целая жизнь поперёк отельных кроватей

Я мечтаю с тобой молчать – ты и так меня понимаешь.

Я касаюсь легко плеча, я футболку твою снимаю,

я смотрю глубоко в глаза, я прощаюсь обычно первым,

ничего не могу сказать, только трачу бесстыдно нервы;

я пью кофе, как пьёшь его ты, думаю твоими словами,

поджигаю потом мосты, строю заново, вновь сжигаю;

заключённый в стальной узде, за тобой – полечу стремглав,

я целую тебя везде – это всё мой language of love.

Как угодно, только не вслух (я надеюсь, ты понимаешь –

я не просто тебе молчу, и не просто футболку снимаю).

Разреши мне побыть с тобой, и тогда я скажу, как умею:

я люблю тебя, мой родной, и хочу для тебя быть смелее.

Я дышу тобой. Просто так. Слышу в каждой паршивой песне.

Как последний, но твой, мудак я хочу просто быть. Вместе.

Ты на вкус – как зимой рассвет, и ты пахнешь моей свободой.

Я в Париже, в Литве, в Москве, и во все времена дня, года,

так хочу быть твоим. Идти – параллельно с тобой за руку,

обнимать, а в конце пути – целовать и любить друг друга.

Я хочу говорить о тебе. Я хочу говорить с тобой.

(Ты, прошу, меня только не бей) я родился лишь для того,

чтоб смотреть на тебя и млеть. Я умру, только дай пожить мне

в твоём сердце, в твоём челе, на губах, в полушариях, в жилах,

в звездопаде твоих веснушек, в той секунде, когда ты рядом.

Я умру, только ты послушай: я назвал их, блядь, звездопадом.

Я загадывал быть счастливым, на них глядя, когда ты плакал.

Я не мог просто так believe in being so incredibly lucky.

Я тебя не прошу о вечном. Вечность – это для тех, кто верит.

Мне платить-то за вечность нечем, только ритмом моих артерий,

учащённым и сбитым с толку. Я не знаю, что будет дальше,

я не знаю, зачем и сколько, я не знаю, как встать, упавши,

я не знаю, на что согласен, я не знаю, как сделать тише

мозг, который по жизни знает только рифмы на слово Миша.

Я бы проклял аэропорты, где ты снова меня покинешь,

проклял Землю и этот спорт, но я люблю их лишь по причине,

что всё это – мой путь к тебе, и я пройду его снова и снова.

Я отдал бы свои трофеи, свою гордость и каждое слово,

не озвученное из страха, лишь бы смог я любить тебя громко.

Посыпаю голову прахом: у меня по тебе, милый, ломка.

Я хочу говорить бесконечно и в любви тебе признаваться,

чтобы слышали все, сука, встречные, как нам было счастливо в двадцать

и как в семьдесят будет счастливо. Я хочу, чтобы все это знали.

Я на то, чтоб ты был моим миром, променял б Мировые медали.

Я хочу просыпаться с тобою, я хочу тебя видеть во снах, и

я хочу, так хочу. Я не болен. Я хочу, чтобы всё было с нами.

Не со мной, не с тобой, не друг с другом – я мечтаю делить всё на части,

быть твоим, ты – моим. Так по кругу. Быть твоим – моё высшее счастье.

Я так много хочу, не поверишь, но что дать мне в ответ – я не знаю.

Я люблю тебя сильно. Там двери.

Отпускаю.

Останься со мной.

Умоляю.

