Илюша, тот парень, которого ты любишь. Вот такие финты иногда выкручивает жизнь. – Тебе обидно что, проиграть кому-то? – решил уточнить Миша, потому что правда не знал, как и не знал, что хуже. – Или мне? Подумав с мгновение, Илья пожал плечами. Сам тоже не знал, видимо. Или не хотел говорить. Он вытер лицо, выдохнул и протянул руку, больше не глядя на всё вокруг так, словно хотел убивать. – Дай хоть потрогаю, – попросил он тихо, сломленно, но так неожиданно спокойно и по-доброму, что Миша будто по лицу получил. Уже не опасливо, зная, что бить не будут, он подошёл ближе и остановился так, чтоб пальцам Ильи было как раз слегка протянуться и достать до сверкающей поверхности. Медаль висела грузом на шее, даром, что полкило металла, но в большей степени потому, что Миша знал: они оба её хотели. Илья, наверное, даже больше, просто потому что он всё это время знал, что может. Что достаточно силён и уникален. Что золото Олимпиады – это не мечты шёпотом в небо, не то, о чём даже думать боишься, не недостижимый идеал, который снится скорее в кошмарах, чем в удовольствие, а вполне осязаемый концепт. Илья коснулся медали пальцами так, будто боялся обжечься. – У тебя такая тоже есть, – шёпотом напомнил Миша и улыбнулся, когда Илья поднял на него уставшие, шуганные такие, загнанные глазёнки. Дурак такой. Полный дурак. Есть ведь. У обоих есть. Тут, в этой комнате, в их отношениях, обе единственные и неповторимые золотые Олимпийские Милана, которых ни у кого больше никогда не будет. И не врал Илья, когда говорил про power couple, или что он там говорил. Вот они двое – любят друг и друга и на коньках кататься, и обе этих вещи делают лучше всех в мире, и Миша надеялся, что эти две медали им обоим это докажут. – Я её не заслужил, – помотал головой Илья. – Ты её заработал. – Почему ты вообще всё ещё тут? – цокнув языком, перевёл тему Илья. Правда, может, и не перевёл. Может, он не заслужил не только медали, но и любви, по каким-то своим надуманным причинам – и это звучало для Миши, как форменная шутка, потому что ну как можно было так подумать. – Должен пойти праздновать или обидеться на тебя, дурака такого? – спросил он. Илья насупился, будто и правда обиделся. Притворщик хренов. – Второе. И вообще. Both. – Потому что люблю тебя. Это for both. Отвернувшись, Илья проморгался, пытаясь сдержать слёзы. Взгляд упал на плюшевую панду, одну из десятков, которые ему отдавал Миша. Панда сидела, подоткнутая одеялом, рядом с таким же плюшевым динозавриком, и это было так похоже на них двоих, что сводило челюсть. Мише жутко захотелось спать. Вот так же, подоткнувшись одеялом, в обнимку со своим личным динозавриком, и не говорить больше ни о чём никогда, просто быть. Только чтоб Илья тоже был рядом. – Это тоже, – сказал мишин личный динозаврик, выдирая из мыслей, и сказал он это в сторону, будто признавался в чём-то страшном, будто не хотел, чтобы его услышали. – Что тоже? – Не заслуживаю. Миша цокнул языком и отошёл на шаг. Медаль, выпав из пальцев Ильи, ударилась о грудь и легла так, словно всегда там была, ровнёхонько между рёбер, своя, золотая. Вспоминать о ней каждый раз, конечно, становилось проще, но всё ещё било по мозгам. – На меня твои приколы не сработают, – помотал он головой. – Можешь ещё поорать, если тебе станет легче. – Не хочу, – сообщил Илья, сдавшись. – Я понял, ну, что не хочу. На тебя орать. – Это хорошо. – Простишь меня? – прошептал Илья так тихо, что будто и ничего не говорил вовсе. – Дурак, – улыбнулся Миша. – Прощу, конечно. Илья вздохнул так, будто ему сообщили, что нужно откатать свою произволку ещё пятнадцать раз кряду. Весь в отца, ей-богу. – И зачем… – протянул он. – Люблю тебя, дурака, – сказал Миша ровно, мерно, так спокойно, но так искренне. – Прекрати так говорить. – Не нравится? – Илья помотал головой. – Ну и не прекращу, пока не перестанешь смущаться. Потом что-то повеселее придумаю, чтоб опять начал. Краснея, Илья зарылся лицом в ладони и простонал: – Shut u-u-up. – Never. Поняв, что Миша серьёзно, и все разы до того тоже был серьёзен, и вообще его выкрутасы будут терпеть до скончания веков, а потом стыдно будет, Илья решительно коротко выдохнул, собираясь с мыслями, встряхнул руками и, кажется, окончательно успокоился. Миша тоже выдохнул. Надо было начинать писать учебник по взаимодействую с самодовольными чемпионами с тараканами в башке. Впрочем, нет. Отмена. Никто не должен был учиться любить Илью Малинина, это право имел только Миша и на своём поприще он соперников не потерпит. Ему и на льду соперников хватает. – Ты хоть понял, что случилось? – вдруг спросил Илья, и Миша едва ли не уточнил, что конкретно он имел в виду. Золото? Собственный провал? Эту ссору, которую-то и ссорой сложно было назвать, потому что никто ни в кого даже подушкой не кинул? По взгляду на собственную грудь Миша всё же понял, что речь про золото. – Не-а, – честно ответил он. – И я нет. Но она твоя. Я, ну, не врал, – признавался Илья всё так же тихо. – Потом загнался. Мозг… – он поводил пальцем у виска, – went blank a bit. I didn’t mean it, you know. Whatever I said here. I meant everything I said there. Миша вздохнул. – I know, дурак, – улыбнулся он беззлобно и пихнул Илью в плечо. – I need you to know, – как заведённый, повторил тот, будто ему до смерти необходимо было знать, что Миша не был задет и не обижается. – И я знаю, – повторил Миша тоже, не в силах сдержать улыбки. – Я ж тебя всего знаю. Не понял ещё? – Ты же говорил, что я сложный. – Ага. Казахский тоже сложный, но я же его тоже как-то знаю. Илья прыснул от смеха, но скорее как-то булькнул, не в силах сдержать больше слёз. Миша подождал, пока тот смирится, с чем ему там надо было смириться: с проигрышем ли, с тем, что от Шайдорова так просто избавиться не получится, с разбитыми надеждами и необходимостью с кем-то после такого разговаривать, – да вообще с чем угодно, и не стал подходить ближе сам. Подождал. Дождался. Илья, снова шмыгнув носом, ткнулся лбом ему в плечо, обвил руками, крепко-крепко, как тогда на Мире, и как тысячи раз до и после, но в этот раз по-особенному, и, наконец, выдохнул. И разревелся. Миша аккуратно зарылся пальцами в его волосы, не как на Мире, а как сегодня, сменив их роли внезапно, и выдохнул тоже. Он прекрасно знал, почему и по чему плачет Илья, знал даже, что большая часть этих причин сейчас спрятана между ними, и совсем не знал, что ему с этим делать. Оставалось только обнимать, гладить по голове и любить. А дальше придумает. – Ну чего ты, – шептал Миша, аккуратно покачивая Илью, как форменное дитя. Всё-таки, оказалось, плакал Илья точно так же, как и прыгал четверные, и жил свою жизнь: наотмашь, резко, со взрывом, так, чтобы зацепило всех, кто стоял рядом. Для Миши, привыкшего тихонько, без лишнего внимания, заливать слезами исключительно свои рукава, это было в новинку, но не тем, с чем не получится справиться при должной мотивации и уровне качественного экспромта. – Всё равно ты у меня самый крутой. Никто не умеет, что ты умеешь – это у тебя никто не отнимет. Для тебя это была бы просто вторая медаль, ты уже второму Миру так не радовался, я же видел. А тут, ну, встряхнуло. Дальше больше. Смысл побеждать снова есть. – Зато тебе оценки поднимут, да? – бормотнул Илья ему в плечо, не то зло, не то потерянно. – Тоже хорошо будет, – согласился Миша шёпотом. – Но это не так важно. Вообще ничего не важно. Важно, чтобы ты был в порядке. – Да кому это вообще надо? – Мне. Илья взвыл, вцепился в него сильнее, а Миша не стал продолжать, что ещё примерно сотне людей, которым Илья был дорог совершенно не как эфемерный бог квадов и не как вечно золотой талантливый мальчик. Илья не дурак, сам это понимал, просто в моменте забыл. И в этом моменте, исключительно в нём, Миши, который был совсем не эфемерный, вот тут, рядом стоял, тёплый и твёрдый, как крепость, обнимал его и шептал всякую дурость на ухо, должно было быть достаточно. На ближайшую вечность или даже на пять минут тишины – достаточно. Слегка постучавшись, Роман заглянул в комнату. На его лице так отчётливо читалось, что, не услышав из-за двери ни звука, он ожидал увидеть место преступления, кровавые разводы на стенах и кого-то из них с разбитой башкой на полу, или что-то близкое к этому, но явно не того, что происходило на самом деле. Секундное удивление отразилось на его лице так же отчётливо, а затем он отпустил ручку и отпустил себя: слабо-слабо улыбнулся, будто знал, что сын в надёжных руках, и, кажется, впервые