Илья знал, что любит Мишу Шайдорова, ещё раньше, чем он знал, что такое четверной прыжок. Илья влюбился в него, когда проходил у отеля и в окне первого этажа краешком глаза заметил его, сгорбившегося на кровати, в очках, собиравшего Лего-кошку на куске картонки. Следующим днём стояла важная произвольная, Илья нахаживал круги вокруг здания, чтобы скинуть напряжение, все вокруг судорожно пили воду и электролиты и прыгали на скакалках, а Миша Шайдоров спокойно, размеренно, будто не существовало мира вокруг, складывал цветные кирпичики один к другому, и Илья никогда так и не поймёт, что его зацепило: эта умиротворяющая картина на фоне общего безумства или тот факт, что Миша Шайдоров должен был взять эти Лего с собой. Вот он, чемодан на соревнования. Костюм, коньки и огромная коробка конструктора. Что-то в этом всполошило юное сердечко, ещё не знавшее даже, что можно любить что-то кроме льда, крабовых чипсов и мамы с папой. Они ещё ни разу не разговаривали. Даже не здоровались. Миша Шайдоров всегда и везде сидел с папой, пока его прикольный пузатенький и выглядящий очень добрым (Илья к своему стыду узнал, что это был, мать его, Олимпийский чемпион, чересчур поздно) тренер решал вопросики, Миша Шайдоров грыз ногти и смотрел на детишек вокруг, как будто они все приехали сюда лично отобрать его коньки. Илью уже его папа таскал везде за руку, пока вопросики решала мама, так что Илье оставалось лишь смотреть. Папа вечно говорил ему не щуриться, и Илья только тогда понимал, что пытался разглядеть цвет мишиных чехлов и надпись на его спине. На спине было написано Kazakhstan – Илья надеялся, что это не фамилия, потому что ему на каком-то очень глубоком душевном уровне не нравилась буква К. Илья знал, что любит Мишу Шайдорова, ещё раньше, чем узнал, что его зовут Миша Шайдоров. Во всех дурацких фильмах, которые, мама говорила, классика и учат жизни, люди постоянно так делали: сталкивались на улицах, встречались взглядами и корчили такие одухотворённые лица, что маленького Илью тянуло блевать. Наверное, мама пожалела бы, скажи он ей про Мишу Шайдорова – он из Казахстана (где это, мам?), он классный (мы ни разу не говорили), я люблю его (пожалуйста, давай купим ему те шоколадки, которые мне очень нравятся, я хочу, чтобы ему тоже понравились), – что показывала ему учащие жизни фильмы, потому что сын, дурак, научился. Любви с первого взгляда в четырнадцать, ага. Ждал объявления участников вслух перед выходом на лёд, чтобы узнать, как Мишу Шайдорова зовут, весь трясся и издёргал свой костюм так, что мама начала легонько бить его по рукам. Узнал – и расплылся в широченной улыбке. – Это по-русски! – сказал он маме, которая внимательно смотрела на лёд, будто пыталась сжечь всех его соперников. – По-казахски. – Папиного друга зовут Михаил, – упёрся Илья. – Он с ним говорит по-русски. Это по-русски! Мама тогда вздохнула и улыбнулась ему, а потом объяснила, где это – Казахстан, почему там говорят по-русски, и отчего мальчика по фамилии Шайдоров зовут Миша. Илья тогда концепциям распадов империй и принудительных переселений не особо внял, срастил, что это что-то вроде того, почему мама с папой катались за какую-то там ещё страну, а не Россию, и был доволен, потому что Миша Шайдоров говорил по-русски. Что-то в этом факте делало маленькому Илье так тепло на душе и так радостно, может, потому что с американскими и канадскими скейтерами он уже наговорился, а японский с корейским не знал. А тут – новый человечек, с которым можно подойти поболтать без перехода на жесты и кряхтение. На том местечковом юношеском первенстве Илья так и не подошёл к нему поболтать. Миша Шайдоров не вышел в произвольную и поехал домой раньше, чем Илья вообще понял, что случилось, самому Илье вскружило голову первое такое большое мировое соревнование, да ещё и место на нём в десятке, поэтому он очнулся, когда увидел, что Миша Шайдоров с папой Шайдоровым и прикольным пузатеньким тренером садились в такси с чемоданами у входа в отель. Миша Шайдоров не выглядел особо грустным. Ни когда уезжал, ни при объявлении низких оценок – он только кивнул тогда, Илья видел, пожал плечами и ушёл с катка. Илье, который планировал устроить вселенский крашаут прямо там, если он завалится хотя бы раз попой на лёд, было не понять такой реакции. Илья чуть не устроил вселенский крашаут, когда весь следующий год они не виделись. Илья-таки устроил вселенский крашаут у себя в номере, когда они встретились на юниорском Мире, он подошёл поздороваться, а Миша, оказалось, видел его впервые. – Привет, я Илья! – сказал тогда Илья, вырвавшись из рук отца, благо, что ему уже было пятнадцать и он мог выпендриваться, и подбежав к подросшему на несколько сантиметров Мише Шайдорову. Хотел он сказать совсем не это. Потом порадовался, что не начал разговор с “Привет, я Илья, я люблю тебя, я думал о тебе весь этот год, а о тебе даже не пишут в Википедии, исправь это, пожалуйста”. Об Илье тоже ещё не писали в Википедии. Но Илья хотя бы был в фейсбуке! А Мишу на всём бесконечном пространстве интернета не получалось найти, ну так и хорошо, что на всём пространстве Земли его найти было проще простого: что бы ни случилось, как бы ни повернулась планета, о чём бы ни писали новости, раз в год он точно-точно появится на льду рядом с Ильёй. Год, правда, для маленького ещё Ильи звучало, как астрономически неподъемное время, но уже тогда, стоило Мише Шайдорову поднять на него глаза и улыбнуться, он для себя решил, что это, всё-таки, гораздо меньше, чем вечность. Это, по сути, всего ничего. Это триста шестьдесят пять раз солнышко село и солнышко встало. У Ильи тогда появилось своё, личное, солнышко, и пусть ни Илья, ни солнышко, об этом ещё не знали, просыпаться по утрам потом было в сто крат легче. У тебя ночь – а там на другом краю Земли не спит твоё солнышко. Бесконечный цикл дня, всегда тепло и светит, и только радоваться хочется. – Я Миша, – кивнул ему Миша Шайдоров. – Я знаю, – сказал ему Илья. Миша Шайдоров почти виновато поозирался по сторонам, будто искал огромный знак-стрелочку, указывающий на него, и чтоб там было имя написано, а потом опустил взгляд на грудь и со смехом поднял покоцаный бейдж. – А. А я-то думал. Илью тогда обидело, что Миша Шайдоров его не вспомнил, но он рассудил, здраво, для пятнадцатилетки: да кто он такой, чтобы сам Миша Шайдоров его помнил. Так что он тряхнул головой, предложил вечером после тренировки отпроситься у пап и пойти в чилл-зону смотреть киношку на его новом подаренном ноутбуке, получил согласие и утопал обратно к папе подбирать вещи из чемодана, который он уронил в порыве поздороваться и при этом забыл закрыть. Потом он никогда не расскажет Мише Шайдорову, в тот вечер, наконец, ставшему просто Мишей, что любил его ещё до знакомства. Просто потому что зачем. Так просто случилось, что Илья Малинин – дурак и сам об этом знает. Всю жизнь он знал только спорт, как действовать на нервы родителям и фильмы про любовь с первого взгляда. Так что же удивительного, что он, не обделённый упрямостью, а прямо скажем, и откровенно, невыносимо бескомпромиссный, вырос в человека, ставшего самым лучшим в мире в каждой из этих вещей? Да и Мишу было просто любить. Даже молча. Даже если вы просто друзья. Миша рос, и внешне, и умом, и в спорте, с невообразимой скоростью, и потому всегда удивлял. Миша был красивый, даже в пятнадцать, и глаза у него были такие глубокие. Миша смешно шутил и при этом относился к нужным вещам очень серьёзно. Миша поднимал упавшие у людей куртки, занимал места в кафетериях, внимательно слушал, какую бы пургу ему ни несли, а на просьбы отписаться, как доедет до дома, всегда отвечал, будь то через полчаса или три дня перелётов с задержками. Это и его многие другие черты, от привычки шмыгать носом до лезущих в глаза волос, от стиля в одежде до любви к острой еде, Илья собирал, как конструктор, в своей голове. Весь Миша – по кусочкам, у Ильи внутри, в сердечке и мозгах, с каждой новой встречей всё более оформленный и понятный, всё более важный. Сейчас Илья знает, что тогда, в четырнадцать, он себе это выдумал. Наслушался фигни и решил, что подростковый гормональный всплеск – это великое чувство, с которым он проживёт до самой смерти в глубокой старости. Ведь сейчас он уже в курсе, что не бывает ничего вечного, что любовь – это выброс эндорфинов, а где-то до девятнадцати (а точнее – до момента, пока тебе твой нынешний возраст минус два) люди тупые и ничего не смыслят в жизни, и вообще, любви с первого взгляда не бывает, это миф, сказка для самых маленьких и доверчивых, любовь надо добиваться и вот так по кирпичикам строить, через боль и слёзы, как и всё, блин, в этой жизни; но так вышло ведь, что Мишу Шайдорова он до сих пор любит. Иногда – всё той же светлой, детской любовью, когда хочется таскать ему шоколадки и сердце трепет от одного вида на его старательные попытки что-то подписать, ткнувшись носом практически в стол. Это рациональным не объясняется и в университетах не проходится, но Илью парит не особо. И ладно. Влюбился где-то по дороге от кубка Санта Клауса до сегодняшнего дня по-настоящему – окей, бывает, повезло ему. Может, это случилось там же, на первом юношеском ЧМ, когда они поздоровались. Может, тем же вечером, когда джетлагнутый Миша засопел, вытянувшись на пуфике. Может, в любой из дней после. Какая к чёрту теперь разница? Ведь Миша хороший, Мишу любят илюхины родители, Миша любит его в ответ. Зачем-то. До сих пор. Окей, бывает, повезло ему совсем охереть как сильно. Илья рос примерно так же быстро в сантиметрах и количестве оборотов в прыжках, но явно не умом, потому что объяснить, почему он не позвал Мишу встречаться, а лучше жить вместе, а лучше играть свадьбу и делать детей в тот же вечер, он не может. Почему потом ещё сам пытался строить отношения, несерьёзные, конечно, ведь сердце было отдано безвозвратно ещё в четырнадцать, – тоже. Тем более, зачем ходил и спал с рандомными девочками, иногда – мальчиками, объясняя себе это тем, что Миша – друг, а ещё Миша самое прекрасное на свете существо, и к такому прекрасному существу лезть со своими загонами и своей детской наивной любовью очень глупо и карается высмеиванием. Илья ведь, вообще-то, принял свою судьбу сразу и без лишних моральных дилемм, ещё когда стоял там, под окнами отеля, смотрел, как Миша Лего собирает. А потом, наверное, просто жил, как жил бы без такого открытия, зная, как факт, самый обычный, будто из учебника: солнце встаёт, вода мокрая, Илья Малинин любит Мишу Шайдорова. Было и было. Что теперь – вешаться? Забывать обо всём и плакать ночью в подушку, ведь Миша на другом краю планеты? Да нет. Сердце продолжает биться, а в сердце – Миша, и это нормально. У Ильи вот так мама с папой жили, он видел. И всё у них было хорошо. И у него будет, потому что у него есть Миша, пусть и всего лишь на день раз в три месяца, ведь рай на полчаса – больше, чем ад, где Миши не было бы вообще. Это, конечно, Илья сначала так думал. Пока Миша не завёл себе первую девушку. Он её потом себе развёл через две недели, но на нежной психике Ильи Малинина это оставило неизгладимое впечатление. Это был, кажется, две тысячи двадцатый, они потом два года почти не виделись, да и между двумя этими событиями не виделись тоже, Илья вообще узнал обо всём из фотки в Инсте и неотвеченного сообщения “прикинь, я нравлюсь Дане, помнишь Дану?”, а потом и “она меня бросила. я серьёзно молчаливый?”, но воображение уже нарисовало Илье, как он, в духе чувака из того странного британского фильма с фейково трахающим свою подружку Ватсоном, томным взглядом провожает Мишу под венец, и ему так не понравилось, что он потом правда плакал в подушку. И ведь не был Миша молчаливым! Миша болтал без умолку, если что зацепит, но только изредка, но это ведь было и не главное, Мише можно было просто молчать и с ним рядом будет хорошо, так что Дана – дура, потерявшая золото, но Илья ей за такое благодарен. Так вот. Твой возраст минус два. В шестнадцать Илья понял, что в четырнадцать был идиотом. В семнадцать – что он вообще новый, взрослый человек, и плакать в подушку нормально, и писать своему лучшему другу посреди ночи – тоже, и любить этого лучшего друга – тем более. В семнадцать Илья решил, что больше не хочет молча смотреть фильмы или друг на друга с разных концов корта, а потом изредка списываться и следить, как Миша в четвёртый раз пытается построить первые нормальные отношения с нормальными девушками через линзу сторис чужих друзей и их друзей, куда Илья захаживал долгим и мучительным скроллингом всех немногочисленных мишиных подписок по ночам. В семнадцать он подошёл на тренировке перед короткой к Мише, собрался с духом и, кажется, почти опиздюлился, потому что выяснилось, что его языком любви и флирта был откровенный рейджбейт. Миша, правда, понял его. Не сразу, но понял. И потом реально пришёл к Илье в номер с мультитулом, и реально подкрутил винт на стуле, и реально остался пить чай с его папой. Охуеть. С тех пор они никогда не проводили время в чилл-зонах. С тех пор Илья даже предпринимал какие-никакие попытки убираться у себя в номере, но быстро уяснил, что затея пропащая, и они почти всегда тусили у Миши. Много молчали. Много разговаривали. Миша не затыкался про Казахстан. Настолько, что Илья задался целью реально там побывать: посмотреть на горы, попить кумыс, покататься на лошадках (и нет, не есть их, ну, ладно, может, один кусочек, ради приличия). Поцеловать Мишу у Миши дома – но это так, это заметки на полях, товарищ стенографист, вычеркните из протокола. Первому из всех людей на планете Илья рассказал именно Мише о том, что попробовал алкоголь (глоток пива у себя в комнате перед тусовкой, на которую позвал Дюха, потому что ко всему нужно быть готовым, но к тому, что ему настолько не понравится, Илья готов не был, поэтому на тусовку не пошёл, позвал Мишу облагораживать ферму в Майнкрафте и уснул на три часа позже положенного), что мечтает узнать, как это – быть под кайфом, но так, чтоб ничего в себя не должного не пихать (сугубо из любопытства, сравнить, так ли это хорошо, как сонный смех Миши в трубке), и что до смерти боится стать разочарованием. И вида крови. Ещё высоты, но это так, в довесок. В общем, до усрачки страшился шлёпнуться в кровь об лёд, и чтоб потом оказалось, что на лёд больше нельзя никогда. Мама бы плакала. Папа бы делал вид, что ему всё равно, ведь сын не убился. Мир бы ахнул и переключился на следующего такого же подающего надежды, как он, и всё так же не было бы о нём статьи в Википедии, если только не назовут его именем что-то вроде Закона Мёрфи, но Малинина: если что-то сильно хочешь – оно обязательно будет, но не у тебя. Потом Илья зачем-то спросил у Миши тоже, чего боялся он. Больше всего на свете Миша боялся того, что сообщение маме из падающего самолёта не дойдёт. Почему-то такой ответ выбил из колеи: Илья ожидал чего-то простого, вроде страха пауков, или воды, да даже просто летать на самолётах. А Миша оказался тем, чья бескрайняя любовь к близким людям манифестировалась даже в его глубинных фобиях – летали они часто, и нормально было бы опасаться повышенной вероятности грохнуться с неба в океан, но Миша вместо себя, вместо незакрытых гештальтов и рано оборвавшейся жизни, вместо каких-то несбывшихся мечт и недозавоёванных титулов, боялся, что его родители, которые и без того прекрасно знали, как сильно он их любит, не узнают, что он в последний миг своей жизни любить их не перестал и думал только об этом. Удивительный человек. Илья тогда остервенело захотел, чтобы и его однажды полюбили так же. Во всём мире, оказалось, так любить умел ровно один человек, и человеком этим был Мишка Шайдоров, с которым Илья таскал крекеры из отельных столовых и делил лёд изредка да собственное сердце в тишине украдкой озвученных тёмными ночами мыслей. Вот тебе и безвыходная ситуация: твой главный подростковый краш перерастает в мучительную, всепоглощающую, взрослую такую любовь, а вы с этим крашем друзья не разлей вода и на тебя его величайшая способность любить и заботиться тоже в чём-то да распространяется, но ты хочешь несоизмеримо большего, того, что даже стыдно попросить. Миша ведь тоже дружил не так, как остальные. Эмбер была Илье, как старшая сестра, всё понимала раньше, чем он, и давала пиздюлей, когда он заслуживал, но чаще выслушивала все его загоны. С Джуном было классно на шоу и стартах, было прикольно открывать всё новые способы изъясняться о самых неожиданных вещах через барьер общего недостатка словарного запаса на чужом для обоих языке, пусть Илья и говорил на нём с самого детства, было тепло и по-доброму так, как в сериалах всяких, как Барни с Тедом или Джо с Чендлером – с такими друзьями, как Джун, можно пойти грабить банк или кататься на байках, и он поддержит любую твою авантюру, и с ним будет весело. А Миша бы отговорил его от ограбления или протянул шлем и настоял покататься по пустой дороге ровно в рамках скоростного ограничения, и это бы не выбесило, потому что взамен он предложил бы разогнать граничащий с фантастикой способ абсолютно легального обогащения, на который только способен подростковый мозг двух спортсменов, знающих только и исключительно фигурное катание и с тысячу фильмов, которые были просмотрены в бесконечные перелёты, и банально, но убедительно, объяснил, почему в Казахстане байкеров называли фаршем, возможно, с неприятными анатомическими подробностями. У Миши был необычайно странный мозг – он не был гением, нет, но знал столько разной фигни, что с ним никогда не было скучно просто говорить. Рассказывал, как бросали в реку и потом оттуда доставали Римского Папу, какие песни написал Noize MC другим людям (и кто такой Noize MC, специально для несведущих), почему Казахстан – столица мира (вот ты, Илья, любишь яблоки? Казахстан изобрёл). Он всегда пускал Илью посидеть рядом с собой, хотя иногда казалось, будто он ненавидел человечество и хотел, чтобы его не трогали, и даже делился с ним своим Лего, который они собирали теперь вместе. Илья закономерно уставал сидеть на одном месте через полчаса, и Миша никак не реагировал, когда тот вскакивал и начинал открывать все двери шкафов и все ящики тумбочек, не зная, куда себя деть, и даже когда уваливался на кровать в своих джинсах, и когда врубал на телевизоре местные каналы тоже. Миша… Миша позволял Илье быть собой, целиком и полностью, и это ощущалось, как глоток свежего воздуха. Позволял тупить, забывая слова на всех языках мира, позволял громко, как баклан, смеяться, позволял появляться и исчезать, когда Илье того было нужно, позволял себя тискать и хватать за ближайшие к Илье конечности и другие места, позволял включать дурацкие боевики, позволял слушать откровенно хуёвую музыку у себя в номере, позволял на себя смотреть не так, как друзья смотрят, и казалось, того не замечал вовсе. Илья, наверное, и любил его – за его собственную настоящесть и за то, как это давало свободу быть настоящим в ответ. Когда Миша травмировался и год не появлялся ни на каких соревнованиях, Илью знатно покорёжило, но этот невозможный, великодушный, будто Богом созданный в извинение за грехи человечества, мальчик, валяясь в больнице и потом дома, записывал Илье смешные видосики с обзором на завтраки, присылал апдейты по выздоровлению и свято обещал не заканчивать со спортом, потому что Илья сходил с ума и бесконечно об этом спрашивал. Другими словами, вместо душевного спокойствия, необходимого для выздоровления, успокаивал слетевшего с катушек соперника на другом краю земли. Соперник тогда узнал, сколько стоят билеты в Алматы, но закрыл тут же вкладку и обещал себе никогда такие порывы не вспоминать, и вы забудьте. Когда Илья не мог уснуть перед соревнованиями, он приходил к Мише в номер, где они или собирали его этот Лего, или смотрели рилсы, сравнивая ленты друг друга, или просто разговаривали ни о чём. Илья чувствовал себя полнейшим мудаком и плохим другом, потому что всегда очень быстро засыпал. Через пару лет, когда они уже встречались, до него допёрло, что его тело, или его мозг, или что там отвечает за рефлексы, успокаивалось и чувствовало себя в безопасности, когда рядом был Миша. Мише не обязательно даже надо было что-то делать: он мог ровно так же спать на соседней кровати, мог читать книжку, мог просто молчать. В общем и целом, да, Миша дружил с ним иначе. Миша даже пил чай с его папой, иногда вдвоём, пока Илья где-то шароёбился. И если любой другой адекватный человек или попытался бы угомонить свои гормоны, или потихоньку дистанцировался, чтобы не делать себе больно, Илья утопал в своей влюблённости и в этой дружбе годами, всё глубже и глубже, методично и полностью добровольно. Впрочем, Илья никогда и не претендовал на адекватность. Ему иногда даже мерещилось, что Миша его тоже любит. В плане, не по-дружески. В плане, вот совсем серьёзно. В плане, в ответ. Миша ведь позволял ему обниматься так, как друзья не обнимаются. Миша сам писал ему бесконечные сообщения и иногда звонил. Миша улыбался ему какой-то своей особенной улыбкой, и может, Илья себе выдумывал, но ему казалось, что никому другому Миша так не улыбался – даже не особо широко, будто невольно, как если бы тело само так реагировало на присутствие другого человека. Миша изредка спал с ним в одной узкой кровати вообще без пререканий по этому поводу, ставил реакции-сердечки на сообщения и привозил сувениры из Казахстана. И да, на Илью накатывало после таких мыслей, казалось, что он бессовестно пользуется добрым и светлым человеком, но Миша не выглядел использованным. Миша, когда был рядом с ним, выглядел так, будто никогда не хотел бы быть где-то ещё. Поэтому лет в восемнадцать, когда совсем стало невмоготу, Илья принял решение идти в атаку. Идти в атаку в этом случае означало вести себя, как павлин в брачный период, и любому другому человеку стало бы стыдно, но Илья Малинин был Ильёй Малининым, поэтому даже выкладка откровенно вызывающих сторис в близких друзей, где был только Миша, не знавший, что он там был один, Илью Малинина не смущала. Ну и что такого в фотках из зала или селфи в зеркало с зубной щёткой во рту и отсутствующей футболкой, правда? Гет реди виз ми или что там за хэштеги он ставил. Мишу ничего из этого, на вид, не парило. Он ставил реакции-огонёчки, уточнял, где купить такие шорты или почему у Ильи собственная фотка в рамочке висит в ванной над дверью, или вообще неделями не заходил в Инсту. Это длилось год. Год Илья делал намёки, тёрся всё ближе всё чаще, написывал в личку и не давал о себе забыть, а Миша только улыбался и, казалось, вообще не замечал, что что-то поменялось. Собственно, вероятно, именно поэтому Илья в момент слабости и адреналинового пика просто сказал напрямую. Взял – и сказал, просто потому что терпеть было бы невыносимо, а как-то скрывать весь sheer scope уже пятый год зиждившейся в нём любви казалось нечестным. В любой другой день, что уж говорить, вытерпел бы, но Миша был такой дурашливый и тупящий, такой красивый, такой Миша, что у Ильи не осталось шансов. Это простое, человеческое I love you звучало, как будто он сам себе выносил приговор, но Илья был дурак, поэтому говорил это с радостью. Какое же всё-таки счастье, да, что его угораздило влюбиться в человека, которого такие заявления нисколечки не смущают. Илье просто нужно было. Ну, говорить ему это, без конца и без края, чтоб не забыл, чтоб всегда помнил. Потому что если забудет – он ведь уйдёт, зачем ему Илья, если не за этим, потому что за этим Илья нужен и льду, и родителям, что любит, и иначе не бывает. Он ведь не вечно будет чемпионом, не вечно будет красивым, не вечно вообще всё на свете, и, может, хотя бы это, такая глупость, как необходимость Илье Малинину, сделает и его катание, и его самого в чём-то ценным, чтобы остаться. Вот он любит – и ради этого, пожалуйста, не уходите. Спасибо. В первый раз в жизни Илья понял, что это хуйня какая-то, когда Миша признался ему в любви сам. На душе заскребли не кошки, но, сука, экскаваторы, и в голове зазвенела сирена: Миша что, думал, что Илья сбежит? Миша пытался его удержать? Зачем – Илья бы в жизни никуда не делся, если его не попросят. А Миша ему говорил тоже, без конца и без края, всё чаще, и с каждым разом Илью всё больше пугало, что после этого последует “но”. “Но” не следовало, жизнь продолжалась, а Илья всё так и не записывался к психотерапевту, потому что рассудил, что всё у него ок и такие вещи проходят с возрастом. Это, типа, подростковое, ищет он себе место в жизни или что-то вроде, в двадцать пять перестанет видеть в себе врага. Нормально. Мама так говорит, по крайней мере. В конце-то концов, выигрывать он продолжал, а значит, лечить в голове ничего не надо – больные медали не завоёвывают. Тот факт, что мама с ним перестала ездить на соревнования, Илья списал на её немолодеющее сердце, не способное выдержать его shenanigans, а не на собственную ускоренно едущую крышу, за чем, вероятно, тяжко было наблюдать более умным людям. Но стоило, вообще-то, просто вспомнить день, когда они с Мишей встретились впервые в новом статусе, и крыша у Ильи поехала на совершенно сверхзвуковых скоростях. На их первый раз Илья потащил Мишу в душ. Не от дикого фетишизма или желания попробовать что-то новое (хотя, честно говоря, опыта такого в его жизни и правда не было), а потому, что был наблюдателен и заметил за Мишей то, чего он сам, наверное, и не замечал. От Ильи не скрылось, как Миша каждое утро подтягивал простыню к уголкам матраса, чтобы не было складок, как чистил зубы после каждого приёма пищи даже до брекетов, как он везде ходил с санитайзером на брелке и как создавал контролируемый хаос своими умывалками и каким-то особенным мылом в ванных всех возможных отелей. Как Миша незамысловато потирал руку об джинсы после рукопожатий или открытия дверей за ручку, а если можно было открыть без ручки – толкал локтём; как Миша никогда не держался за перила или поручни эскалаторов, а в автобусах и вагонах Илья сам подставлял ему плечо, чтоб тот не свалился ненароком на неловкой остановке; как Миша умело, едва ли осознанно, для многих незаметно, просто по привычке и из своих внутренних побуждений, наводил вокруг себя чистоту и порядок. Илья тогда рассудил, что трогать чужие гениталии, сколько б ни убеждали, что тщательно всё отмыли, Мише было бы неприятно в большей степени, чем Илье бы того для их первого опыта хотелось, так что он всё спланировал. Устелил на дно душа коврик, чтоб не поскользнуться и не разбить свою бедную голову о край раковины, проверил, чтоб вода горячая шла долго, и поменялся с папой номерами. У папы душ был пошире. В итоге он минут пятнадцать стоически терпел вотербординг, но этого того стоило, потому что Миша так забавно и так пленительно похныкивал, привалившись к стеночке, что зубы сводило от возбуждения. Лицу было жарко, рукам холодно, хрен разглядишь там, какого красивого парня себе выцепил, да ещё и целоваться не прикольно, и всё равно Илья пошёл бы на это тысячу раз, если бы Миша так захотел. Потом, правда, Илья несмело попросил в следующий раз попробовать где-то, где не будет воды, заливающей глаза, чисто и исключительно чтобы на Мишу, такого красивого, получше был вид; такой красивый Миша расхохотался и сказал, что Илья дурак и с начала так и надо было. В ту же ночь Илья и попробовал на кровати, и ему понравилось больше, и они оба смеялись тихонько, зажимая друг другу рты руками, и для Ильи стало откровением, что секс не обязан этим самым откровением быть. Можно просто порадоваться, делая друг другу хорошо, поваляться на подушках и половину процесса только бездумно целоваться, вырисовывая созвездия между мишиных родинок кончиком пальца и восполняя недостачу поцелуев после попытки в душе. Ему было хорошо. Очень, очень хорошо. И всё равно, хотелось Мишу до безумия и этих чёртовых божественных откровений. Ещё за полтора года активной половой жизни Илья понял, что Мише, кажется, не было дела до секса вообще. То есть, нет, конечно, Миша кайфовал, Мише нравилось растекаться по простыням и также вызывать неконтролируемый экстаз у него самого, но в их отношениях секс на первое место в голове Миши не вставал и к первому месту был даже не близок. Миша помнил их свидания, разговорчики, вплоть до слов, первую формальную встречу с его родителями, первые “я тебя люблю”, возможно даже, что и каждое из них, а секс был отличным, приятнейшим, но всё же всторостепенным дополнением к и без того законченной картине. Если Мише просто нравилось делать Илье хорошо, сам Илья сходил от этого с ума. Он находил всё новые классные штуки, чтобы довести Мишу до состояния, когда не помнишь собственное имя: риммил его пару раз, он был нежен до изнеможения, он пробовал сам седлать его член в той же манере, без переборов, он надевал чулки однажды и даже привязывал мишины руки к изголовью кровати. Приходилось не единожды даже себя останавливать, чтобы у Миши мозг через член не вытек – а Илья добивался примерно этого, он хотел, чтобы Миша никогда больше, нигде и ни с кем, не получил подобных ощущений. Ему нравилось править балом, ему нравилось даже будучи на четвереньках самому насаживаться, ему нравилось смотреть, как теряет себя в нём Миша. Ему нравился сам Миша, его подтянутое, спортивное тело, его длиннющие ноги и, на собственное удивление, очерченные жилы на руках и пальцах, влечение к чему Илья за собой раньше не замечал, и родинки нравились, и то, как и без того тёмные карие глаза казались глубоко чёрными, бесконечными, и как Миша на него смотрел, позволяя делать с собой вообще всё, что Илье заблагорассудится. Один раз Илье заблагорассудилось пару часов выцеловывать его всего, от макушки до пят, потом взять в рот, а потом взять Мишу – медленно, неукротимо нежно, дождавшись, когда он уже будет метаться по простыням и просить пощады, потому что Илья знал, что гладить, а что кусать, и пока Миша выстанывал его имя, будто забыл все остальные слова, будто мечтал, чтобы его язык так и застыл в форме его имени и никогда остальные слова говорить не мог больше, Илья шептал ему на ухо всякий бред. Рассказывал, как они оба выиграют Олимпиаду, он не знал, каким образом, может, в разные годы, как возьмёт его точно так же, но уже с золотом на шее, на итальянских простынях, как возьмёт мишину фамилию, как они поплавают в Атлантическом океане с