полностью и окончательно понял, что они друг в друге нашли. Миша тогда финально почувствовал, что его, наконец, приняли. В семью там. Как идею. В принципе. Роман одними глазами спросил, какого чёрта, как он это умудрился сделать, зачем остался, откуда знает рычажки и кнопочки всей той огромной панели управления илюшиной необъятной и необузданной души, а Миша ему ровно так же одними глазами и ответил, что просто знал, просто остался и просто смог. Так просто, каким простым был сам. Они в ту ночь больше ни о чём не говорили и ничего не делали. Илья, конечно, попытался настоять, что чемпионам положен чемпионский секс, но Миша только фыркнул и утащил его с собой под одеяло со словами, что у него нет кинка на плачущих. Соврал немного, конечно, но кинк был на совсем другие слёзы, и когда Илья ему об этом лукавстве сообщил, добавив с личным знанием дела, что обычно адреналин победы требует именно такого выхлопа, по крайней мере, по опыту, у Ильи дела обстояли именно так, Миша обнял его крепче, заставляя лежать и не рыпаться, и объяснил: адреналин закончился давным давно, он вообще стоял на ногах всё это время на морально-волевых и планирует не вставать с постели ближайшие пару суток. Илья был ему благодарен, но виду не подал, и тихо лёг, наконец, устроив нос там же меж мишиных рёбер, где до того покоилась золотая медаль. Так они теперь и сидят со всем этим багажом за душой, уставшие после долгого ледового шоу, за окном духота и липкий прибрежный воздух, горячий, как, наверное, их собственные лбы. У Ильи такие привычно красные щёки, почти в крапинку, и настолько бардак на голове, что хочется отдать свои руки в качестве расчёски в неограниченное пользование. Казалось бы, всё должно быть просто: вот ты, вот твой парень, оба чемпионы, бери за руку и скачи в светлое будущее, – а они сидят, как в рот воды набрали, как в первый, блин, раз. Илья смотрит на него через полуопущенные веки и покачивает вытянутой ногой, то и дело касаясь бедром Мишиных ступней, и думает, наверное, как сказать, что ему того больше не надо, что с Мишей было весело, пока он был просто подающим надежды попрыгунчиком, а не звездой мировых масштабов, что зря это они всё затеяли. По крайней мере, Миша чего-то такого ждёт, потому что Илья, сука такая, не отвечал со времён Мира, того самого Мира, где окончательно ёбнулся и довёл Шайдорова до предынфарктного состояния. Можно уже и до инфаркта довести, с него не убудется. В конце концов, окажется, что Роман был прав, и это Миша дурак, и вообще надо было маму слушать. Мама херни не скажет. Мама предупреждала его не водиться с плохими мальчиками – не в этом смысле, конечно, мама боялась, что хулиганом вырастет, но совет хуже оттого не стал. Но Миша это стерпит, он готов, с такими, как Малинин, иначе и не бывает, и зря он надеялся, что будет. А потом Илья вздыхает, цепляет его пальцы своими и говорит, как ни в чём не бывало, как будто и не было этих трёх месяцев без единой новости, как если бы только вчера они обнимались в Милане на прощание: – Ты чего такой красивый? Миша тяжело сглатывает. В горле сухо, будто пил три дня не просыхая. – Давно не видел, да? – Голос звучит непривычно, по-злому почти, не так, как Миша планировал, но, пожалуй, как Илья заслуживает. Илья заслуживает звонкой пощёчины, того, чтобы Миша ушёл и никогда не возвращался, проклятий в лицо, но не чтобы Миша добродушно сидел рядом и ждал, чего там Илья выдумает дальше. – Давай без этого, – выдумывает Малинин, закатывая свои бесстыжие глаза, ещё бы языком цокнул, и у Миши коротит что-то на душе. И правда. Чего он ожидал. Поговорить? С этим-то – который в жизни, наверное, и не понял ни разу, зачем люди разговаривают. – Давай, – соглашается Миша совсем безрадостно. Нет, и всё же, голос и правда звучит, как металл, будто коньки лёд режут. – Давай вообще без ничего. Просто трахаться раз в месяц, если повезёт. – Миш, ты же говорил, что не такой. – Не такой. Я всё понимаю, тебе надо было подумать, у тебя мозги вставали на место, надо было сосредоточиться и опять побеждать, а я отвлекаю со своим Олимпийским золотом, на меня пока смотреть нельзя. – Миша вздыхает, откидываясь на стену и на бесстыдника рядом с собой не глядя. Что вообще ему сказать, чтоб он врубился, что не так? На каком, блять, языке? – Я понимаю, Илюш. То, что я это всё понимаю, не значит, что мне не обидно. – Окей, – Малинин пожимает плечами, и он правда нарабатывает на чапалах. – Окей? Окей. Да, пожалуй, это окей. И наверное Илья ну вот совсем не считывает ни болезненного сарказма, ни тихо бурлящей ярости, потому что любой адекватный человек бы понял, что Шайдорова сейчас лучше не трогать, у него фляга свистит, руки драться чешутся, а этот придурок реально цокает языком и пихает Мишу в ногу своей пяткой: – Слушай. Зачем мы будем тратить на это время? У нас его не так много. И как прикажете это понимать? Как прикажете вести коммуникацию с человеком, который в упор не понимает, что с ним хотят поссориться? – Господи, да я же пошутил, – Миша роняет лицо в ладони. – Чего? – Я не всерьёз предлагал просто трахаться раз в месяц. Я так не хочу. – Я тоже. – Тогда… – Мише срочно требуется ускоренный курс малининского языка, потому что, блять, что он имеет в виду вообще, – ёпрст, Илья, я не умею просто переставать злиться, чтоб тебе было комфортнее. Какого взял – такого терпи, я не… – Миш, я понял, – перебивает Илья и, сука, ну наконец-то, он хотя бы звучит немного потерянно. Виновато даже. Шайдоров не поворачивает голову, чтобы проверить, выглядит ли он хоть немного смущённым. – Я не то имел в виду. Я… I just want to be with you, ok? Just be. For a moment. Миша стремительно закипает до того, что хочется приложить к ушам ладони – проверить, не валит ли пар. Хмыкнув, он язвит: – А я тебе мешаю, такой обидчивый, да? – Да нет, Миш. – Боже мой, какие мы добрые, мама дорогая. – Тогда чего ты от меня вообще хочешь? – Говорю же. Просто побыть. – Какие мы важные, – ядовито усмехается Миша без тени какой-либо улыбки. – А гвоздей жареных? – Что? – хмурится Илья, не понимая, какие к чёрту гвозди. – Не хочешь? – Не понял. Миша позволяет себе один взгляд на Малинина и чуть не теряет последние крохи самообладания с чистейшей, почти библейской пустоты в его глазах. Ни тебе раскаяния, ни даже потерянности в беззатейливо расчехлённых идиомах, которые, Миша знает, Илья никогда не слышал. Нет, просто пялится, и что-то в этом можно было бы уловить, но Шайдоров не останавливается взглядом на этом лице, чтобы смочь – опускает голову и сжимает кулаки покрепче. Дай боже сил. – Атаңның қақ шекесі, – бормочет он на выдохе. Нет, ну правда же много хочет, уёбок. – Пиздец. – Миш, – Илья вздыхает сам, напоминая, что они договаривались без казахского с английским, если получится, но Мише уже совсем похуй, что они там договаривались. Они молчать месяцами тоже не договаривались, нет? – У меня отходняки. Я думал, ты меня бросать пришёл. Так что вывози, как хочешь, – объясняет Миша. До него уже дошло, спасибо, что расставания сегодня в планах не было, но от этого не легче взаимодействовать с тем, кто упорно отказывается вести себя, как нормальные люди. – С чего мне тебя бросать? – Ну вот опять. И что на это он хочет услышать? Правду? Да нужна она Илье Малинину – правда эта, он ведь её и так знает, если не тупой. – Не знаю, может, надоел тебе, слишком крутой стал, разонравился в конце концов, – перечисляет Миша, с каждым новым словом понимая, что все загоны, приходившие в голову по ночам, звучат откровенно дебильно. И всё же, сдаваться он не собирается, позориться – так до конца, пусть узнает, придурок этот, насколько сильно, позорно даже в чём-то, Миша в нём нуждается. – Мне откуда знать. Ты же со мной не разговариваешь. – Дурак, что ли? – хлопает Илья глазами, и это уже совсем ни в какие ворота. Дурак, да. Думал, что Илья Малинин умеет быть человеком. На такие выводы действительно способны только полнейшие идиоты. – Клянусь, я тебе въебу, – цедит Миша сквозь зубы без тени шутки в голосе. – Если сильно хочешь. Мама дорогая, он ведь не шутит. Нет, Илья говорит это смело, так же спокойно, как и всё до этого, будто перед ним не горит жопа у Олимпийского чемпиона, предлагает, как, блядь, курицу или рыбу стюардесса на рейсе Алматы-Стамбул. Действительно, а чего бы не предложить, он же сама святость, бог там квадовый или кто, Иисус во плоти и щёку свою сам подставит по библейским заветам. У Миши мозг, по заветам уже Ильи, wents blank. Вау. Он-то думал, что после