рыбками, как покатаются на горных лыжах, наконец-то, как будут гулять, держась за руки, ничего-ничего не боясь, и как они сбегут от всего мира к Мише в горы Казахстана, где никто не будет их знать, где будут только они и лёд, где ни одна живая душа не сможет помешать Илье его любить. А потом, посреди какой-то совсем уже рождённой предоргазменным бредом фразы про домашних коз, Миша вдруг всхлипнул и прошептал в подушку, тихо-тихо, будто боясь, не Ильи, потому что там нечего было бояться, но собственной реакции, их заранее обговоренное стоп-слово. Илья даже опешил сначала. Его разом выдернуло из полуобморочного состояния, близкого к нирване, так, словно на бошку надели кастрюлю и хорошенько шибанули по ней половником – а Миша только слово сказал. Они ведь его придумывали так, скорее по приколу, для игр с верёвками и прочей лабудой, на край – если однажды заходят попробовать жёсткий секс; а тут Миша лежал, залюбленный, такой же, как и всегда, только жмурился, будто лишь бы Илья не видел его испуганных глаз, но Илья и так видел собравшиеся в уголках слёзы – и умолял его перестать. Илья перестал. Сразу. Его просить дважды не надо было. – Всё хорошо? – спросил он, тут же из Миши вышел и сел на свои пятки. Даже руки убрал. Смотрел только, ловя себя на мысли, что считает, как часто вздымается мишина спина, и с каждой секундой, что Миша молчал и пытался отдышаться, рвано, еле-еле, очевидно на грани истерики, погружался в такую панику, которая исчислялась степенями мата, проговоренными в трубку диспетчеру местной службы спасения. – Миш? Миш, я что-то?.. – Нет. Нет, всё в порядке, – резко собравшись, выдохнул тот, повернулся на спину и посмотрел в потолок задрипанного номера совсем не столичного французского отеля. Потом на плюшевую панду рядом с собой. Потом на Илью. Илья увидел его глаза и не было там никакого испуга. Там плескалась чистейшая, первородная боль, такая, что он подспудно захотел спросить, не порвал ли Мише что-нибудь, а лучше – и правда набрать службу спасения, мало ли что. – Миш?.. – прошептал Илья севшим голосом. – Ты можешь, ну, дальше просто делать это молча? Пожалуйста, – попросил Миша так стыдливо, что покраснел сильнее, чем когда Илья его целовал. Миша так красиво краснел, когда Илья его целовал. Сейчас хотелось покрасить его белой краской всего, чтоб этого не видеть. – Ты хочешь продолжить?! – удивился Илья. Нет, не то слово. Илья знатно охуел, вот то слово. – Ну да. Ты ещё не кончил, – пожал плечами Миша, и что-то в этой формулировке уже тогда резануло Илье слух, но его в моменте смущало гораздо большее, чтобы сосредоточиться на чём-то другом. – Миш, точно всё нормально? – Да бля, да. Доеби меня просто. Мне понравилось. Только придумай что-нибудь, у меня нога затекла, – нетерпеливо потянул его за руку на себя Миша, как если бы сам себе что-то доказывал, например, блядь, что его илюхины попытки в дейдриминг на фоне долгого, умопомрачительного секса, не довели вместо оргазма до агонии. Илью тогда от побега в ближайшую психушку за санитарами спасло только то, что Миша ему не пиздел – ему понравилось. Илья ведь знал, когда Миша пиздит, а тут его суровый казахско-пацанский флирт был вполне честным, даже обезоруживающим, так что Илья поддался: лёг на него обратно, вернулся к тянущимся, медленным толчкам, и заткнул себя об мишин же рот, целуя, чтоб не сморозить что-то такое, что Миша от него окончательно сбежит, да и целовал так, пока Миша не кончил. Потом болели губы, потому что Миша кусался, а на кусательном аппарате Миши уже давно стояло дополнительное металлическое обмундирование, про которое этот котакбас постоянно забывал. Вернувшись после душа, Илья застал котакбаса скорее котом, даже, пожалуй, котёнком: он сидел на краю кровати, мял в пальцах плюшевую панду и пялился в окно каким-то совсем киношным thousand-yard stare, пытаясь не выглядеть слишком грустным для того, кого только что трахал его бойфренд. Миша ведь даже не дёрнулся, когда Илья зашёл – так и смотрел в никуда, о чём-то, очевидно, думая, и не дёргался, пока Илья не сел рядом и не взял его за руку. Выбирая между ласковым, аккуратным напоминанием, что они друг другу обещали, когда слово придумывали, после его использования всё обсудить, и отрезвляющей тряской за плечи, пожалуй, с ором в лицо, Илья выбрал третье: – Это чё такое было? – спросил он, всё ещё ласково, но как можно дальше от того тона, который Мишу довёл. – Всё нормально, – поспешил убедить его Миша, и, знаете, что-то как-то нихуя у него не получилось. Миша это сразу понял, потому что вздохнул, поморщился и опустил голову. – Илья. Всё правда нормально. – Ну, раз у тебя всё нормально, объясни мне тогда, пожалуйста, потому что у меня – нет. Я себя kinda насильником чувствую, чтоб ты понимал. Миша закатил глаза. – Суть стоп-слова в том, что… – Да блядь, Миш, я знаю. Не уходи от темы. От темы Миша не ушёл, потому что вообще замолчал. Глаза были сухие, но лицо, которое он усиленно прятал за шторкой собственной чёлки, выглядело один-в-один, как если бы он через секунду заплакал. Здрасьте, приехали. – Миш. Медвежонок, – Илья поддразнил, и то, что Миша на бесящее его прозвище даже не моргнул, пугало больше остального. – Я тебя обидел чем-то? Передавил что?.. – вспомнил, что Миша просил его помолчать. – Что я не так сказал? – Да ничего. Всё так, – Миша пожал плечами и, будто решившись на что-то, отвернулся. Его голос звучал, будто совсем не его – такой непривычно тихий, слабый, вовсе без той задоринки, которая в нём всегда была. – Просто, ну. Так никогда не будет. – Миш… – Илья аж осип, потому что последнее, чего он ожидал – это что Мишу так ранит гипотетическая невозможность влюблённых бредней, что Илья ему задвигал. Это ведь не так сложно – вырваться на две недели на побережье океана или в горы, да, но Илья всё-таки понимал, не дебил, что соль не в рыбках и не в домашних козах. Даже не в прогулках за ручку, хотя невозможность просто, блин, сцепиться мизинчиками, конечно, тоже омрачала свидания. Его ведь тоже доводило постоянное слежение за окружением, чтоб никто не видел, чтоб никто не знал, бесило, что все вокруг считали, будто Миша – просто очередной его знакомый, хотя Илья ноги ему целовал (пару раз – буквально), ему хотелось поговорить хоть с кем-то о том, как много Миша для него значил, и никогда больше не испытывать той невыразимой грусти, что накатывала, когда они разъезжались после стартов. Это всё понятно. Но, всё-таки, Илья ещё ни разу не ловил по этому поводу истерик, хотя, будем честны, и Миша ему не обещал взять его фамилию. В этом Илья тоже не видел проблемы, ну правда. Ещё с десяток лет покатаются, при должной сноровке и отсутствии долгоиграющих травм, потом про них забудут – и можно будет жить счастливо. Тогда, может, и в Казахстане даже получится. Хрен знает. Илью ведь реально что-то цепляло в идее стать Шайдоровым, не на уровне какого-то владения или прочей херни, а просто Миша будет счастлив и по жизни так забавно произносит звук Ш. Он, если б становился кем-то, то только чтоб именно Миша забавно произносил его новую фамилию. И тогда Илья не до конца понял, почему это никогда не будет. Всё может быть в жизни. Жизнь вообще штука долгая, и он планировал Мише годам к семидесяти поднадоесть. – Ну хочешь, я реально куплю тебе козу? – спросил он, чуть толкая Мишу своим плечом. Миша рассмеялся. Миша всегда смеялся и пожимал плечами, когда ему было больно. Отвечал, как мог, короткими предложениями и с какой-то совершенно казахской долей сарказма, делал вид, что ему вообще нормально, и жил дальше. “Ну, да, сто пятьдесят. В следующий раз будет сто семьдесят,” – и потом так же реагировал и на сто сорок. “Нет, пап. Не один. Да, с ним. Время видел. Да, дурак. Фильм смотрим. Да, тупорылый. Да, не встану утром и всё провалю. Да, зря ты всё в меня вложил. Я тебе так всегда говорил,” – и откладывал телефон, смаргивал наваждение и отшучивался, что папа Шайдоров всё ещё считает его семилеткой. “Доеби меня просто,” – правда, какого чёрта, если так подумать. Короткие фразы и взгляд вникуда – Илья теперь знает. А тогда не знал. Тогда он не знал и того, что у Миши есть два вида плохих слёз и один хороший. У Миши слёзы вообще – базовая реакция организма на эмоциональный всплеск. Хороший – это когда у него всё получается, когда оценки ставят высокие, когда илюхина мама скидывает поздравления с Новым годом, обязательно с глупым видосом, где её сын вертит сестру на руках вверх тормашками, и тогда Миша ревёт белугой, но улыбается. Есть плохой – когда он злится, или от усталости, нервный такой плач, тихий, когда он просто замыкается в себе и молча ненавидит всё вокруг и в первую очередь себя, за реакцию и за то, что ничего не может. Тогда надо сесть рядышком и просто побыть, Илья понял, потому что Мише вообще всегда надо было с кем-то эмоциями делиться и в кого-то плакать, и жалко Илье было сжатые в кулак руки бедного Вани Ригини в кисс-энд-краях, а ещё жальче – пережамканных плюшевых панд, служивших Мише платочком, антистрессом и точкой заземления в моменты, когда в башке творилось что-то страшное. А есть ещё грустные слёзы. Их Илья никогда не видел, но подозревал, потому что Миша иногда звонил ему ночами по местному алматинскому времени и звучал так, будто сожрал наждачку. Илья его развлекал, как мог, а Миша молчал и слушал, и они никогда об этом не говорили – что Миша ревел в подушку и не мог уснуть, а Илья прекрасно знал об этом. И что делать-то с этим? Илья, блин, знал цену билетов в Казахстан. Уже давно. Дорого и долго, и папа не отпустит. Но когда они виделись, всё было ок. Миша толкал его сначала в номер, потом – в дверь, долго-долго целовал, а затем отдавался, весь, целиком и полностью, как конькам и льду. Илья благодарно брал, а утром они шли на тренировку и притворялись, что ничего такого нет, и Илья никогда не называл его в интервью своим лучшим другом, а Миша усиленно делал вид, что в другом краю катка нет ничего и никого интереснее, чем шнурки на ботинках. А после – опять. Миша отдавался, Илья брал, и всё было хорошо, будто и не звучало в тишине сентябрьской ночи ни стоп-слова, ни тихих признаний, что настоящие мечты у них никогда не сумеют сбыться. Поэтому, наверное, когда всё перевернулось с ног на голову, Илье не хотелось больше ни править, ни контролировать. Поэтому, наверное, Миша и осмелел, что самый первый пункт из “никогда не будет” внезапно стал реальностью. Когда Миша до исступления брал его в том японском отеле, уже в совершенно другом статусе Олимпийского чемпиона и доведённый самолично Ильёй до белого каления, злой, как собака, но всё ещё в силу собственного большого сердца заботливый, Илья мог думать только и исключительно о том, какой же он омерзительный долбоёб, что попытался от этого отказаться. Потом думалка отключилась, целиком и полностью, стоило Мише его поддушить, и Илья грешным делом до сих пор подрачивает на воспоминание о том, как он чуть не сдох прямо там, так пробило его мимолётным осознанием, что он натворил хрень, а его не наказывают, наоборот, дают то, о чём он сам не знал, что просил. Илье всегда казалось, что быть лидером – это его, что его заводит подчинение и собственная победа, в любом из смыслов, но вот он проиграл тогда, из всех людей мира – своему же парню, и парень пришёл его, дурака, провалившего главный старт в жизни, поддержать, и парень простил его за самое худшее, что вообще можно было сказать, и парень любил его, а Илья больше вообще не понимал, за что. Ведь всё то, кем он был, вся хвалёная сила воли, вся бравада и смелость, непобедимость и железный характер – всё это полетело в трубу. Он потом поехал на Мир и всем всё доказал, вроде как, и себе в первую очередь – что может, что прокололся лишь раз, что ту медаль Мише просто подарил, а на душе всё равно было пусто и эта крамольная мысль разъедала совесть. Не дарил ведь. Миша сам забрал. Миша, празднующий там, за океаном, ходящий по интервью и обустраивающий новую квартиру, вслух мечтающий не о своих новых достижениях, а о будущих триумфах своих маленьких соотечественников, победил весь мир и его, Илью, блядь, в первую очередь тоже, и продолжал ему, Илье, звонить. Как будто ничего не поменялось. Как будто всё так, как должно было быть. Илья, убедив себя, что Миша спятил, а это он один тут нормальный и видит, что так нельзя, уверился: такие вселенские уёбки, как он, способные неделю своему парню не отвечать ради какого-то там золота на Мире, не нужны хорошим мальчикам, как Миша Шайдоров. Миша Шайдоров любил, как никто другой, себя, страну и Илью тоже, а такую любовь заслуживали лишь избранные, коим Илья, убедивший весь в мир в своей избранности и в важный момент сорвавший и прокат, и эту маску с себя, не являлся. Поэтому неделя перетекла в две, потом в месяц, потом в три, и каждый новый пропущенный звонок или непрочитанное сообщение дамокловым мечом висели над Ильёй, ударившемся в выступления, в шоу, в походы по подкастам, лишь бы дольше секунды не думать над тем, что он творит. А потом папа увидел всплывшее уведомление о новом мишином сообщении на опрометчиво оставленном на столе телефоне, охерел с красноречивого +291 в счётчике непрочитанных данного контакта и чуть не свернул ему шею. И не объяснишь ведь папе, что любовь всей твоей жизни сошла с ума и зачем-то до сих пор с тобой встречается, хотя у него должны быть вещи и поважнее. Илья ведь тоже сошёл с ума. Немного. Он вообще потом после Японии понял две вещи: что он переехал бы жить в палатку, лишь бы рядом с Мишей, и что ему не нравилось иметь психологические проблемы без сколько-либо трудного детства. Вообще, странно это было. Ты вроде счастливый ребёнок и успешный спортсмен, дома тебя любят, рос задорным и общительным, а в итоге в башке всё намешано и постоянно так паршиво и погано, что поневоле завидуешь тем, про кого делают кино о детских травмах. У них хоть оправдание есть. А тут тебя ебёт страшно злой человек, говорит страшно злые, но правдивые вещи, и внезапно оказывается, что ты любишь, когда тебе больно, но это ладно, можно было бы и догадаться, зная, в какой спорт ты влюблён и как больно там падают, а ещё ты, выяснилось вот, ебанутый и совсем странно воспринимаешь своё место в мире, да и к тому же Эмбер была права и твою ёбань тоже могут любить, и вот это уже совсем какое-то откровение. Он ей ведь не поверил, ну, Эмбер, когда она так сказала. Уже там, в Нагойе, разогреваясь перед шоу, но после того, как они с Мишей чуть не влепились друг в друга на входе в раздевалку, что закончилось красноречивым разворотом Миши на пятках и теперь вот зубодробительным грайндингом четверных на неподготовленной для того площадке и неподготовленным для того телом, за чем Илья молча наблюдал от бортика, понимая – сказать ему нечего, а если так подойдёт, ему коньками башку отрежут. Не получится разом – будут пилить и пилить, пока не отрежется, таким злым и одновременно потерянным Миша выглядел. Так Илья бы и смотрел на него, считая, что просто сюда приехать было уже достаточным подвигом и отцу всё было доказано, типа, видишь, пап, приехал, он меня ненавидит, давай оставим такую глупость, как мои отношения, в прошлом, но Эмбер решила