финтов с игнорированием своего существования, больше ничего не удивит его так сильно. Хотя, опять же – каким идиотом надо быть, чтобы этого ожидать. На обработку собственной реакции требуется время. Миша обдумывает предложение с минуту, глядя на собственные дрожащие руки, и приходит к выводу, что Илья на пощёчину правда напрашивается, но эта идея удовольствия приносит мало. Бить Илью по лицу – это только в сексе неплохо, когда сам попросит, а просто так – уже совсем какая-то клиника. – Не хочу, – отвечает он, мотая головой. – Наверное. Пока что. Илья кивает, это видно периферийным зрением. Ещё видно, как он всё так же недоволен, что Миша не хочет выдохнуть и просто побыть с ним молча, как того хочет сам Илья. А когда Илья вообще хотел просто побыть-то последний раз? Да пожалуй, что и никогда – то Мир, то Олимпиада, то тренировки и шоу. Надо гнать себя кобылой на каток и нарабатывать технику, чтобы отрыв рос с тридцати до пятидесяти, чтобы все вокруг судорожно молились, лишь бы об лёд не расшибся, чтобы назвали ещё десять элементов в твою честь. Миша бы скорее прыгнул тройной Малинин, чем сейчас успокоился. – Ты же сказал, что понимаешь. – Илья снова пихает его ногой, но понять, чем он недоволен, выше мишиных сил. – А ещё сказал, что всё ещё зол, – напоминает он. – Просто… не делай меня объяснять, если ты и так понимаешь. Вот и добрались до момента, когда Илья перестаёт стараться хоть близко соблюдать грамматику. Обычно это достигается сексом по телефону, а тут вот оно как. Мише даже интересно, что он такого сделал, чтоб довести своего Малинина до волнения, но спрашивать он, конечно, не будет. – Нетушки. Я чуток отойду и с удовольствием тебя выслушаю. Вздохнув, Илья оседает чуть ниже, стекая по изголовью кровати, и, кажется, принимает свою судьбу. Они молчат с пару минут, слушая дыхание друг друга, и в любой другой день это было бы самым комфортным положением на свете, но сейчас, не зная, чего ожидать от своего идиота-бойфренда, Мише кажется, будто его сердце скоро пробьёт дыру в грудной клетке, так колотится. – У меня никого не было, если ты об этом волнуешься, – в итоге прерывает Илья тишину, и, надо же, до таких обвинений у Миши сознание до этой секунды вообще не доходило. – Ещё б у тебя кто-то был, – фыркает он. И правда, он ведь даже не задумался ни разу, что Илья мог там ходить переёбывать всю Прагу и следом Японию, статус и природная красота позволили бы. Может, доверяет так. Может, зря. – Это ты так говоришь, что на меня только красивые казахские дураки ведутся? – говорит Илья, слышно, что улыбаясь. – Нет. Ревную просто. – Знаешь же, что не к кому. И ведь Миша знает. И Илья знает, что Миша знает. И наоборот оба знают тоже. И вообще, они слишком много друг о друге знают, Миша может проиграть в голове весь их предстоящий диалог, если сильно постарается, и он даже знает, что закончится всё тем, как он не сможет долго злиться, всё на свете простит, лишь бы Илья обнял его и положил подбородок на макушку, и потом будет чувствовать себя из-за этой нужды, как последний дурак. Если бы Илья был хоть чуточку менее волшебным, на самом деле добрым и любящим парнем, пользовался бы Мишей, как только в ужастиках пользуются. Это Миша преувеличивает ведь, что встречается с чудищем – чудище его любит, как бешеное, чудище болезненно доверчиво и не умеет манипулировать, как бы ни старалось. Чудищу ещё два года назад был поставлен диагноз распоследнего соплежуя, мягкое у него было сердце, но кто угодно другой, зная о манере Шайдорова привязываться, как блядская сторожевая собака, уже давно свил бы из него причудливое макраме, выжал все отсутствующие до недавнего времени деньги, да довёл до того, что Миша бы разрешил себя съесть на обед и сам бы ещё приготовил. Это страшно – знать, что в любой другой ситуации добровольно пошёл бы на смерть ради кого-то, но, слава богам, они не в ужастике, а Илья чудище только на словах. – Ко льду можно, – говорит Миша. – Тогда это взаимно. Ведь не зря они познакомились на большом спортивном чемпионате. До больших спортивных чемпионатов не доходят люди, не готовые разбиться об лёд в попытке заставить его полюбить тебя в ответ. Ревновать, конечно, было бы странно, но как иначе обозвать это скребущее на зубах чувство, когда после десятков раз, что вы сидели на дорожку в раздевалке перед выходом на программу, тебе не то, что не звонят, твоё существование как факт игнорируется в угоду моральной подготовки к искуплению, которого никто, на самом деле, и не требовал? – Ага. Только меня лёд не интересует настолько сильно, чтобы три месяца… – начинает Миша, но тут же оказывается перебит. – Я понял, Миш, – с нажимом говорит Илья. – Прости меня. Окей? Прости. Наконец-то. Впрочем, извинения Мише уже не сильно нужны. – Три месяца, Малинин. Три, – напирает он. – Я даже думал, может, тебе нужен был только бедный мальчик для битья, а тут вот он я, с квартирами, с машинами, крутой, брекеты скоро снимут – ваще не тот полный пакет, который ты брал, ещё и без тест-драйва. И, веришь нет, не у кого было спросить, так ли это, потому что кое-кто не отвечал на звонки. – Так только прикольнее, – Илья пропускает мимо ушей или просто не комментирует весь тот поток самоуничжительного подтекста, который Миша вкладывает в это заявление. – Что, завидный жених теперь, да? Папа против не будет? – ядовито язвит Миша, не давая себе порадоваться, что всё себе надумал и собственный успех в глазах Ильи не является непреодолимым препятствием встречаться и дальше. – Он и так не был, – напоминает Илья. – Да дай я поругаюсь, пожалуйста, хватит меня осаждать. Потому что Илья-то прав. Илья прав, что Миша несёт хрень, лишь бы нести хрень, и прав был, когда сказал, что он на самом деле знает, почему его игнорировали месяцами. Мише эта правота как козе баян – Малинин наработал на то, чтобы с ним ругались, так какого хрена он мешается? Вот именно. Пусть терпит. Сам и хуже вещи говорил в ночь после Олимпийской произвольной. – Ты чисто поругаться или реально злишься? – аккуратно уточняет Илья, будто строя дальнейший план действий. Вот он человек, нуждающийся в подтверждении собственных выводов – Миша-то всегда их делал и не переспрашивал, потому что знал, когда угадал. А этот угадывает и потом ещё плешь выедает, чтоб ему подтвердили, какой он молодец и всё понял. – Я правда тебе въебу. Ты меня слушаешь вообще? – заводится Миша, потому что ублажать Малинина похвалой, даже если и в виде согласия с его предположениями, не хочется. Он ведь, блядь, сам, своим ртом, словами даже сказал, что, блядь, злится, что ещё ему надо. – Да. – Тогда что тебе не понятно… Илья, мудила такой, опять перебивает: – Ну, если б я тебя только впрямую всегда слушал, никогда б не наделал confidence к тебе подкатить. Ты ж тоже не самый простой линейный парень, Мишань. Как этот. Каледоскоп, да? – Калейдоскоп, – Миша поправляет ровно одно слово и то потому, что Илья спросил. Если бы Илья хоть раз в жизни позволил себе наглость исправлять мишин английский, сейчас бы его ждал такой жёсткий ускоренный курс русского языка, что вышли бы они из номера примерно через неделю, а Малинин заговорил бы чище Есенина. Тоже стихами. Пятистопным ямбом. – Не слышу разницы. – Неудивительно. Илью замечание не задевает абсолютно, а Миша ведь не только калейдоскопы говорил. Просто обидно, что Илья не слышит разницы и в его голосе, когда он реально зол, а когда прикидывается для проформы. – Короче, я пока так и не понял, ты реально хочешь поссориться или просто отпускаешь пар. Если первое, то давай, пожалуйста, не сегодня. Если второе… – Ты нарываешься, – мстит Миша, перебивая уже его, но на самом деле ему просто не особо в кайф выслушивать, что там этот ёбаный Малинин хочет. Да хоть джелато малиновое. Должен же понимать, что, в отличие от любого другого дня, ценой его собственных усилий по доведению до ручки самых спокойных и уравновешенных мальчиков, Миша за его хотелками пешком через океан не попрётся. Не сегодня. Ага, не сегодня, блядь. – Пока ты только угрожаешь, так что прости, что я не верю. – Когда, если не сегодня? Когда ты снова снизойдёшь до меня, о Ваше Величество? – Не паясничай. – Этот обмудок ещё имеет совесть закатить глаза. Так красочно, что краем глаза видно. – Не указывай мне, что делать. – А то что? Въебёшь? – И сам паясничает. Господи, прости душу мишину грешную, если он всё же сорвётся, потому что уже невыносимо. – Сильно. Больно будет. – I dare you. Слова бьют по башке. Миша, наконец, вглядывается в него целиком и полностью, как должен был изначально, и окончательно понимает, что это всё такое было. Стратегическое наступление без шансов к спасению, чёткое и спланированное, как золото на ЧМ, простое, без всплесков необузданной энергии и сумасшествия – такое, каким Миша Илью никогда не видел и потому сначала и не признал. Ведь Илья смотрит на него из-под слегка опущенных ресниц, щёки ярко-красные, голос низкий, непривычно в этом, и стоит ему поймать на себе мишин взгляд – тянется к собачке на молнии олимпийки и медленно, медленно, медленно, своими этими невозможными пальцами ведёт её вниз, обнажая обтянутую тонкой, ничего не скрывающей майкой грудь. Сволочь. Натуральный подлец. Знает, чего хочет, и выводит Мишу на эмоции, а Миша, дурак, ведётся ведь. – I dare you, – повторяет Малинин и снимает с себя олимпийку полностью, бросает куда-то в угол, не глядя, и привстаёт на колени, чуть проваливаясь ногами в мягкий матрас. Как ждал, что на него посмотрят. Дождался и вот отыгрывается. – Ты же хочешь. Вижу, что хочешь. – Я не собираюсь тебя бить, – сухим, не своим, полным самому себе неизведанной глубины голосом шепчет Миша, сжимая руки в кулаки на собственных бёдрах. – А ты не бей. Ты въеби. Это, ну… – Илья пожимает плечами, – different. Kinda. – Ты нарываешься, правда. – Знаю. – И доволен, да? Козлина. – Я заслужил. – Илья смотрит на него этими своими томными, светлыми глазами, чуть снизу-вверх, как покорная псина, и Миша не знает, нравится ли ему это или хочется выгнать Илью с глаз долой за такие приколы. – Я тебя обидел. Я повёл себя, как последняя тварь. Я заслуживаю, чтобы ты меня… – Илья. Миша перебивает тихо, лишь его собственным именем, только бы остановился. Только бы не доводил до греха. До Ильи вообще не доходит, какой эффект имеет его бессовестный театр после такого невинного “хочу просто с тобой побыть” на Мишу, весь вечер желавшего прописать ему леща и одновременно с тем прижать к стенке и исцеловать до смерти. А может, всё он знал. Знал и хотел. И если это чудовище хочет, чтобы его избили, отодрали и выкинули – оно ведь добьётся, чудовище бы лекарство от рака нашло, если бы достаточное количество людей сказали ему, что у него не получится. – Ты этого хочешь. Я – не против. Так давай. – Илья, пожалуйста. – Я этого заслуживаю. Миша вдруг чувствует, как горит ладонь – от всей той силы, с которой он только что прописал Илье смачную, звонкую, невыносимо болючую пощёчину. И ведь что стало последней каплей, да? Не эти ухмылки, не игнор, не полное отсутствие какой бы то ни было совести. Нет, простая уверенность этого конченного придурка, что он достоин лишь боли, унижения и оставаться всегда одному. – Знаешь ведь, почему я тебе не отвечал. Знаешь и всё равно просишь сказать. Знаешь, прекрасно всё знаешь, и сам издеваешься, – потирая красную кожу, срывающимся голосом говорит Илья. У Миши больше нет сил не говорить это вслух. – Да потому что страх, якобы ты мне больше не нужен – это дурь какая-то, Илья! Сколько раз мне сказать тебе, что этого не случится, чтоб ты меня понял? А Илья, видимо, только этого и добивался. Чтобы ему, в глаза глядя, озвучили его главный, на самом деле, страх, а он послушал, понял, что думает и творит хрень, и всё вернулось на круги своя. Или чтобы Миша это услышал и понял, что только что вступил в тщательно расставленные силки. – Ты только что выдал мне то же самое, – говорит Илья, очевидно подтверждая последнее. – Лицемерно, не находишь? Миша бьёт его по лицу ещё раз. Как же, сука, сильно он хотел оказаться неправ. – Я тебя не оставлял. – Звучит так отчаянно, будто Мишу, оказывается, реально настолько задело. Получается, может, и задело. Сам себе притворялся, что его не колышет, что поорёт и успокоится, что послушает объяснения (ага, как же) и к сердцу близко не примет. – Но думаешь так же, – забивает последний гвоздь Малинин. – Я тебя на всё золота мира не менял, – глаза щиплет предательски, и Миша шмыгает носом, заставляя себя перестать. Куда раскис? Ему, пожалуй, не столь обидно, чтобы плакать. Больно скорее, до каких крайностей его может довести этот страшный человек, а ещё даже скорее, как сильно ему самому будет это нравиться. Хочется приложиться к лицу Ильи уже кулаком, но это будет совсем не сексуально. – Знаешь же, что я не поэтому. – Знаю, – Миша морщится, а потом с силой толкает Илью на спину и нависает сверху. Наклоняется прямо к его уху и шепчет, заполошно, будто это ему только что весь воздух из груди выбили, звонко, до красных следов на щеках, а пока шепчет, руки сами находят ремень на илюхиных брюках и судорожно, через тремор, пытаются расстегнуть. – Думаешь, заслужил, да? Чтобы тебя, такого эгоиста, бросили. Чтобы ненавидели за оценки, которых не заработал. Чтобы поняли, какой ты… fraud, или как ты там говорил, и оценили, наконец, тебя настоящего, который никчёмный тревожник без грамма таланта, и разлюбили, ведь любить не за что. Всё верно пока? Илья сглатывает ком в горле и кивает. Глаза на мокром месте. Ну, поплачь, придурок, будто не сам виноват в паре со своим конченым мозгом, способным выдавать такие отвратительные перлы. Миша снова бьёт. И ещё раз – для профилактики. Да пошёл он. Лежит, в глубине души довольный, своего добился, и ещё имеет совесть плакать, зная, как Миша на такое реагирует. – Как ты смеешь, сука, думать такое о моём любимом человеке, – цедит он, впервые, наверное, полностью осознавая, какой хернёй забил себе мозг его суженый-ряженый. – Миш. – Суженый-ряженый зовёт его, к его чести, не дёргаясь. Знает, что дёрнется – и Миша перестанет пытаться снять с него майку. – Как ты, сука, смеешь делать вид, будто меня заслужить надо. – Миша, подняв его, как тряпичную куклу, избавляется, наконец, от сраной не по размеру плотной майки, не прекращая говорить таким голосом, что сам бы испугался. – Я кто, по-твоему? Принц какой-то или ещё что? Да кем ты меня считаешь. – Миша. Чего он хочет – не понятно, но Миша и не слушает, Миша хватает его запястья, закидывает ему за голову и наклоняется, так близко, как может, чтобы прямо в губы проговорить, разом, потому что примерно через сорок две секунды и его перестанут слушать, и он уже не захочет никакие проблемы решать: – Мне насрать, слышишь, что у тебя там с твоим личным восприятием мира вокруг и твоего места в нём, что с фанатами и собственным брендом, что ты думаешь про папу и свои титулы. Насрать. Это твоё дело. Но не смей, слышишь, не смей за меня решать, нужен ты мне или нет, потому что мои чувства – это моя прерогатива, и пока я тебя даже такого уёбка люблю, никакая твоя вселенская уверенность в обратном правдой этого не сделает. Ты упрямый, да, упёртый осёл ты, Илья, но никакое количество тренировок не сделает тебя способным как-либо это поменять. – Он отпускает одно запястье Ильи, чтобы свободной теперь ладонью стянуть уже собственную футболку со спины, оставляя её валяться на их сцепленных с Ильёй руках. – Не пытайся. Пока сам не захочешь уйти – никуда я тебя, сука, не отпущу. – Шайдоров, заткнись и поцелуй меня, – сквозь слёзы бормочет Илья и за затылок притягивает Мишу к себе. Поцелуй больше похож на драку, влажный, нетерпеливый, такой, какой Илье и был нужен, какого он добивался, но не ожидал вовсе, и Илья кусается, Илья царапает его плечи, Илья открыто стонет ему в губы, и Миша тонет в этом так, будто ни разу в жизни не целовался. Илья ведь просто не хочет его слышать. Илье не нравится, что он говорит. Илью бесит, что он прав. Но у Миши уже стоит, крепко, предательски даже, и ему самому целоваться, правда, интереснее, чем лечить Илье его ебануто поехавшие мозги. У нормальных людей для такого есть психотерапевт, но когда последний раз нормальный человек Олимпиаду выигрывал? А у них на двоих два Олимпийских золота и один общий панический страх быть брошенными. Вот это идиллия, хоть в рамочку вешай. И пока в этом страхе Миша попрётся к своему парню выяснять отношения на фоне самых неожиданных эмоциональных потрясений, лишь бы ему доступно объяснили, что расставаний не предвидится, сам парень, видимо, попытается закончить всё раньше, чем закончат до него, и не будет открывать чат, лишь бы не наткнуться на то самое кошмарное сообщение, где его бросают через километры и силу старлинка, а не хотя бы голосом в трубку. Нашли, блядь, друг друга, не докопаешься. Его бесит, какие они, на самом деле, одинаковые. С кем угодно другим, чуть менее похожим на него, Мише было бы в тысячу раз меньше невыносимо. А тут всё знаешь, всё понимаешь, и не