иначе. Подъехала, окатив снежной крошкой из-под лезвий, встала рядом и за мгновение определила, что так гложет её названного братишку. – Just go and talk to him, – сказала она, невозмутимо, прямо в горлышко бутылки, из которой пила, делая вид, что за этим к бортику и приехала. – What? – переспросил Илья скорее для вида, чем реально не понял, потому что, ну, кажется, все вокруг всё знали и без его признаний, ведь вряд ли под “ним” Эмбер имела в виду Рафа, Джуна или, блин, распорядителя площадки. – Just go, – она кивнула в сторону яростно режущего лезвиями одно и то же место, где, наверное, нога наехала на дырку в льду, Мишу. – I'm sure he'll listen to whatever it is you have to say to win him back. – Why are you so sure it was me who fucked up? – взъелся Илья, опять же, только для вида. Эмбер красноречиво приподняла брови, решив, что тут и говорить ничего не стоило. – Alright, okay, I know, – сдался Илья. – It's nothing. I'll get over it. Откровенный пиздёж по душе Эмбер явно не приходился, но к закидонам Малинина она уже давно привыкла, поэтому только отложила бутылку и прислонилась ещё ближе, чтобы говорить совсем тихо. – I'm not going to tell anyone, but you just came out to me. You do realise that, right? – спросила она, и, пожалуй, была права. Илья ведь не сказал, что она несёт хрень, нет, согласился, по сути, что встречается с Мишей – получается, что действительно камингаутнулся. Даже не заметил. Да и надо-то оно было, когда все и без него уже давно поняли, что он дебил, теряет любовь всей своей жизни по одному себе ясным причинам, и судят они его тоже в своей голове, не зная, что им движет. – Yeah, so what? – пожал плечами Илья. – If it wasn't important to you, you wouldn't. Илья тяжело вздохнул. Как же тяжко было разговаривать с умными, проработанными людьми без блоков на откровения. – Amber, – взмолился он, надеясь, что она поймёт: не хочет он об этом говорить. Не надо. И так тяжко, без обвинений в дурости и жалостливых взглядов. С папой уже, блин, наговорился. – He is important to you. It's not nothing, – не поняла Эмбер, либо не захотела понять. – I don't… – попытался что-то из себя выдавить Илья, но ему не дали. – Wasn't a question. – Ok. – Илья поднял глаза к потолку и понадеялся, что земля разверзнется под ногами, лишь бы не говорить вслух о том, что он и так прокручивал в голове уже долгие месяцы, если не годы. – I mean… maybe. Yes. He is. But… – Is it because he won? – предположила Эм, и её можно было понять. В конце концов, с внешней перспективы, да даже папа так подумал, Илью так сильно оскорбило, что его парень посмел его обойти, хотя, ну, бред же. Парень там чуть ли не извинился, что выиграл, а Илье хотелось вцепиться ему в лицо и орать, что заслужил. Он – медаль свою. А вместо этого он часом позже говорил совершенно другие вещи, пойманный собственным нервным срывом, и всю оставшуюся неделю соглашался гулять по Милану, как ни в чём не бывало, и как теперь Мише в глаза-то было смотреть? – No. No, I don't care, – помотал Илья головой. – I mean, I'm proud of him. It's more important to him, anyway. – It was important to you, too. Было. Ну, Илья сам просрал. Так сильно хотел, что сломался – сам до конца не понимает, почему. Может, перегорел, может, миллионы ожидающих от него только победы глаз, сосредоточенно следящих за каждым движением, так надавили, может, вообще и правда поддался. Если так – сам себе сейчас голову коньком отрежет, но вроде нет, да и Миша бы его за такое возненавидел. Как там Закон Малинина звучит? Обязательно будет – но не у тебя, да. Получается, правда всё. А ещё Илья очень-очень сильно хотел себе Мишу, и теперь Миша есть у всего мира, у целого Казахстана, у каждого мало-мальски следящего за спортом прохожего, а у Ильи только звенящий иногда телефон и тупая боль в груди, но не Миша. Он за три месяца уже свыкся и даже принял, что именно так всё должно было быть, и честно-честно ничего по этому поводу не чувствовал. Вот вообще. То, что болит – так невралгия. – Lotta important things here, ha, – усмехнулся он и принялся ковырять заусенец на большом пальце. Эмбер шлёпнула его по руке. – Ilia. Two, or three, or many things can be important at the same time, – вздохнула она, будто говорила с самым тупым ребёнком на свете. – It's ok to be bummed that you bombed your free skate, and, dude, I get you. I totally get you. – It's not the medal, Am, – закатил глаза Илья, потому что ну как она не могла понять. Медаль – это одно. Про медаль он уже поплакался и пережил, он теперь вообще-то уже трёхкратный мировой, было бы тупо с его стороны загоняться. По этому поводу он тоже ничего не чувствовал. Совсем ничего. Проебался и проебался. То, что болит – то башкой об лёд ударился. – Okay. So what is this? – сдалась Эмбер. – It's that I'm a generational fuck up who couldn't even be happy for my boyfriend without saying shit I'd never thought I'd say, and he still hugged me through the night, – Илья сдался тоже. – Wow, – удивилась она, явно не ожидавшая такой глубины ответа за, казалось бы, простым предложением. Илья знал: она услышит. Она поймёт всё, что он не в силах сказать прямо, и радости по этому поводу не испытывал. – Okay, so, boyfriends? Ну, хоть начнут с чего-то приятного. Не с обсуждения того, как Миша бесконечно готов терпеть его выкрутасы – и на том спасибо. – Mhm, – кивнул Илья. – How long? – Two years. And change. – Two years?! – удивилась Эмбер чуть сильнее, так, что на них обернулась половина катка. Она помотала головой и с силой понизила голос обратно. – I thought it would be, like, four. Илья ожидал чего угодно, от шока, что они так долго могли скрываться, до обиды, что он не рассказал, но точно совсем не этого. – What?! Эмбер окинула его совсем не впечатлённым взглядом, настолько, что Илья ощутил себя реально тупым, реально отсталым и реально малолеткой. – You used to hang out in his room every chance you got since, like, your first senior comp, – объяснила Эм, но это явно было не всё, Илья тусил и с кучей других скейтеров, с ней же самой, и что-то никто не считал, будто он со всеми встречается. Не считал же? – And, don't get me wrong, I don’t remember a day you didn't mention him. ‘Hey, have you seen Misha's new Insta story? He got his 4F!’, ‘Maybe I need to do makeup like Misha for my next free, it's fire’, ‘What do you mean blue eyes are the prettiest? Have you seen deep brown eyes? Misha literally looks like a baby deer’. – Okay, okay, I get it! – прервал её Илья, уже ко второму примеру покраснев до кончиков ушей. И, ну, он ведь действительно got it, для него не было открытием, лет уже семь как не было, что он любит Мишу Шайдорова, до стекающих по подбородку слюней и зависания посреди фразы любит, это нормально, тыкать его лицом в это не было нужно, тем более, когда он пытался хоть в раз жизни побыть не эгоистом и несмотря на всю эту любовь Мишу отпустить, как Мише того надо было. – Yeah. So. You're ignoring him, because he loves you like hell, is that what I heard? – уточнила Эмбер, и такой контраст собственных мыслей и откровенного вопроса Илью ни капли не покорёжил. Ему можно было любить Мишу like hell, Мише его – нельзя. Всё просто. Что непонятного? – Yes! – воскликнул он, потому что хоть кто-то его понял. Потом, судя по взгляду, выяснилось, что нихрена Эмбер его не поняла. – Because he needs me. – It makes zero sense, Ilia. Илья глубоко вздохнул, потёр глаза и как мог попытался сформулировать то, что грызло его уже, пожалуй, достаточно давно, но с Милана точно. – I'll hurt him. Bad. I know, because I already did, and he still forgave me like it's nothing. It's not nothing. And he will forgive me again, too, – слова казались глупыми, какими-то корявыми, и, наверное, с точки зрения Эмбер Илья нёс полнейшую околесицу, но в его голове это всё правда имело смысл. Сама Эмбер смотрела на него так грустно, что Илья попытался пошутить. – Because I'm a fuck-up, and he knows it, and I guess he has a thing for fuck-ups. – Or a thing for you specifically. – Like, a fuck-up so spectacular there's no one else in the world like me? Maybe. Yeah, kinda have to be the first and only in everything, you see. Он усмехнулся, но смешно ему ни капли не было. Они ведь ни разу до этого не ссорились. Ну, то есть, можно засчитать перепалку перед бостонским Миром, когда Миша, стоя в полнейшем нервяке перед короткой, жёстко и наотрез отказался, по его собственным словам, выслушивать от Ильи сетования про мишины низкие оценки. От кого угодно – но не от Ильи. Да хоть Ника его поддерживает, они в том болоте варились вместе, а Илья пусть заткнётся. Илья тогда немного обиделся, но потом понял, что Миша считал его собственные оценки выше, чем они должны были быть, просто вслух не высказывался, и, пожалуй, да – слушать, как чувак с заоблачными и незаслуженными баллами тебе что-то пытается лечить, что надо стараться вопреки, это не самое лучшее звуковое сопровождение твоего первого в жизни выхода на ЧМ в сильнейшей разминке. Потом Илья ему втолковал: родной, ты с малой бронзой, ты выходил в последней шестёрке, ты один из сильнейших в мире фигуристов, и ты добился всего этого сам вопреки своим сраным оценкам, и это именно то, что я хотел сказать. Миша даже извинился, хотя в чём-то был прав. А по факту они оба вышли на короткую бледными, Миша даже чуть заплаканным, и слава богам, что никто не упал. После этого стало даже как-то тоскливо по временам, когда их разминки не пересекались, потому что Миша всегда нервничал и нёс херню, а Илья хотел обниматься, и тут их рутина совершенно не стакалась. Но ничего, они потом это обсудили, договорились после входа в раздевалку не разговаривать, и вообще не ощутили, что у них была какая-то ссора. Миша вот, оказывается, оценивал Илью адекватно и без поклонений его безграничному таланту – и отлично, хватало им в паре одного человека, считавшего своего парня спустившимся с небес ангелом, но Илья тогда этого не озвучил. Вот у Миши проблем с извинениями и осознаванием собственной грубости не наблюдалось, а Илья тут сжигал все мосты и посыпал голову пеплом, и почему-то такое решение казалось ему очевидно верным. – Yeah, Ilia. Maybe you will fuck up again. No, surely you will fuck up again, it’s natural, you’re human. But don't you think he quite likes it? – Эмбер посмотрела на него внимательно, будто изучала его реакцию или пыталась найти хоть какую-то осознанность в грустных глазах, а Илья только и подумал, что ничего она не понимала, вот вообще. – Why would he like it? – хмыкнул он. – I was joking. About him having a thing for fuck-ups. – And I'm not. He's still with you, right? – I mean, I’ve been ghosting him for 3 months, but… Илья готов был поклясться, что Эмбер сожжёт его одними глазами прямо там. – Ilia, you're a moron, – сказала, как отрезала. – Yeah. – Илье только и оставалось, что вздохнуть и согласиться, потому что да – он и придурок, и дебил, и всё остальное. Эмбер вообще была умной и понимающей женщиной. Да, не до конца разбиралась в дебрях илюхиной души, но, может, и не надо было там в этом никому разбираться. Может, относиться к нему, как к сумасшедшему с пунктиком на достигаторство во всех аспектах своей жизни – это правильно, и Илье самому стоило бы оценивать свои действия через призму того, как он воспринимал спорт, да и в принципе, если так рассудить, он по жизни до этого года добивался вообще всего, о чём мечтал, но это же и означало, что рано или поздно наступил бы момент, когда получаться у него перестанет, и Илье просто нужно было, чтобы кто-то ему эту идею озвучил, но Эмбер не выглядела так, словно собиралась поддерживать его самокопания ни в коей мере. Эмбер натурально прожигала его взглядом, но уже не осуждающим, а так, словно ей хотелось Илью, как ребёнка, обнять, прижать к груди и вдолбить в его светлую, но такую тупую голову, как он во всём неправ. Илья её даже в чём-то понимал. Он бы хотел, чтобы хоть у кого-то так получилось, но, кажется, этим кем-то был Миша, а Миша не собирался в ближайшее время с ним разговаривать, тем более, обнимать и что-то там ему чинить в голове. – Will he come if you ask, now? – вдруг спросила Эмбер, и Илья не смог сказать ей, о чём только что подумал, потому что соврал бы. – Yeah, – выдохнул он. Ведь Миша, может, и не хотел с ним разговаривать, но не смог бы не, если бы Илья просто попросил. Созависимое блядское недоразумение. – I think he will. – Then go talk to him. You'll see. He likes it. You being a moron, I mean, – сказала она и подтолкнула Илью подальше от бортика. – He started dating you, after all, and I doubt you're a good enough actor to hide that you are a moron for long. Илья и подошёл. Поговорил. Оказался прижат к матрасу ногой и выебан. Опыт – во, десять из десяти, Илья рекомендует: очень прочищает голову. Прочищенная голова понимала ровно две вещи: зря они потом вообще ни о чём не поговорили, выбрав шоу и прогулки по Нагойе и непрекращающийся секс в перерывах, будто навёрстывали упущенное каким-то совсем неправильным способом, и что Миша умудрился обмануть всех вокруг, как минимум в части того, что он был адекватным, чудесным-распрелестным мальчиком-тихоней, ведь стоило ему разрешить – и он слетел с катушек, как миленький. Как к такому открытию подойти, Илья не знал, поэтому радостно и с готовностью потом неделю под Мишу ложился, жаль, что больше без пощёчин и удушений, и с каждым разом всё яснее становилось, что Илье нужна была боль, чтобы почувствовать себя живым. Не лететь на реактивной тяге побед, не закапываться в самых удручающих сценариях у себя в голове, не бегать по кругу в поисках ответов на незаданные вопросы – а всё понять, кристально чисто и чётко, как в секунды после падений на Олимпийский лёд, как там, едва дыша, под Мишей, и как в последний день тура, когда он провожал взглядом уходящего к такси Мишу и понимал, что больше не знает, как с этим всем быть. Вернувшись тогда домой, он первым делом отписался Мише, что жив, снял со стены дурацкий плакат со своим ебальником и долго лежал, глядя на пятно в углу потолка. Сказанные, как вековая тайна, наконец, слова о том, что Миша для него значит больше, чем следовало бы, всё крутились в голове и всё больше звучали, как правда. Миша их воспринял, как признание, что Илья испугался. Илья вообще не знал, как имел это всё в виду. Знал только, что зря не добавил “тоже”. Ну. Чтоб у Миши, конченного наркомана на их отношения, блядь, была перспектива. На третий день полирования жопой собственных простыней мама решила устроить интервенцию. Зашла, поставила чашку чая и тарелку с нарезанным яблоком на тумбочку, села на краешек матраса у Ильи в ногах и сжала в пальцах одну из его лодыжек. И смотрела. Долго-долго смотрела, прямо в душу, ничего не говорила, только ждала, пока Илья соизволит объяснить, что с ним происходит. Илья не имел ни малейшего, сука, понятия, что с ним происходило. Знал только, что надо было что-то менять. Мыслей в голове было много, чересчур даже, и мозг отказывался цепляться за конкретные, чтобы сформировать полную картинку, но ощущения от всего этого были так себе: горло давило, на сердце скребло, ноги так и тянули