скажешь человеку, какой он долбоёб, чтоб самому не показаться распоследним придурком, потому что звонок идёт из твоего дома, дорогой. Миша отпускает и вторую его руку, чтобы скинуть жалостливо смятую футболку куда-то на пол и обхватить его лицо, такое влажное от слёз и одновременно горячее. Он чувствует малининский язык, жадно исследующий его рот, и не может сдержать тяжкого, гортанного стона, потому что Илья обычно посдержаннее, а ещё Илья обычно сам сидит сверху на нём и не поддаётся на уговоры. Сегодня ничего обычного не предвидится, и Мише даже не надо спрашивать, с какой целью Малинин сюда пришёл – ведь тот лежит, позволяя бесконтрольно себя лапать и наминать, как пластилин, и о былой резвости напоминает лишь тупая боль в оттянутых его пальцами волосах. – Что ж ты за чудище такое, – оторвавшись на миг от его губ, бормочет Миша. Целует ещё раз напоследок и переходит языком на шею, потом чуть ниже, к Адамову яблоку, и, блядь, какой же Илья пьяняще сладкий на вкус. – Не поругаешься даже с тобой нормально. – Я обязательно с тобой поругаюсь, поору, пощёчин раздам, только не останавливайся, – заполошно шепчет Илья ему над ухом, и Мишу не надо просить дважды. Поднявшись на колени супротив илюхиных возмущённых стенаний, больше похожих на детский плач посреди магазинного прохода в отделе с игрушками, Миша одним рывком стягивает с него заранее и так к счастью расстёгнутые брюки вместе с бельём. Всё летит туда же на пол, к футболке, к майке, к остаткам мишиного достоинства. Через мгновение там оказываются и его треники с бельём, потому что эджить Илью сегодня нет ни сил, ни желания, и сам Илья, будто заворожённый видом на стоящий колом чужой член, особенно на контрасте с абсолютно злыми глазами, поднимается на колени тоже. Хочет. Видно по нему, что хочет. Ждёт, когда позволят, что ли? Вот те раз – настолько всё серьёзно, что требуются указания? Забыл, как минет делать? Или думает, что прелюдию можно и скипнуть, раз такие выходящие за рамки привычного обстоятельства, потому что внутренности чешутся уже от желания? А впрочем, похер, Миша способный мальчик, он со всем этим одновременно вполне в силах справиться: и с каждым из этих илюхиных желаний, с илюхиным же возбуждением, и, в довесок, с собственной необходимостью отхерачить ему ягодицы ладонью, чтоб сидеть не смог, за конкретно им же, Ильёй, вызванную в том потребность. Замкнутый, сука, круг, получается. Очень удобно винить в этом всём Илью, конечно, но Миша в глубине души знает, что и сам не против, и, наверное, с такими намерениями сюда и шёл, потому что просто поговорить уже никогда не будет достаточно. – Что, хочешь? – усмехается он и едва ли не теряет рассудок от той неистовости, с которой Илья тут же кивает. Что-то в душе переламывается, и если ещё секунду назад Миша бы с радостью, с флагом, сука, в руках, согласился, больше потакать чужим нуждам не хочется. – Разворачивайся. Илья хмурится, будто не понимает. В глазах так пусто, как если бы его только с фабрики отпустили, вот вам новый человек, модель QuadGod три тысячи, обращаться осторожно: настройки сбитые, малейшего потрясения не выдерживает. Вздохнув, Миша настаивает: – Спиной ко мне. Давай. И пока Илья, всё ещё обиженно насупившись, послушно исполняет, что приказали, Миша успевает дотянуться до тумбочки и выудить из косметички, где уже который год у Малинина помимо самого нужного лежат только блистер ибупрофена да мыльно-рыльные, и иногда гигиеничка, тюбик смазки. Лежащие там же презервативы он с гордостью игнорирует: с него, наверное, сталось бы и воспользоваться, чтобы красноречиво продемонстрировать Илье, что в его уверения в верности не поверили, но животное желание грязи, и чтоб вытекало, перевешивает. Миша хочет его до безумия, до скрежета зубов, уже годы кряду, но сейчас – особенно, хочет, чтоб он запомнил, чтоб ощутил, чтоб полностью и до конца был его, хочет кусаться и мять чужие литые мышцы до синяков, и это бы пугало, но он уже въебал Илье по лицу, а после такого пугать по определению ничего не должно. Он разогревает немного смазки на пальцах, потому что пока ещё не совсем конченый и остатки заботы в себе ещё пестует, толкает Малинина грудью в постель и без предупреждения проталкивает внутрь одну фалангу. Сдавленный грудной стон, с высоким голосом Ильи больше напоминающий что-то откровенно порнушное, заставляет Мишу даже на мгновение заскучать по их бесконечной прелюдии: как они час могли целоваться, как Миша прятал засосы и укусы на теле под тренировочными кофтами, как деревянные мышцы Ильи превращались в масло под его губами. Тряхнув головой, Миша отбрасывает в сторону все эти мысли и продолжает методично, почти механически, без какой-либо нежности растягивать Илью под себя. Ему хочется сказать так много. Выругаться, наверное, попросить прощения за такое отношение к человеку, которого он, так-то, безмерно любит, спросить ещё тысячу раз, будто никогда не спрашивал до, нормально ли Илье, хорошо ли ему, нужно ли остановится. Надо будет – слово знает, точно помнит хорошо, потому что Миша однажды им даже воспользовался, они после этого долго разговаривали, но сейчас ебут не Мишу, а с этого станется молчать, пока лёгкие не выплюнет. Так что Миша, по сусекам соскребя человечность, на всякий случай всё же уточняет: – Помнишь? – а Илья под его пальцами тихонько хнычет, явно ощущая недостачу чужого тепла, и вообще никак не реагирует. Миша чуть раздвигает оба пальца в стороны, чтоб очнулся. – Илья. Илья мычит что-то нечленораздельное в подушку и сотрудничать явно не собирается, поотвыкший, видимо, от инородных предметов в своей заднице, ну да ладно, с Миши не убудет – он с силой поднимает Илью обратно на колени и прижимает спиной себе к груди, придерживая поперёк живота. Тот благодарно стонет, а может, угол проникновения пальцев резко сменился, и откидывает голову Мише на плечо. Да Господи. Как же блядски открыт его рот, как же Миша зол ещё и на себя, что не смог свою гордость пересилить и взять хотя бы этого. – Илья, слово помнишь? – напоминает он потерявшийся в ощущениях вопрос. Илья, всхлипнув, кивает еле-еле. Его рука, подрагивая, будто сама по себе, в отрыве от сознания своего хозяина, забирается выше, Мише в волосы, прижимая его лицо к илюхиной шее; нет, так слишком похоже на нормальный, здоровый секс, а не на сеанс кустарной психотерапии, так нельзя, на такое они оба не наработали – Миша с силой перехватывает и эту руку, и вторую, заламывает Илье обе руки за спину и там держит, лишь бы не доломать себя самого до конца и не сойти с намеченного пути, где ему похуй, где он не стонет и молит о большем, где всё его естество не рвётся на лоскуты от всепоглощающей нужды быть рядом с этим человеком. Ещё хотя бы чуть-чуть. Мише так жизненно необходимо быть способным притвориться, что Илья не стоит в его пирамиде Маслоу самым первым пунктом, до воздуха и еды, до вообще чего угодно другого. Он добавляет третий палец, снова без предупреждения, снова почти жестоко, но не жалеет он тут скорее только себя, потому что в их положении Илья стонет прямо ему в ухо, так близко, что его рваное дыхание ощущается на щеке, его губы мажут Мише по челюсти, его пульс бьётся прямо об мишину кожу, такой быстрый, будто там не сердце в груди, а бронепоезд, и несутся они на нём в преисподнюю без шанса добраться до стоп-крана. Жутко нужно его поцеловать, такого размазанного, как под веществами, такого взмокшего и такого жалкого, но Миша держится, изо всех своих сил держится, Миша должен хотя бы попытаться наглядно этому ублюдку показать, до чего доводят его дурацкие, никому не нужные затеи. Надо же, что удумал. Бросить первым, чтоб обидно не было. И сам ведь прибежал, как миленький, стоило чему-то в его башке встать на место, и сам вот подчиняется, сам пытается вернуть обратно то, от чего лично же и отказывался день ко дню. Миша с каким-то самому себе не понятным рыком достаёт пальцы, остатками смазки покрывает стоящий колом член и, чуть переступив затёкшими коленями по матрасу, медленно, но верно, входит в Илью по самые яйца, одним движением, так, что тот, кажется, переходит на ультразвук. – Please, – еле дышит Илья. Молит. Просит. Захлёбывается. Чего хочет – не ясно, но Миша собирается играть по своим правилам. – Please, please, please. – Тебе слова не давали, – говорит Миша ему в плечо, а потом, чтобы не сорваться невесть на что, за это же плечо его кусает, на пробу двигая бёдрами. Мучительно, как форменной пыткой, вытерев пальцы о простыню и найдя им самое