встать и пешком пойти прямиком до Казахстана выяснить раз и навсегда, как Илье с этими его чувствами вообще быть, если Миша до упора решил делать вид, что у них всё в порядке, всё как обычно, просто и счастливо, хотя нихера просто и как обычно у них больше не было и быть не могло. В конце концов, Илья поднялся с подушек и сел рядом с мамой, сунул в рот одну дольку яблока и сформулировал единственное подходящее всему объяснение. – Мам, я люблю его, – тихо сказал он, таким тоном, будто признавался в тройном убийстве. Или что похуже. Геноцид в Уганде – вот он начал. – Я знаю, Илюш, – вздохнула мама так же тихо. – Нет. Не в смысле… – Илья попытался ей объяснить, что нихера она не понимает, потому что как она может, если он сам не может ничего понять, что это не было “прикинь, мама, я люблю парня”, это было суровое, жёсткое, уверенное такое люблю, где значений больше, чем букв в слове, но для объяснения слов не нашлось. – Fuck. Я не могу. Илья уронил лицо в ладони и чуть не заревел, когда почувствовал, как мама аккуратно погладила его по непослушным волосам. – Я знаю. Малыш, я правда знаю, – сказала она, настояла даже, и Илье захотелось в это поверить. Что всё она знает, на то она и мама, и сейчас всё ему объяснит и разложит по полочкам, так что он резко вдохнул и признался: – Я его не заслуживаю. Мама в ответ цокнула языком. – Что за дурацкое слово. Вот скажи мне, а как его заслужить надо? Золотом? Подарками? – Не знаю, – Илья пожал плечами и наконец отнял руки от лица. – Не так, как я. Взгляд упал на кольцо на среднем пальце. Недорогое, самое обычное, даже не серебряное. Мишино. Миша ему его подарил, ну, как подарил, год назад. Они лежали и дурачились, Илья нёс ахинею, Миша ему вторил. Закончилось всё тем, что Илья спихнул его на пол и показал фак в лицо, а Миша не растерялся, стянул со своей руки кольцо и ловко надел на торчащий у носа палец, да так резво, что Илья растерялся сам. Миша с его затупа поржал и показал свою вторую руку, где на таком же среднем пальце сияло такое же кольцо, и ещё одно на мизинце – Миша вообще любил носить бижуху на руках, вот, видимо, пригодилось. Илья тогда охуел, Миша понял, что Илья охуел, и поспешил уверить, что это прикол и не серьёзно, когда серьёзно будет – он пальцы не перепутает, а это так, для красоты. Сейчас Илья уже не был уверен, что Миша не был серьёзен. Миша, казалось, вообще с самого начала не относился ни к чему на свете, как к приколу. – Илюш. Посмотри на меня, – попросила мама, и Илья нехотя повиновался. Мама заглянула ему в уставшие, светлые, собственные, блин, глаза, и, вероятно, на каком-то генетическом уровне услышала, что в той придурошной голове творилось. – Ты добрый, эмпатичный, классный парень. Я всё сделала, чтобы ты вырос самодостаточным и… полным, что ли. Тебе грустно и одиноко, да. Думаешь, что эти чувства – весь мир и конец света. Но тебе не нужен кто-то, чтобы быть собой, и это хорошо, – начала она, и Илья даже не сразу понял, о чём это. Потом срастил. – Просто любить кого-то – это совсем про другое. Это не про заслуги или даже чувства. И ты сам это прекрасно понимаешь. – Да не понимаю я, мам! – взбаламутился Илья и сбросил её руку со своей головы, потому что как ей пришло в голову такое сказать, когда он тут валяется три дня и с каждой минутой всё острее ощущает, что тупой, ничего не знает, жизнь зря прожил, и теперь ему со всей той хернёй, что он натворил, разбираться. Оправдывать ожидания. Own it the fuck up – всё то, что наговорил и наобещал. – Понимаешь, – стояла на своём мама. – Потому что ты его любишь. А он тебя. – Она на пару мгновений замолчала, призадумавшись, а потом вдруг спросила. – Вот скажи мне, ты бы поехал выступать за Казахстан ради него? Илья ответил, не задумываясь: – Да. Мама тяжко вздохнула. – А если подумать? А если подумать, Илья сказал хуйню, и она это прекрасно знала, как и он, блядь, сам. Просто потому что так надо говорить. Просто потому что надо хотеть что угодно сделать ради любимого человека, а если ты не такой – то и не любишь вовсе. А на деле нихера бы Илья не поехал. У Ильи тут незаконченные дела, Илье нравится иметь ресурсы и возможности на постоянные тренировки и шоу, Илья радуется своим оценкам, которые бы он в жизни не получал, не будь американцем, и даже не столько потому, что флаг сильный, а потому, что в любой другой стране дрался бы больше вообще за время на льду, чем за свои четверные, и он бы скорее привёз сюда Мишу, чтоб уже он с таким не дрался и не ебался, и вообще, с таким багажом у собственного любимого человека гордиться своим происхождением вызывает неподдельную вину с терпким таким привкусом на языке. Много слишком нюансов. Илья бы, сука, очень хотел, чтобы всё было проще. – Вот видишь! – Илья взмахнул руками, чуть не заехав маме по лицу. – Если я задумаюсь, то нет. Потому что тут круто, тут вы, тут мои друзья и мой лёд, а он… – А ему не надо, чтобы ты всё ради него терял, – зацепилась за хоть сколько-нибудь конструктивную ниточку диалога мама. – Потому что это и есть настоящая любовь. Не терять себя, нет, Илюш. Находить. Илья разом подуспокоился. – Но я хочу, чтобы он был тут, – сказал он едва слышно, себе под нос, будто признавался в чём-то постыдном. – Или я там. Я без него не могу. – Можешь. И он без тебя может. Просто друг с другом лучше. Илью тогда пробило пониманием, что, кажется, впервые в жизни его мама была не права. Потому что однажды, в тот самый раз, Миша чуть не заплакал и, кажется, словил жутчайший катарсис, когда Илья обещал ему золотые горы и себя в придачу – ибо в моменте осознал, что так не будет, и что это нормально, но он бы хотел, чтоб так было. До смерти, как никогда и ничто в жизни хотел, вот всё это: и у обоих золото, что, внезапно, случилось, и любить друг друга без страха оказаться непонятными, и чтоб Илья взял его фамилию. Илья же тогда и про переезд в Казахстан говорил, дурак, не задумываясь, что, пожалуй, Миша из них двоих лучше знал: не случится такого, Илья всю свою жизнь на него не променяет, – и у Миши разбилось сердце. Ведь Миша променял бы. Миша, который гордился своей страной, своим городом, своими мелкими талантливыми соотечественниками, который хотел умереть там, где родился, пригодившись на века вперёд, который мечтал о своём домике у лесопарка и чтоб всё родное было рядышком – понял вдруг, что променял бы, и Илья не хотел, если честно, знать, что почувствовал. Наверное, знатно бьёт по мозгам и самолюбию. – Мам, он ради меня с крыши прыгнет, а я даже в Казахстан не перееду. Ну и нахрена я ему тогда нужен, – прошептал Илья, прикрыв глаза, будто за такие слова его тут же расстреляют. – Не прыгнет, – вздохнула мама. – Прыгнет. – И ведь Илья был абсолютно уверен в этом. – И будет он сам тогда тебе, разбившийся в лепёшку, нужен? Мамин вопрос вдруг шибанул Илью по башке. Так крепко, что внезапно всё встало на свои места, до той степени резко и неожиданно, что у Ильи спёрло дыхание. И пока он переваривал сошедшее на него откровение, мама продолжила: – Или достаточно, что ты знаешь: он где-то там есть, счастливый, трудяга, как ты, может, читает что-то, или катается, или фильм смотрит, и как освободится – обязательно позвонит, а через какое-то время вы точно встретитесь, потому что видели расписание друг друга и даже знаете, когда? – Это мне достаточно, – отрезал Илья, пусто, прямо, зная, что прав. Что только что всё понял. Что только что понятное ему вообще, блядь, не нравилось. – И ему… – А ему – нет. Мама не стала его переубеждать, а он не стал говорить ей, что у неё бы не получилось. Она ведь не знала, что Миша действительно плакал ночами в подушку, не знала, что Миша припёрся его успокаивать вместо празднования своей победы, не знала, что Миша вообще не рассматривал такого варианта, как Илью однажды разлюбить. Люди ведь так делают. Люди устают друг от друга, люди находят варианты получше, люди просто, в конце концов, вырастают; и даже если Илья про себя самого знал, что так не будет, он хотя бы не говорил Мише об этом в лицо. С этим надо было что-то делать. Срочно. Не потому, что Илье приспичило выкидывать Мишу из своей жизни, наоборот – потому что не хотелось, чтоб тот однажды резко перегорел. И, может, мама – лучший человек во всей Галактике, а может, просто в моменте его поняла, потому что через неделю Илье принесли благие вести: августовские мастер-классы перенесли в Вирджинию, Раф там будет, а ещё там будет Миша. И пока Илья чуть не светился от радости, его добил папа: – Казахстан же большая страна, да? Выдержит он по часу в день туда и обратно кататься до арены? А то на отель тратиться… Илья не дал ему договорить, вспомнил, что, вообще-то, обнимать людей ему нравится, а папу – не так кринжово, как это казалось в восемнадцать, понял, что родители просто усиленно делали вид, будто так удобнее, будто всё само сложилось, а не они сами всё это устроили, и повис прям всем своим подросшим на мышцах весом на уже немолодом для таких приколов папе. Папа свою немолодость не чувствовал, потому что поднял его, будто пушинку, и на мгновение Илье показалось, что папа был приезду Миши рад даже побольше его. Может, что сына угомонит. Может, что Миша имел удивительную способность всем и всегда нравиться, и папе тоже хотелось послушать, что он там расскажет про сочетаемость цветов на манишках местной футбольной команды. Мама с них ржала и настрого запретила устраивать мужицкие посиделки с пивом. Илья обнял и её тоже, чуть не плача. Одна Лизка сидела, раскрашивала что-то у себя в блокноте и не понимала, чего вокруг неё все радуются, как второму пришествию Христа. Лучше б их родители не были чистейшими постсоветскими противниками модерна и выдали ей айпад, чесслово. Утро судного дня наступает быстрее, чем того хотелось бы Татьяне Малининой, но её сын бы с ней поспорил. Илья носится по дому, как в жопу укушенный, всё то утро: то вынесет мусор, соберёт по комнате ещё два пакета хлама – и их тоже вынесет, а потом попрётся перебирать весь бак, потому что случайно кинул в пакет подготовленную Мише пижаму, то передвинет кровать в другой угол, чтоб солнце по утрам в глаза не било, то проверит в холодильнике наличие мишиного любимого йогурта, то поймёт, что пижама-то запачкалась, и полезет по шкафам собирать хоть что-то, что не сползёт с мишиных узких бедёр, то пойдёт к Лизке и начнёт её умолять хотя бы сейчас научиться стучаться – это первое, и не смущать Мишу вопросами хотя бы с порога – это второе. И нет, Илью совершенно не парит, что мама, занятая глажкой найденных для Миши старых илюхиных фланелевых штанов, всё это время смотрит на него из залы, как на дебила, с фирменной маминой улыбкой на лице. Её собственный муж сейчас там же в зале настраивает каналы на телеке так, чтоб показывал КазСпорт, хотя ему уже трижды сказали, что телек смотреть эти чубзики не будут. Ну, типа, мам, погляди, за кого замуж вышла, а потом осуждай то, что у тебя от него родилось. Самого папу Илья, если быть до конца честным, избегает. Нет, не подумайте, Илья просто не очень готов к мужским разговорам, которые папа вчера попытался начать: зашёл в комнату, протянул пачку нормальных презервативов, а не Дюрекса с заправки, и усиленно пытался толкать проникновенную речь с мольбами о том, чтобы они не делали ничего предосудительного хотя бы пока остальные дома, раз уж на совсем здравомыслие сына уповать не приходится, и что они с мамой возьмут Лизку и поедут куда-нибудь, пусть сын будет благодарен – всё это пока Илья толкал уже его куда подальше за дверь. Папа смеялся, Илья краснел. Не настолько же дебил, чтоб раздевать Мишу, пока не умеющая стучаться Лизка дома, ещё и в соседней комнате за тонкими стенами. Не настолько же? Ещё папа обещал ему член оторвать, если узнает, что они соберутся развлекаться на диване, где он смотрит футбол по вечерам, и в эту угрозу Илья, в отличие от всех остальных, поверил. Вообще, илюхин папа как-то совсем поверхностно относится к их с мишей отношениям – Илья так рассудил. Мама хотя бы попросила не тащить Мишу сразу к себе в комнату, чтобы она могла получше познакомиться, а папа всё завёл полтора года назад шарманку про похотливых белок и так с неё и не слезал. Был, впрочем, в чём-то прав. Илья его не осуждает, только немного, но это всё ещё папа, а значит, его забота – кринж, пусть и говорит человек в целом правильные вещи. – Не смотри ты так, стрелка тебя не испугается, – говорит ему мама, заметив, как Илья взглядом пытается заставить время бежать быстрее. – Ещё минут сорок. Папа отписался, они заедут в Таргет. Илью совершенно не устраивает: а) что папа вместо прямого пути до дома везёт Мишу в Таргет, как будто в сутках, блин, сорок часов, и они не ездили туда вчера, ведь Илья изнылся, что Мише нечего будет есть, а нечего – это полный холодильник и три банки протеина в ящике, б) что аэропорт не находится у них на заднем дворе, и в) что его не взяли встречать Мишу с самолёта, даже если и по вполне объяснимой причине, ведь он бы, пожалуй, и правда угодил за решётку за неподобающее поведение в общественных местах. А ведь папа отписался уже трижды, и что доехал, и что встретил Мишу, и что они въехали в черту города. Знает же, что сын носится по дому с утроенной скоростью, оттирает пятно с обоев, которое туда поставил сам, будучи ещё младше, чем сейчас Лизка, и последний раз (ладно, пятый из запланированных пятнадцати) наставляет маму, как себя вести. Не тискать Мишу, не говорить, что у него странная причёска, не упоминать финалы Гран-при, не признаваться, что все передвижения были давно сообщены мишиным родителям, и никогда, вот вообще ни разу, не сметь даже задуматься, не показывать ему илюхины детские фотки. По крайней мере, пока Илюха не посмотрит его. Там подумает. А пока – нет! Он там голенький и придурошный, лазает по крапиве и корчит рожи в камеру. У мамы на такое заявление хватило такта не сказать, дескать, чего Миша там не видел – и на том спасибо, папа бы не промолчал. А потом сорок минут проходят. Раз – и не было, и в комнате всё ещё бардак, и яичница недожарена, и Илья не успел прихорошиться (успел, но потом опять взъерошил себе на голове гнездо, так нервничал). Слышно, как по гравию подъезжает машина к дому, как папа с Мишей идут к входной двери, как в замке поворачивается ключ. Закономерно, затем дверь открывается. Илья, вдруг, зависает. А как нормальные люди в таких ситуациях себя ведут при родителях? Явно не сосутся, как пылесосы, прям с порога, и не начинают там же раздеваться, как Илье хочется. Неловко обнимаются? Пожимают, блин, руки? Блин. Блин-блядь. Всё за него решает Миша, потому что устало говорит: – Привет, бойфренд, – бросает сумку на пол, стягивает кроссовки там на коврике, делает шаг вперёд и роняет голову ему на плечо, и его руки крепко-крепко стискивают Илью за пояс, что остаётся только обнять его за шею, положить ладошку на волосы и прижать к себе. Устал, родной. Столько часов лететь. Надеясь, что незаметно, но как будто надежды умерли первыми, Илья оставляет на его виске поцелуй и прикрывает глаза. И дышит. От мишиных волос пахнет пылью, остатками какого-то древесного шампуня и, ну, Мишей. Илья обожает, как Миша пахнет. Даже если он только что с самолёта и сутки не мылся. Когда они так обнимаются, у Ильи всегда складывается ощущение, что он держит в руках весь мир. Мир, кажется, близок к тому, чтоб так и уснуть, у него на плече, в его прихожей, так что Илья ещё раз, теперь сильно дольше, почти бесконечно, целует его в висок и аккуратно тормошит, чтоб не сильно расслаблялся. Подняв голову, но даже не разомкнув рук, Миша смотрит ему в глаза так благоговейно, с таким спокойствием и комфортом, будто всё внезапно в жизни сложилось и больше никогда не надо будет ни о чём беспокоиться, что Илью порывает не то разреветься, не то зацеловать его до смерти. Блин. Миша приехал. Миша приехал, Миша у него в прихожей, Миша пахнет собой и выглядит счастливым, и Илья точно-точно не спит, потому что пару минут назад ударился мизинцем ноги о табуретку и орал дурниной. Миша приехал! Тут правда – только рыдать и целовать. Но пока они в коридоре его дома, папа тащит мишин рюкзак на плече, а за спиной мама и мелкая ещё сестра, поэтому Илья позволяет себе самую малость: легонько касается губами его носа и нехотя выпускает его из рук, оборачиваясь, но замечая, как Миша смешно этот свой нос морщит, будто не ожидал и сейчас чихнёт. – Мам, Лиз – это Миша. Миша, это Лиза и мама, – представляет Илья их друг другу. – Маму ты видел, не знаю, чё это я. Лизку не видел. Лизка бешеная. Мама нормальная. Папу знаешь. Смеясь, мама пересекает прихожую, чуть отпихивает своего неродивого сына и открывает руки, приглашая Мишу обняться тоже. Мише бы в полусонном состоянии только и обниматься, тем более, что с Малиниными, а те ещё и предлагают – он улыбается, и ничего, что слегка неловко, шагает вперёд и даже разрешает Татьяне потрепать его по голове. – Удраконился, да? – спрашивает она ласково. Миша пытается отнекаться, но она же мать. Она всё видит. – Да вижу, не отпирайся. С ног валишься. Хочешь, пойди спать, я тебе отложу с завтрака – ты же ешь яичницу? Если не ешь, могу кашу сварить. – Мам, отстань от него. – Ем, – кивает Миша, только отмахиваясь от своего ровно такого же заботливого, куриценаседочного, так сказать, как его мать, бойфренда. – Я нормально. Рядом просто храпела бабуля какая-то, грех было толкать, и спинка не откидывалась. И кормят у вас ужасно. – Не то, что Казахские авиалинии, – закатывает глаза Илья. – Ага. Не, я просто супер, правда. Я просто, ну, это, – Миша трёт затылок чуть неловко, – скучал. У Ильи тает сердечко и, кажется, абсолютно откровенно растекается ебальник, потому что папа вздыхает и тактично отворачивается, лишь бы не смотреть, как его чемпион-сын развозится в присутствии другого такого же чемпиона. Возможно, в будущем тоже его сына, только тихо, не спугните эту мысль. Илья чувствует себя полнейшим дураком, когда улыбается шире, чем позволяет лицо, и шепчет: – Привет. Миша улыбается ему в ответ. – Привет. – Я тоже скучал, – признаётся Илья, и ещё чуть-чуть, и это превратится в сцену из какого-то дешёвого мыла по ABC. – Так, ладно, – мама хлопает себя по бёдрам и решает, наконец, оставить их вдвоём. – Идите на кухню, как наздороваетесь. Миш, не забудь только сумку к Илье поднять, а то Мисти подумает, что лоток. Миша салютует ей как генералу и практически набрасывается уже на Илью, но вовремя вспоминает посмотреть налево – там мелкая Малинина стоит, грызёт большой палец и рассматривает его с нескрываемым любопытством, как подопытного. Вы никому не говорите, но один раз в жизни, только и исключительно, в данный конкретный момент Илья так сильно хочет, чтобы у него не было сестры. Он хочет, чтобы Миша схватил его на руки и прижал к стене, но Миша подходит к Лизе, чуть присаживается, чтобы быть примерно на одном уровне, и протягивает руку. – Привет, Лиза, – говорит. – Я Миша. Можно на ты. – Я тебя видела, – отвечает вдруг обычно немногословная Лизка. – Ты моего брата выиграл. Миша моргает пару раз, явно ожидавший не этого. Взвешивает варианты, что ответить, чтоб всё ещё стоящий рядом Илья не оскорбился, и в итоге просто кивает. – Ага. – Молодец! Так ему и надо, – восклицает Лизка к полнейшему шоку старшего брата, а Миша, предатель, только ржёт. Реально ржёт. Во весь голос! Лизка, явно произведённым впечатлением довольная, тянет к нему руки. – А поднимешь меня? У Миши хитро загораются глаза. – А он тебя не поднимает уже, да? Крутой слишком? – Лизка кивает. Улыбнувшись, Миша раскидывает руки в стороны и чуть присаживается. – Забирайся. В итоге, мишину сумку к себе на второй этаж Илья тащит сам. Как и мишин рюкзак. Миша тащит туда только илюхину сестру, а должен бы самого Илюху – но это по секрету. Отпускает он её уже наверху, со словами, что ему надо переодеться и хотя бы помыть руки, на что Лизка дует губы, но всё же соглашается быть спущенной на землю и убегает к себе. Илья не собирается больше тратить ни секунды. Он хватает смеющегося над чем-то, что Лизка сказала, Мишу за руку, утягивает к себе в комнату и с глухим, чем-то болезненным, звуком припечатывает к собственной двери спиной, свои губы – к его губам. Подождут и завтрак, и разговоры, и мир подождёт – Илье надо, Илья хочет, Илья не выживет без этого, так что он ловит мишины стоны себе в рот и бесстыже забирается руками ему под футболку, пока Миша там пытается устоять на ногах, хватаясь то за его волосы, то за шею, то ещё куда ладони дотянутся. В один момент резко притягивает его ближе за ягодицу – и, пожалуй, это всё же слишком рано, таким заниматься до завтрака. Илья с каким-то уж совсем пошлым звуком отрывается от его рта, но только чтобы поцеловать линию его челюсти. Илью вообще заводит мишина линия челюсти. Нужно законодательно запретить брекеты, потому что мало того, что они царапаются, выглядят прикольно и стоят дохуя, так ещё и после них вот у и без того красивых мальчиков появляются выраженные скулы и, как там в Инсте говорят, углы Джоли, но тут скорее углы Шайдорова, об которые можно порезаться, и Илья с удовольствием режет о них собственный рот. Миша что-то тихонько выстанывает у него над ухом, явно не готовый к таким поворотам событий, но совсем не сопротивляющийся. Илье стоит огромных усилий успокоиться, чтобы не трахнуть его прямо так, в большей степени потому, что сам Миша явно хотел бы сначала помыться, и он только водит носом по мишиной шее, руками – по мишиным бокам, и говорит, сам от себя не ожидая: – Я тебя щас сожру, – в подтверждение тому легонько кусая Мишу за жилку на шее. Миша смеётся. Его смех звучит, как ангельское пение, а ощущается, как будто кот урчит у него на руках. – Не надо, я обещал твоему папе посмотреть с ним футбол, – отвечает Миша и слегка отстраняет Илью от себя, чтобы на него, наконец, внимательно посмотреть. – Миш, я… Бля. Миш. – У Ильи совершенно коротит мозг, и всё, на что хватает его нервных синапсов, это открывать-закрывать рот, как настенные рыбы в американских барах, и пялиться на такого красивого, уставшего, родного Мишу Шайдорова, прямо сейчас стоящего у него в комнате. Пиздец. Ощущения – чисто divine revelation, наверное, так себя чувствовал Моисей, поболтав с кустом, или что там было в библии, потому что Миша в окружении илюхиного бардака похож на что-то, что писали прерафаэлиты. Дьявольское искушение и неземная красота одновременно. Честное слово, если б Мишу писали они – дали б змею-искусителю его лицо. Вы не обращайте внимания, Илья вчера уснул под лекцию об искусстве Средневековья. Это нормально. Уснёт потом под Ренессанс – и будет что-то более романтическое, что Мише больше подходит. Нужно же как-то набираться эпитетов для описания, какой Миша красивый, но для этого надо ещё хотя бы научиться из себя выдавать речь, а не хлопать глазками, когда этот красивый на тебя смотрит. Илью бесит до одури, что он, вроде, знает много, хочет сказать ещё больше, а словарного запаса ни на одном из языков ему не хватает. Впрочем, и ладно. Он нашёл себе самого понятливого парня во Вселенной, который, вроде как, и так всё это знает, словно читает его мысли, как если бы они написаны сорок восьмым кеглем таймс нью романа прям у Ильи на лице. Миша ему это в очередной раз доказывает: – Знаю. Я тоже рад быть у тебя дома, – говорит и тычется носом Илье в шею. – Только экскурсию мне проведи, ладно? А то я потеряюсь. – И не найдёшь ночью дорогу из туалета… – тянет Илья. – Останусь спать в коридоре… – вторит ему Миша. – И сожрёт тебя не я, а серый волк. – Грустно будет, – соглашается он. Когда кивает, его смешные отросшие волосы щекочут Илье подбородок. – Даже твои детские фотки не посмотрю. – Никаких детских фоток! Миша смеётся, заливисто, беззаботно, а потом вдруг берёт – и зевает. Широко так, с чувством, с толком, с расстановкой, и Илья, как заботливая мамаша, хочет подоткнуть ему одеялко и прочитать сказку на ночь, таким уставшим он резко оказывается. – Ты зачем пиздишь? Реально с ног валишься, – сетует он, на всякий случай не отпуская мишиных плеч. А то завалится – не дай бог ещё головой какой угол зацепит. Обидно совсем будет так начинать этот отпуск. – Я нормально, – противится Миша, бравурничает, а на деле уже будто третий сон видит. – Миш. Больше суток в пути, – напоминает ему Илья. – Давай, переодевайся – и вались спать, я… – Я нормально, – перебивает Миша настойчиво. – Всё ок. Кофе выпью и взбодрюсь. Будет неприлично, надо, ну, с родителями нормально время провести. – Миш, они тебя и так знают. Ты ж не свататься приехал и не знакомиться, – пытается объяснить Илья. Он знает-то слово свататься исключительно по причине мама вчера в шутку так и сказала – Миша свататься едет. Вот он и запомнил. Что это такое – хрен знает, но Миша мог сюда ехать хоть свататься, хоть забирать все его вещи к сердцу в придачу, хоть смотреть с папой футбол, Илья был бы рад в любом случае. – Ты им Антарктиду не откроешь. – Америку. – Похеру. Полежи, а? – Так неприлично, Илюш, – повторяет Миша, а потом у него вдруг загораются глаза какой-то необъяснимой полупаникой. – А, блин, гостинцы дать забыл… Ща. Он вырывается из илюхиных объятий, поднимает упавший на пол рюкзак, ставит на стол и зарывается в него чуть ли не с головой. Через мгновение в руках у Ильи уже оказываются пакет, ещё один пакет, и третий пакет, и ещё что-то. – Это тебе от папы. Это от мамы, – комментирует Миша. – Это от сестры, но можешь сразу выкинуть, они невкусные. – Э, слышь! – возникает Илья и тянется свободной рукой к упаковке каких-то странных сладостей. – От сестры ничего не выкину. Дай сюда. – На. – Миша пожимает плечами, дескать, хочешь – ешь, я предупредил, и тут же забирается обратно в рюкзак. – Так, это твоей маме. Цикорий или что, не знаю, мама сказала, она у тебя очень хрипит, надо больше горячего пить, кофе вредно, а чай у вас заваривают как варвары. Блин, – запинается Миша и опускает руку с протянутой банкой. – Это, наверное, грубо, да? Ну, про хрипоту. Блин. Дай своё что-то, я ей отдам. – Выбирай, – пожимает плечами Илья, чуть посмеиваясь над неловкими попытками Миши поиграть в приличного гостя. – Идиотская футболка или… чё это вообще? Миша на мгновение останавливается, чтобы присмотреться, о чём там Илья, и как-то пространно едва заметно улыбается. – Митенки, – говорит. – Мама сама вязала. – О, не, эт моё, это не дам, – тут же прижимает Илья подарок к груди. – Пипец. Реально? Вау. Прикольно, слушай, спасибо передай, ладно? – На сердце что-то теплеет от мысли, что мишина мама потратила время, вязала ему тут какие-то штуки, явно с любовью. Штуки мягкие, на вид тёплые, цветастые такие, Илья разглядывает поближе, пытаясь понять предназначение, но, к сожалению, не выходит. – А что такое митенки? Миша смотрит на него, как на дурака. – Mittens. – Это ты только что выдумал, – артачится Илья. – Дурень. На руки надеваешь, чтоб не мёрзли. Выглядят прикольно. Аналоговое решение, как зимой тыкаться в сенсорный экран. – Перчатки с тачскрином до Казахстана ещё не доехали? – Да, Илья, а ещё мы живём в юртах и топим печки. Бери или я себе заберу. – Нет, это моё! – повторяет Илья и снова прижимает митенки к груди. Потом опять отрывает и смотрит на них. Красота ведь, всё-таки. – Я понял. Это типа как leg warmers, но для рук. Бессмысленно и беспощадно, но красиво. Так? – Да. – Круто. – А это папе твоему передали. Тут… – Миша заглядывает в пакет и тут же поднимает глаза к небу. – Они хотят, чтоб я сдох, да? – Что там? – Ромашковый чай. Беруши. И ещё всякое, типа валидола. Блядь. Миша с силой падает на кровать и роняет лицо в ладони, кажется, чересчур серьёзно воспринимая всю достаточно дурацкую в глазах Ильи традицию не приезжать с пустыми руками. Его собственные родители, явно воспитавшие в нём такое отношение к людям, сами отнеслись к подаркам с приколом, но это явно не входило в планы Миши, рассчитывавшего побыть достойным и вежливым человеком, в чём бы та вежливость и достойность не измерялась. Илье вот кажется, что первым делом снять кроссовки при входе – уже вежливо и достойно, больше, чем почти любой из их гостей мог себе позволить, но Миша тут, видимо, приехал производить впечатление. Дурак. Его уже любили сильнее, чем Илью, в этом, так сказать, хаусхолде, чего ещё он хочет – памятника? – Миш, ты слишком волнуешься, – говорит он, на пробу натягивая митенки на руки. И правда тёплые. И цветастые. И смотрятся прикольно. – Я посмотрю на тебя, когда ты ко мне приедешь. – Touché. Я тебе клянусь, папе будет просто приятно, что ему что-то передали, – настаивает Илья и садится рядом. – Успокойся. Ты бы ещё чемодан гостинцев от всего пула родственников привёз, ну, чё ты. – Апашка совала мне носки, – бормочет Миша в собственные руки, густо краснея аж до плеч. – Я сказал, ба, в Америке продаются носки. Я не уверен, что она их не сунула, можешь посмотреть в глубине рюкзака. У Ильи вырывается непрошенный смешок, и Миша на него в ответ смотрит таким убийственным взглядом, что самое время капитулировать. – Вы там все такие, что ли? – всё равно спрашивает Илья. – Наверное. Там колбасы всякой ещё надавали, – Миша вытирает лицо и, на вид, подуспокаивается. Илья выбирает думать, что это на него так влияет он сам в близкой доступности. – Я тебе тоже привёз. Ну, сам. – Шоколадки? – с надеждой уточняет Илья, потому что шоколадки “Казахстан” правда вкусные. – Да. Не только, но да. – Кайф. А что привёз? – Всякого, – Миша пожимает плечами и ставит рюкзак себе на колени, чтобы удобнее было рыться. – И Лизке тоже. Там какие-то фигурки, я посмотрел у тебя в Инсте, она игралась с такими. – L.o.l.?! – раздаётся внезапно от двери, где неугомонная Лизка совершенно незаметно и беспалевно пялится на них одним глазком в щёлочку. Вот и провалилась конспирация. Хорошо, что не заглянула раньше, а то Илья не планировал быть источником травм своей сестрёнки. Миша улыбается при виде илюхиной сестры так, словно всю жизнь жил ради этого момента, и как вот, скажите, с таким вообще общаться и спорить. Он же самое чудесное существо на свете. Кто скажет, что Миша Шайдоров бывает неправ – сам дурак. – Наверное. Не знаю. Заходи, посмотри, я угадал? – зовёт он, доставая из рюкзака нужную коробку. Лизка и забегает, не волнуясь совершенно, что портит малину своему брату, радостно принимает в руки подарок и орёт, как резаная, и так же радостно потом