место поперёк илюшиной шеи, перекрывая и без того слабое, учащённое, еле получающееся дыхание. Илья всхлипывает, и, Господи, дай Мише сил. Он ведь правда ничего больше не говорит. Только стонет и хнычет, только глотает часто, может, слёзы, может, невысказанные признания во всяких глупостях, и Миша сжимает пальцы на его горле сильнее, ускоряя темп. Звуки – чистейшее безобразие, а из всей гармонии хуже всего его собственные стоны, потому что в Илье с непривычки узко, потому что у Ильи дрожат бёдра от желания помочь и насадиться сильнее самостоятельно, потому что Илья принимает его целиком, таким, какой есть, какого взял, каким сделал, и это попросту сносит крышу. Даже такой, даже полностью потерявший контроль и возвращать его не желающий, Илья вьёт из него верёвки одним своим видом, и Миша находит ровно один последний козырь, прежде, чем злость уйдёт, оставив место только неприкрытому вожделению всего чужого я: – Я тебя люблю. Слышишь? Я знаю, что ты ненавидишь, когда так говорят. Поэтому, сука, слушай. Я люблю тебя. Очень, – он повторяет, и повторяет, и повторяет, таким тоном, будто проклинает до пятого колена, а не признаётся в самом главном. Миша вдалбливает эти слова Илье в голову и собственный член в него самого, разгоняясь, и вообще не остаётся ничего больше, только Илья, только необходимость убедить его, наконец, что это не шутки и не приколы, а что-то реальное, только боль, которую эти слова приносят, даже в большей степени, чем что-либо, что Миша мог бы сейчас сделать с ним. – Я люблю тебя, и ты это никак не изменишь. Я сильно, безумно, отвратительно просто, люблю тебя. – Пожалуйста, Миш. Помолчи. Миша сжимает пальцы вокруг его горла так, что дышать наверняка уже нечем. Выгнувшись в беззвучном стоне, Илья сильнее откидывает голову ему на плечо. Его колени дрожат, всё тело дрожит, и вполне вероятно, что только мишины руки и держат его в хоть сколько-нибудь вертикальном положении, но Миша не разжимает руки. Потому что – а хули он, выдумщик недоделанный, что из себя возомнил-то; тихая мольба Ильи выворачивает злость в Мише обратно на максимум, так, что темнеет перед глазами. – I love you. Ещё раз сказать? I love you, – Миша плюётся этими словами, зная, что в стекающей по красной щеке Малинина слезе виноват только он сам и никто больше. – Я люблю тебя. Когда ж ты это уже поймёшь и запомнишь. – Миша, хватит, – Илью едва слышно, он всё пытается, силится, из последних сил старается удержаться в мире, где он всё ещё во всём прав, где некому достать его на этом сраном пьедестале, куда простых смертных не пускают, где не может существовать простого человека, способного целиком и полностью понять этого блядского бога, коим он себя возомнил. А на деле – сам простой человек. Сложный, конечно, но нихера не божество, просто пацан с миллиардом загонов и задатками нарциссизма, они в спорте вообще все такие, так с какого же рожна ровно такому же пацану, как он, не полюбить его, раз он сам смог? Ведь Илья его, Мишу Шайдорова, любит, они это оба знают, так же по-своему, как делает всё в жизни, но беспрекословно, настолько, чтобы в порыве ненависти к самому себе благородно и милосердно его, Мишу Шайдорова, сука, отпустить, ведь так в фильмах и книжках делают. Его, Мишу Шайдорова, трудно бывает вывести на эмоции, но тут даже он не в состоянии сдерживать неконтролируемую ярость, которую испытывают-то, пожалуй, только к тем, кого бесконечно ценят. – Нет, ты слушай, – мотает он головой, всё сильнее сжимая Илью за горло. – Миша! Это он стонет, интересно, или так умоляет? Миша на пробу ускоряется ещё немного, толкается глубже, до тремора в собственных уставших ногах, и Илья издаёт такой кошмарный звук, что можно было бы и сейчас кончить. Мише приходится отпустить чужую шею и схватиться за волосы, чтоб не задушить не дай бог, так сильно его накрывает этот глубокий, отчаянный, полный чего-то почти потустороннего вскрик, ведь Илье, его Илье, до безумия хорошо, а это, наверное, едва ли не единственное, чего Мише в жизни и надо. Любит ведь. Дожили. – Руки не убирай, – указывает он, выпускает чужие побагровевшие запястья из захвата и забирается освободившимися пальцами в чужой так приветливо распахнутый рот. Покорно и без лишних возражений, Илья слушается: держит руки за спиной, чуть ли не хныча от перенапряжения, и позволяет Мише бесстыдно водить костяшками по собственному языку. Нет, это всё же решительно безобразно. Миша просто попробовал, просто проверил, даст ли Илья ему – Илья дал, и это сводило с ума. Илья, который обычно брал его сам, Илья, всегда знающий, что и как делать, Илья, ведущий даже на коленях с мишиным членом во рту – этот Илья пришёл к нему за обратным, когда понял, что держать вожжи в руках сил уже нет, и доверился, и всё ещё доверяет, беспрекословно, всему, что придёт Мише в голову. Нет, пожалуй, это правда безобразно. Не сдержав собственного стона, Миша бросает его на постель снова, перехватывает бёдра с такой силой, что останутся синяки от пальцев, и набирает темп. Капли пота бегут по лицу, по груди, мышцы слегка сводит, но Мише всё равно: каждый новый звук, каждый новый всхлип, каждый новый крик стоит того, чтобы жить каждую новую секунду. Тяжело дыша, Илья впивается дрожащими пальцами ему в запястье, второй рукой непослушно пытаясь поднять себя на кроватью, и нет – так не пойдёт. Даже не останавливаясь, Миша поворачивает его чуть в сторону, поворачивается сам и закидывает одну ногу ему на шею, чтобы не рыпался. У Ильи аж глаза закатываются – так давно он Мишу упрашивал что-то такое попробовать, так долго Миша отказывался, так бесконечно сильно взбродила между ними невысказанная ярость, невыученная ещё страсть, необузданная любовь. Миша несётся на этом коктейле чувств, будто на нитропаке, как в тех гоночках, в которые когда-то играл, и в конце точно так же ждёт авария, и из неё точно так же, как в игре, они выйдут целыми. Миша знает. Миша также знает, что сам хотел этого, и пусть Илья сколько ему вздумается считает, что наманипулировал: собственный мозг коротит, будто на сильнейшей наркоте, и это о чём-то да говорит. – Ты хотел так, да? Наказания, или что? – рычит Миша, натягивая его на себя под пугающе заводящий саундтрек его стонов. – И чтоб я ушёл потом. Выебал напоследок и ушёл. Так хотел, я угадал? Его бесит эта мысль, особенно потому, что она правдива. Илья ведь не собирался ничего чинить, Илья просто знал, что у него всё получится, пришёл и взял, что хотелось, в последний раз, который он решил себе позволить, будто так и не переживший ломку наркоман, и ведь получилось. И не докажешь подлецу, что, придя сюда, он подписал себе приговор, ведь не он один из них двоих умеет стоять на своём. Миша тоже умеет. С Миши станется схватить и не отпускать, стоит лишь подойти на расстояние вытянутой руки, что Илья с гордо поднятой головой, как последний идиот, и сделал. Как сверчок на свет прилетел, ей-богу, и вот кто из них тут, спрашивается, больше дурак? – Миш… – зовёт Малинин, сдавленно, едва-едва дыша, и его бы пожалеть, да не хочется. Мишина ладонь звонко хлещет по подставленной ягодице, заставляя Илью зажмуриться. От восторга с ощущений, даже спрашивать не надо, они оба это знают. – Отвечай давай, – напоминает Шайдоров и бьёт ещё раз, завороженно глядя на краснеющую кожу. И всё-таки, кем надо быть, чтоб такое нравилось. Впрочем, не ему жаловаться, так что Миша, шлёпнув ещё раз, не убирает руки и крепко вжимается пальцами в податливую, закалённую, горячую плоть, и как же это невыносимо. Трахать чемпиона мира – что-то сродни фантастики, тем более, что трёхкратного, и страсть по этому мускулистому, атлетичному телу у Миши трёхкратно выше, чем стоило бы. Он смотрит, как перекатываются мышцы под бледной кожей Малинина, и, право, хочет его целиком сожрать. – Отвечай, кому говорят. – Да. Да, fuck, так и хотел, – признаётся Илья сквозь ком в горле и чужую ступню на нём же и тут же срывается на протяжный стон, когда Миша, разозлившись, толкается совсем глубоко. Ну и пошёл он. Гений чёртов, мудак ведь, не иначе. Пошёл ко всем чертям со своими закидонами и планами. Злость вдруг отпускает разом. Секунда – и как не было, и хочется одного: обнять этого придурка и вдолбить в него мысль, что он, сука, придурок, и так дела не делаются. – А я люблю тебя, – Миша убирает подзатёкшую ногу, переступает через дрожащие бёдра Ильи и наклоняется, чтобы ткнуться носом в его могучую спину. Голос слегка подрагивает, когда он, даже для себя самого внезапно, находит силы быть обескураживающе честным. По-другому, не со зла, не в пику, а так, как сам чувствует. – Представляешь? Ты такой невыносимый, а я люблю тебя. Что же это о тебе говорит. – Я прошу тебя… – Илья всхлипывает, явно не желая чужую честность выслушивать, а Мише этого только и надо было. К чёрту Илью Малинина и его пунктик на признаниях в любви. К чёрту его уверенность, что его самого любить невозможно. К чёрту. На абсолютном контрасте с силой и грубостью движений собственного члена, Миша оставляет на влажной покрасневшей коже лёгкий, почти невесомый, поцелуй. И ещё один. Трахает, трахает, трахает, а сам выписывает невидимые шедевры губами по холсту илюшиной спины, по его плечам, вниз по позвоночнику. Такой он красивый, такой широкий, сильный, мог бы вырваться спокойно и переломить мишин же позвоночник голыми руками, а он нуждается, он берёт и наслаждается этим, он отдаётся сам, и Мишу это сводит с ума похуже любых медалей. Он зарывается пальцами в волосы снова, уже практически нежно, просто чувствуя мягкость коротких, взмокших, родного цвета кудрей на затылке, и где-то там, в этих кудрях, его настоящий Илья, без флёра мировых рекордов и пафосных прозвищ, ещё тонкий, ещё в простой чёрной рубашке, улыбающийся с другой стороны катка, и Миша кусает его в шею, будто так сможет этого Илью оттуда выпустить. Мише и не нужен так сильно тот самый Илья, Миша любит и этого, но на мгновение, в дурном состоянии полной потери пульса, ему просто нужно знать, что этот ломающий тела спорт не сломал Илье душу. – Я люблю тебя, – повторяет он, уже без какой-либо желчи в голосе. – Я так сильно тебя люблю. И Илья больше не просит его замолчать. Илья, наверное, всеми теми ещё не выебанными из него остатками сознания, прекрасно допёр, что Миша, как первоклассный биполярщик с буклетов в психотерапевтическом центре, научился доходить до максимумов и минимумов своей ярости по щелчку пальца. Точнее, силами его, Ильи, неловко сказанных фраз, в которых Миша, довольно давно поехавший, находит какие-то важные для себя вещи. Вот стоило признаться в своей слабости, не соврать, не промолчать, а выложить всего себя на стол, будто и без того тебя не ебут, беспардонно, как дешёвую блядь, ожидая с этим признанием, наверное, что все ягодицы отобьют с нового витка гнева – а Мишу пробьёт на такие нежности, что потом не знаешь, кого придётся откачивать. Ведь они творят какую-то натурально больную хрень, и сейчас, и по жизни, но в основном, конечно, сейчас, Илья там рыдает, того пытаясь не показывать, Миша его успел придушить вообще всем, чем мог дотянуться, и хочет ещё, всё катится к таким хуям, что можно уже заказывать памятник на могилку, и вообще-то у них тут откровения друг о друге и о самих себе, а Илья с ним честен в самом отвратительном, что вообще мог предположить, и силы есть только быть честным в ответ. И “я тебя люблю” больше не хватает, потому что речь не об этом, но и об этом тоже, тут не только и не столько любовь, сколько невысказанные и ложно поставленные себе и друг другу рамки, которые с грохотом рушатся, и только нечеловеческое, хрен знает откуда взявшееся доверие, что они между собой наладили, позволяет не убить друг друга на этой же кровати. Они ходят по грани, и на этой грани кайфово, как на ребре конька, потому что умеешь по ней ходить – и Мишу прорывает, ведь он чувствует, что именно сейчас Илья его услышит, а сам он скорее сдохнет, чем сможет промолчать и стерпеть: – Я не хочу тебя наказывать. Слышишь? Я просто люблю тебя. Твои руки, твои глаза, то, как крепко ты обнимаешься. Я люблю, что ты пьешь молоко только из прозрачных стаканов и не ешь йогурт, пока не перемешаешь, чтоб был однородным, что слушаешь лютейшую хуйню, а не музыку, что всегда улыбаешься, как дурак, – и он целует с каждым словом всё новый сантиметр чужого, но уже такого своего, тела, зная, что смотри он Илье в глаза, не получилось бы и половины из этого из себя вытравить. Ему требуется вся концентрация, на которую он способен, вот до последней клеточки, чтобы вообще говорить, потому что низ живота сводит, и ещё немного, и трахать себя Илья будет сам. – Я люблю твои тупые сообщения, особенно утром проснуться и почитать, что там на тебя снизошло, пока я спал. Я люблю твои ебучие закидоны, и люблю делать тебе хорошо. Тебе же хорошо, да? Скажи мне. Уже неприкрыто всхлипывая, Илья кивает в подушку, его руки, всё ещё, сука, скрещенные за спиной, сжимаются в кулаки и дрожат, дрожат, дрожат, и он точно уже близок, как и Миша близок, и всё начинает походить то ли на трип, то ли на высокотехнологичную театральную постановку, что и мир вокруг кружится, и свет так играет, что кажется, будто вокруг космос. Мише не нужен космос. Вообще ничего не надо. Мише нужен Илья. – Скажи мне, пожалуйста, – просит он ещё раз, но, кажется, Илья скорее кончит, чем вообще скажет что-то, кроме обломков его, мишиного, имени, между вымученными стонами. Миша выбирает его не мучить сильнее. – Хорошо. Хорошо. И это я должен был сказать тебе это первым, ну, что люблю тебя, потому что я схожу по тебе с ума с самого первого раза, как увидел, я думаю о тебе каждую, блять, секунду, и ты правда решил, всё это зная, что я тебя разлюблю… за что? За то, что ты сказал хрень один раз? Пошёл ты. Я люблю, когда ты говоришь хрень. Просто продолжай говорить мне хрень, а не молчи. Я тебя умоляю, не бросай меня больше. Я люблю тебя. Издав натуральный первородный крик, Илья и правда кончает, прямо так, без рук, а Мише тоже больше не надо. Он толкается ещё пару раз, стиснув зубы, и изливается следом, прямо внутрь, так, как изначально и собирался, и только вбитая годами тренировок в тело выносливость не доводит его до обморока, скорой и, возможно, аневризмы. Он, обессиленный, падает прямо на Илью, ну да ладно, он из них двоих полегче, и бездумно забирается пальцами ему в кудри, носом – ему в спину, и дышит, просто дышит, и ему тоже хорошо, и вообще всё хорошо, даже если он не сдержался и снова показал себя слабым, не способным и часа притворяться, будто он не самый преданный Илье (да и Ильёй тоже) человек. Об этом надо будет однажды поговорить, конечно, но Миша решает отложить этот конкретный разговор на день, когда они будут выбирать кольца. Потому что будут. Он только что так решил. Минут через пять, когда сознание хотя бы немного проясняется, Миша встаёт, чтобы намочить полотенце и оттереть хотя бы их двоих от пота и спермы, потому что, по одному взгляду стало понятно, простыню и одну из подушек уже точно не спасти, лучше вообще сжечь. Илья уже не плачет, просто лежит, перевернувшись на бок, пытаясь отдышаться, но видно, что на то ему потребуется ещё столько же времени, если не больше. Ничего страшного: Миша пока наливает ему воды в стакан и выпивает парочку сам, поправляет бельё на соседней, никем не занятой кровати, чтобы перетащить туда потом Малинина, лишь бы только не уснул там на грязном, и аккуратно складывает на стул все брошенные на пол вещи. Приоткрывает запотевшее окно чуть-чуть, мельком проверяет телефон на предмет пропущенных звонков – ни одного, слава богу, только Ника что-то скинул в инсте, а потом, обернувшись, замечает, что Илья уже какое-то время за его тихими телодвижениями наблюдает. Вместо вопроса он лишь приподнимает брови, дескать, чего такое, но Илья мотает головой и слабо протягивает ему руку. У Миши от такого его вида ноет что-то на сердце (и член предательски близок к тому, чтобы снова налиться кровью), потому что лицо у него красное, от слёз и пощёчин, но глаза чистые, совсем не пустые, полные того же, с чем он смотрел на Мишу тогда, два года назад, когда вот так же лежал, наблюдал, а потом выдал, что любит. Миша тонет в его этих глазах. Таких бесконечно голубых, но не как небо, и не как океан. Однажды в самом начале он в шутку сравнил их с метом из Во Все Тяжкие, и это правда казалось ему смешным, и Илье тоже, но сейчас Миша всё больше убеждается, что подсел на эти глаза, эти объятия, Илью в целом, как на чистейшую наркоту. Вот так и встречайся с долбанутыми американцами. – Иди сюда, – шепчет Миша, подходит ближе и за протянутую руку поднимает Илью на ноги. От кровати до кровати метр, но и тот он Илью скорее тащит на себе, чем поддерживает. Кажется, сегодня они говорить больше не будут. Миша аккуратно укладывает Илью, которому, видите ли, не нравится, судя по тому, как он морщится, что простынь и одеяло холодные, поэтому сам забирается к нему же и, вопреки всему только что происходившему, позволяет Илье обнять себя, опуская голову ему на грудь. Отчего-то Мише теперь тоже хочется заплакать. Может, от иллюзии, что всё снова, как обычно, а может, потому что как обычно уже никогда не будет, и надо опять обсуждать, опять разговаривать, опять продираться через дебри поломанных нейронных связей у Илюхи в мозгу. Миша уже прикрывает глаза и ожидает, что примерно это и начнёт происходить уже утром, когда Илья тихо, едва-едва слышно, рукой невесомо проводя ему по плечу, говорит: – You mean more to me than.. than it should be. It's scary. Миша переворачивается так, чтобы посмотреть ему в глаза. Там опять что-то необъяснимое, но, кажется, Миша вдруг понимает, что это просто любовь у Ильи такая. В едва заметную зеленоватую крапинку. – И ты это только сейчас понял? – спрашивает он. – Нет. В Милане, наверное. – А до этого? – Что? – Прикол какой-то был? Ну, для тебя. Илья взвешивает вопрос, будто и правда об этом не думал никогда. А впрочем, что ещё от него ожидать? Он Мише в любви признался, как нехуй делать, как будничное приглашение пойти пить чай, до поцелуев, до одного мало-мальски трудного разговора – просто потому, что сам тогда ещё не понял, как много значат эти слова. Миша ему потом годами его же собственной реакцией доказывал, что ни черта это не приколы, а до Ильи, как всегда, всё дошло с пингом. Он в итоге останавливается на решительном: – Нет, – и у Миши будто гора с плеч падает, хотя он и не знал, как тяжко ему всё это время было. – Нет, был бы прикол, я б к тебе не полез. – Мне казалось, ты ко всем лез с приколами. – Ну ты – не все. – Илья хмурится, будто Миша его оскорбил, а сам Миша не знает даже, что на такие заявления отвечать. Ну да, не все. Илья тоже – не все. Илья – это Илья. В четырёх словах умудряется и признать, что спал с людьми по приколу, и что к вопросу охомутания Миши Шайдорова подошёл с чувством, толком и расстановкой, и с самой первой фразы был серьёзен, и вообще-то вся их нелепая многолетняя дружба вплоть до Мира двадцать четвёртого, с чаепитиями с Романом, походами по даунтаунам и закидыванием длинных ног Мише на коленки – это у Ильи была такая своя, особенная, манера ухаживания. Мать честная, да с таким никаких нервов не напасёшься, потому что вот это чудо, сумевшее в девятнадцать лет быть взрослее, чем в двадцать один, точно так же решительно, как однажды преследовало, теперь, видите ли, рассчитывало на прощальный секс с любовью всей своей жизни (а ведь заявления про приколы из уст Малинина нужно было считывать именно так) и мнения самой любви своей жизни в этом вопросе узнать не позаботилось. А всё потому что иметь любовь своей жизни, видите ли, страшно и стало важнее, чем должно было быть. – И поэтому ты решил меня мягко бросить, чтоб страшно не было? – поднимает бровь Миша. – Смешной ты. Илья стыдливо отводит глаза. – Ты злишься, да? – спрашивает. С полчаса назад Миша бы ему за это опять въебал. Сейчас только пихает в бок и чуть отстраняется, чтобы лечь с ним рядом на подушки. – И всё-таки ты меня вообще не слушаешь. – Просто ты говоришь, что злишься. А ведешь себя, будто нет. А сам-то. Нет, ну а сам-то, господи боже. – Я могу злиться и любить тебя одновременно, – объясняет Миша, доходчиво, как маленькому. – Я ж тоже. Ну. Чувствую к тебе больше, чем стоило бы. Шмыгнув носом, Илья кивает и долго-долго смотрит в потолок. Думает там о чём-то в своём больном мозгу. С равным успехом Мишу через минуту выпрут из номера и заблокируют или позовут в ближайшее посольство ставить штампы друг другу в паспорт. Впрочем, видимо, силы из Ильи он выебал качественно, потому что тот никуда не рыпается, только признаётся, дурацкими словами в Самых Важных Вещах: – Сейчас бы я к папе рассказывать не пошёл. Миша, прыснув со смеху, решает тоже отвести глаза в потолок, потому что выслушивать Илью и одновременно смотреть на его серьёзное лицо выше всяких его сил. Полюбил же дурака. Зато скучно никогда не будет. – Да. Сначала надо было бы тебя отмыть. И одеть, – шутит Миша и хихикает с щекотки, когда Илья пихает его в бок. – И вообще, непослушный ты ребёнок. Папа тебе что сказал? Береги меня. А ты… – Он мне чуть пизды не дал, когда узнал, – вздыхает Илья. – I mean… Что я тебе не отвечаю. Не переставая улыбаться, но уже совсем не смеясь, Миша перебирается на локти и заставляет Илью встретиться взглядами. – Серьёзно? – Да. Выбил сюда место. Вау. Миша, конечно, понимал, что илюхины родители, Роман в частности, относятся к нему хорошо, даже слишком, в редкие пересечения всегда обнимали при встрече и на прощание, иногда писали даже что-то ему лично, вроде пожеланий удачи или поздравлений, а на день рождения подарили ему Лего-Титаник за миллиард денег, то есть, явно уточнили у сына, что Мише понравится; и так же понимал, что изначально среди участников шоу Ильи не было, поэтому его так сегодня с утра и переебало при встрече, но свести воедино эти два факта у него бы никогда не получилось. Это что получается, надо Романа благодарить за то, что у Миши Шайдорова не разбилось его юношеское сердечко? Того самого, который грозился, что руки ему оторвёт, если он с его сыном сделает что-то похожее? К таким поворотам судьба Мишу не готовила. – Пиздец, – только и говорит он. – Даже condoms дал, представляешь? – Илья заходится смехом. Миша ему вторит, потому что, кажется, несмотря на низость шутки Роман о них двоих большего мнения, чем они заслуживают. Бедные местные уборщицы. Бедная психика бедного Скорнякова, который, перерыв илюхин рюкзак, там эти презервативы потом найдёт. И будет ведь думать, что не помирились, светлой души человек. – Переживает. За тебя даже больше, чем за меня. – Надо букет ему прислать будет. – Слышь! – Илья пихает его в бок так, что Миша чуть с кровати не валится. – Сначала мне. – Тебя я букетом только отпиздить могу. – Миша в отместку заваливается на Илью всем весом, но тот явно не считывает это, как месть, потому что довольно утыкается носом ему в макушку. – А говоришь любишь… Миша поворачивает к нему голову. И ведь говорит, да. И любит тоже. Этого невыносимого засранца, который будет всю жизнь выносить ему мозг, и Миша всю жизнь будет этого всё равно хотеть. – Очень, – шёпотом соглашается он так, будто признаётся в худшем из поражений. – И я тебя, – шепчет Илья в ответ, и почему-то Мише кажется, что ещё ни разу Илья не имел это в виду настолько, насколько сейчас. Он чуть-чуть приподнимает голову, и Илья понимает его сразу: наклоняется, неудобно вывернув шею, и целует подставленные губы, нежно, влажно, и так медленно. Плакать всё же решительно хочется, и Миша решительно заставляет себя этого не делать. – Дурью больше не майся. Хорошо? – просит он тихо, когда целоваться становится совсем тяжко для неудобной позы. – Какого взял – такого… – Илья. – Шлёпает он Малинина по руке, не давая кинуться фразой, кинутой им же часом ранее. – Шучу. Шутит, конечно. Может себе позволить. Потому что Миша ему тут этот час доказывал, что простил, всегда простит, и себя простить теперь тоже можно. И за проигрыши, и за победы над ним, и за всю ту хрень, которую он творит, потому что Миша ему с первой минуты знакомства выдал карт-бланш на хрень и все проблемы у них исключительно и только из-за того, что Илья потом сам ночами по своим проёбам загоняется. Ну проиграл один раз, ну наговорил с три короба. Миша ж там тоже был, всё понял, раньше даже, чем сам Илья, так чего теперь маяться. Потом же выиграл, а легче не стало – вот над этим пусть лучше подумает. – С победой тебя, кстати. Ты молодец, – говорит Миша, зная, что Илья его поздравительных сообщений не читал. – Я на секунду даже поверил, что ты начал думать. Не поверишь, как я напугался, что ты вдруг станешь адекватным. – Не бойся. До тридцатого ещё помучаешься. – А потом? На пенсию? – А потом я уйду в бобслей. А потом он уйдёт в бобслей, потому что туда берут любых бывших спортсменов и потому что и в двадцать пять ему будет проще скинуть себя в железной банке вниз по ледяной трубе на скоростях, близких к неадекватным, чем возвращаться домой к иногда злому Мише и на серьёзных щах с ним что-то планировать, зная, что навсегда, ведь такие, как Илья, в навсегда не верят. Ну, ничего. Миша будет ждать его у конца трассы, наверняка с букетом, и этим букетом его пиздить, пиздить, пиздить, метафорически, конечно, на пару с его же батей, пока мальчик не подрастёт. Может, Миша ему параллельно уйдёт в санный спорт. Или вообще в халф-пайп. И посмотрят ещё, кто за кем побегает. Главное ведь то, что медали будут в один шкаф вешать.