забирается к Мише на коленки, как человек-блин-паук, чтобы крепко-крепко обнять за шею. Это что-то семейное у них, наверное. Обнимать Мишу за шею. Да просто любить Мишу тоже. Илья просто сидит, смотрит на то, как Миша за секунду подружился с его сестрой, как усаживает её себе на бедро рассматривать её новую куклу и без задней мысли, просто потому, что сам такой, придерживает за спину, чтобы не шибанулась – и у него в голове только пустота и желание тут же упасть на колени. Может, на одно. То ли молиться, то ли сосать (сестру, конечно, выгнав, вы чего), то ли звать замуж. Ничего между. Звать замуж – это что-то новенькое. Илья раньше на серьёзных щах о таком никогда не задумывался, ему вообще казалось, что торты, клятвы и кольца – это из какой-то взрослой жизни скучных людей, а тут, внезапно, тебе двадцать один и ты сам, по сути, уже тот самый взрослый, и в голову такие мысли приходят совсем не от балды и не в шутку, и представить Мишу у алтаря он вполне себе может, и не как часть фантазии о неразделённой любви, а как свою собственную цель, пока он шёл бы с отцом, или мамой, или Лизкой, или Рафом, или всеми блин разом, под ручку, спотыкаясь и делая из себя идиота. Миша бы ему улыбался и точно-точно плакал, Илья знает. У Миши тряслись бы руки, и у него тоже, пока они обменивались бы кольцами, а до этого Миша едва ли бы смог из себя выдавить что-то похожее на “I do”, и потом они бы танцевали так, словно вообще никогда не занимались никаким видом искусства – неловко, медленно, неотрывно глядя друг другу в глаза, и Миша был бы такой красивый в своём смокинге, уже без брекетов, но с той же задоринкой в глазах. И торт бы у них был вкусный. Шоколадный. И можно было бы съесть хоть три куска, потому что свадьба – прекрасный повод забыть о диете хоть на вечер. Фантазия – заебись, особенно сейчас, когда Илья сидит и смотрит, как Миша незаметно и просто вписался в его семью, и вообще не может себе представить, откуда это всё в его голове. А ведь на руке у него уже есть мишино кольцо. А ведь Миша не скажет ему нет. Потому что долбоёб и уже год назад понял, что променяет на Илью всю свою жизнь, даже если самому Илье этого ни капли не надо. Ёбаный в рот. А как дышать-то теперь? Илья все следующие два часа, пока Миша-таки убеждает его, что надо позавтракать со всеми, принимает душ и переодевается в илюхину, блядь, пижаму, хотя взял с собой и свою, пока они реально завтракают все вместе и потом дружно смеются над мишиными гостинцами, игнорируя мишины же смущённые комментарии, убеждает себя, что это просто несбыточная фантазия, по крайней мере на ближайшие лет десять, как минимум потому, что Миша всё ещё казахстанец. Миша ведь не дурак и не будет страдать такой фигнёй, как официальная роспись, нося в кармане казахский паспорт и за душой – желание съездить ещё на хотя бы одну Олимпиаду. По крайней мере, Илья на это надеется. С Миши ведь станется. Потом они идут гулять по району и Миша проводит всё это время с Лизкой за ручку, а она тягает его из стороны в сторону и показывает то качель, которая выбила ей зуб, то свой бывший детский садик, то дом её лучшей подружки; после Миша говорит, что после всех тиктоков про жизнь американской субурбии вообще не ожидал, что у них можно гулять, а мама убеждает, что выбирала место, где поселиться, исключительно по фактору, чтоб там не только ездили машины по всему горизонтальному пространству. Затем – Лизка тащит Мишу в их бассейн на заднем дворе, и Миша отнекивается по причине не взял с собой плавки ровно две минуты, потому что Илья кидает в него своими. Они чиллят на надувных фламинго, пока Илья валяется у бортика и всем видом показывает, что пора бы уже закругляться, потом до Миши доходит, что в доме, вообще-то, есть кошки, и он играется с Мисти неприличное количество времени, ещё дольше – умоляет Миу-Миу выползти из-за шкафа, где-то в середине дня папа забирает Илью потаскать продукты из морозильника в гараже, а потом выясняется, что всё это время мама трепалась с Мишей про всякий разный горячий чай о других скейтерах, и Миша её, развесив уши, довольно слушал. Узнал вот, что Илья в десять лет хотел жениться на Каролине Костнер. Поржал. В два часа папа зовёт всех обедать со словами, что не примет никаких слов осуждения своему фирменному барбекю, а Илья молчит о том, что нет у папы фирменного барбекю, что это какой-то американский стереотип, и что Миша в курсе, что такое шашлык. Миша, наверное, поел шашлыка раньше, чем сказал первое слово. – Как там в Алматы? – Тепло. – Тебе там нравится? – Да. Лучший город земли. Приезжайте – покажу. – А каток там нормальный? – Теперь да. Можно вообще не уезжать. Олимпиаду бы в Казахстане – вообще кайф будет. Так они и говорят ни о чём, мама задаёт дурацкие вопросы, Миша дурацко отвечает, Илья дурацко улыбается просто от звуков его голоса и понимания, что Миша ест стряпню его папы, Миша сидит у них за столом, Миша щеголяет в его одежде. Папа там с другого краю стола кидает понимающие взгляды на него и ржёт, когда Илья, покраснев, убирает руку с мишиного бедра. Всё это, пока Лизка, усиленно двадцать минут жевавшая молочными зубами один кусок шашлыка, не устаёт и не спрашивает: – А как вы познакомились? Миша, закономерно, говорит, что на первом юниорском Мире. Илья, дурак, одновременно с ним заявляет, что годом ранее. Повисает тишина, только сердце у Ильи стучит громко. Миша пытается улыбнуться: – Нет, Илюх. Ты путаешь что-то, – а у сам смотрит Илье в глаза в поисках подтверждения, потому что, кажется, он знает, что Илья не мог перепутать. – Да нет, не путает, – вспоминает папа, судя по виду, дьявольски тем довольный. – Он про тебя раньше точно говорил. – Да быть не может. Илья вздыхает и говорит куда-то в стол. – Познакомились на Мире. Узнал я тебя раньше. Давайте опять про Алматы, ладно? – Не, погоди, – Миша откладывает вилку в сторону. – Как, раньше? – Забей. – Не забью. Как? В этот момент мама, видимо, решает, что она заслуженно жена Романа Скорнякова, и вспоминает: – Он про тебя спрашивал ещё в четырнадцать. На каком-то рандомном кубке, рад ещё так был, что ты Миша, а не Майкл. Да, Илья? Да, мам. Очень был рад, а сейчас-то как счастлив. Миша непонятливо переводит взгляд между всеми сидящими за столом, будто ожидая, что его разыгрывают. Папа тихо смеётся, пытаясь скрыть это в чашке чая, а мама вообще, кажется, не понимает, что только что сдала сына с потрохами. Одна Лизка сидит и радуется жизни, вот бы, блин, Илье снова было десять. – Илюх? – зовёт Миша, подначивая пояснить. Илье не хочется пояснять. – Ты собирал Лего, – всё-таки говорит он, тихо, стыдливо, явно недостаточно. – Чего? Миша откровенно не понимает, что Илья имеет в виду, и это нормально. Нормально вообще не понимать иногда, что Илья несёт. Он, так-то, билингв. Идите в жопу. – Это был Санта Клаус. Не Лего – кубок. Ты сидел и собирал Лего. Какую-то кошку. У Миши аж рот открывается от удивления. Он ничего не говорит, но, кажется, уясняет себе внезапно, насколько всё плохо, а Илья густо краснеет, так, что сам чувствует жар на щеках. В тишине слышно, как щебечет какая-то птица во дворе у соседей. Шумит сток воды в бассейне. Илья хочет уйти и одновременно с тем сказать ещё тысячу вещей, от того, чтоб Миша забыл, что только что случилось, до постраничного объяснения всей подноготной илюхиной к нему любви, потому что, кажется, Миша и не догадывался о том, насколько та многотомна. Вот сейчас, в этот конкретный момент, обычно либо стреляют в себя, либо поджигают всё вокруг. Илья просто сидит и пялит в тарелку, потому что ни первого, ни второго делать не хочется. Мама там улыбается. Илье не видно, он всё ещё пялит в тарелку и надеется, что его никто не заметит никогда больше в жизни, но он просто знает, что она улыбается. Могла бы – достала бы фотик и сохранила его позор до конца времён. А может, ей просто доставляет удовольствие, что сын так откровенно плывёт уже с четырнадцати, и она искренне верит, что он пропустил все фазы похода по девочкам и поисков себя, ан-нет, вот так уж вышло, что сынишка может проходить кризисы и в отношениях с человеком, которого нашёл себе треть жизни назад. Папа просто ржёт. Пошёл папа нахер, честное слово. Спасибо Лизке, которая, не зная и малой части всего происходящего пиздеца, разряжает атмосферу простым и вполне логичным запросом: – А покажи Лего-кошку! У Миши не оказывается в галерее фоток Лего-кошки, но есть Лего-машинки и Лего-роллеркостер. Он показывает их Лизке, пока Илья молится, чтоб там в мишиной галерее не оказалось, внезапно, его нюдсов, хотя Миша и клялся, что хранит их в запароленной папке. Поэтому, когда Лизка, встрепенувшись, вдруг тычет в него пальцем и, глядя в экран, восклицает: – О, это Илья! – он ждёт самого худшего и вообще не представляет, как можно было бы покраснеть сильнее, чем он сейчас. – Ага, Илья, – кивает ей Миша, и, кажется, его реакция слишком спокойна для той, если б это всё же были нюдсы, но он всё равно не торопится показать, что там. Потом вообще поворачивает экран и к маме, и к папе, но, блядь, не к Илье. Илья клянётся себе больше никогда этому несносному козлу ничего не кидать. Обойдётся. А потом несносный, наконец, под звуковое сопровождение в виде умиления илюхиной мамы, показывает Илье, что там Лизка наскроллила: просто он. Спящий. Ещё мелкий, не крашеный, может, года три назад. Пункт первый. Мише надо чаще менять телефон, чем раз в пять лет. Пункт второй. Илья понятия не имел, что у Миши есть фотки, где он спит, ещё и на мишиной, блин, кровати, бессовестно заняв чужой номер, причём с тех времён, когда они усиленно притворялись, что друзья и только. У Дюхи тоже есть парочка таких, но он там сам корчит в камеру рожи и фоткает скорее как нарисовал ему на лице усы маркером, а тут – просто Илья. Обнимает плюшевую зверюху, вроде, лягушонка, но, скорее всего, опять панду, волосы во все стороны, рот открыт, жопа кверху. Мирно себе дрыхнет, пока на фоне играет какой-то фильм, который они, вообще-то, смотрели. Чего тут фоткать – Илья не знает, только если шантажировать однажды, но Миша пырит в экран с широкой улыбкой на лице, так что, может, и было чего. Вот и обменялись сопливыми признаниями, спасибо, Лизка. Потом они опять обсуждают Казахстан, потому что Миша не затыкается про Казахстан, технику захода на лутц, отличия пельменей от мант, как Миша учит английский (ответ – никак, что в школе выучил использует, остальное просто приходит с практикой в англоязычной среде, а что не приходит, Миша просто делает вид, что знает), под какую музыку планируют ставить новые программы, сколько весит костюм панды, как там Алексей Евгеньевич, и, внезапно, не обижает ли его Илья, но это Илья сразу пресекает, потому что чё это такое. Обижает, конечно, но он не хочет, чтоб этом знала мама. Миша, правда, только смеётся и, кажется, не верит, что Илья может его обижать. Дурачок. Когда Лизке становится скучно, никто не заставляет её доедать или сидеть, пока папа не встанет – она убегает обратно к себе, то ли раскрашивать штуки дальше, то ли дочитывать книжку, которую ей вчера купили, а может, и играть с новыми, подаренными Мишей, куклами, но Илье не так важно, чем она там займётся, потому что он знает: его папа воспримет отсутствие дочери как призыв к действию. У Ильи, вообще, хорошие отношения с папой, ну вот правда, честное пионерское, просто иногда папа недооценивает его умственные способности совсем капитально. Впрочем, может, и прав. Кто знает. Илья не может рассудить. Илья дебил. Ему можно. Папа и сейчас – откладывает вилку, отпивает немного чая и спрашивает: – Так, малохольные. План у нас есть какой? – У нас? – переспрашивает Илья. – Ну, у вас. Посвятите? – А всегда должен быть план? – Не вечно же нам с мамой тебе сопли подтирать и гнать ссаными тряпками решать свои проблемы, – вздыхает папа. – Мы тут тоже по жизни не груши хуями околачиваем. – Пап! – возмущается Илья, и с ним одновременно мама: – Рома. Она аккуратно касается руки мужа, осуждая, наверное, острый язык, а Илья тихонько задумывается чисто назло родителям взять и поставить произволку под Болеро, чтоб жизнь мёдом не казалась. У папы бы жопа сгорела так слушать эту музыку днями подряд, что никогда бы больше рот на сына не открывал. – Дядь Ром. Могу я вас так звать? – тихо встревает Миша. – Вот, дядь Ром, вам спасибо, правда, я знаю, что он бы без вас сидел и ныл до сих пор, и за приглашение тоже, но вы как-то… В общем, можно мы сами? Пожалуйста. – Сами вы либо засосётесь на нейшнл телевижне, либо разбежитесь, как в море корабли, а кому это надо? – опять вздыхает отец, но уже явно подбирает слова. Как благосклонно на мужчин влияет присутствие жён, в особенности таких, как Татьяна Малинина. Как в таком случае на мужчин влияет присутствие бойфрендов, Илья думать не хочет, но, вероятно, херовенько, потому что у него шестерёнки крутятся, как в мазуте, и хочется только ткнуться Мише в плечо и заныть, как он устал и как хочет на ручки. Наверное, это что-то фрейдовское. А может, Илья просто не хочет обсуждать свои проблемы хотя бы до вечера. А потом Миша увалится спать, и снова можно будет отложить неизбежное ещё на несколько часов. Ведь обсуждать придётся, Илья сам знает, что надо, Илья там сдохнет, как перегревшаяся заводная машинка, если не поговорит, но так не хочется, потому что он знает, как Миша отреагирует. – Вы нас недооцениваете, – заступается за них Миша, аккуратно касаясь мизинцем ребра лежащей на столе ладони Ильи. Илья, кажется, сейчас его неприлично сильно любит. – Переоцениваю. Нет, ты, Миш, нормальный, я больше о собственном отпрыске беспокоюсь. – Пап, перестань, – просит Илья и берёт мишину руку в свою. Убирает под стол, чтоб никто не видел. Миша сжимает его пальцы крепко, будто всё знает, и про разговор, и про Илью, и про то, как Илья сильно в данный конкретный момент его любит, и вообще всё в жизни, даже как заткнуть неугомонного папу, который просто по-своему так волнуется. – Нормальный он у вас тоже, – настаивает Миша. – Он не дурак. Он хороший, правда. Илья хочет его расцеловать и одновременно с тем выругаться, потому что, ну, дурак ведь. Врать не обязательно. Илья какой угодно: добрый, смешной, любящий, – но, блин, не хороший. А Миша говорит – хороший. И что с этим всем делать? – Ты его не выгораживай, а то зардеется – и на год тебя бросит, – говорит папа, явно не отошедший от громкой ссоры, случившейся тогда на кухне, по итогам которой Илья был отправлен в Японию замаливать грехи. – Не брошу я его, пап, – Илья готов взвыть. – Хватит. Нельзя мне разок побыть дебилом? – Не ценой нервных клеток моего второго самого любимого фигуриста. – А кто первый? Папа смотрит на него, как на конченного, цокает языком и говорит: – Ты, дурень. – Ром, ты их совсем терроризируешь, – вздыхает мама, осуждающе мотая головой. Правильно мама говорит. Вот бы мама чаще ездила с ним на старты. – Два рослых пацана – выдержат. – Что папа хочет сказать: мы вас любим, во всём поддержим, и просто хотим знать, как вы видите будущее. Должны же его как-то видеть? – мама берёт бразды правления в разговоре, зная, что словарного запаса отца вкупе с его вечным желанием постебаться не хватит на продуктивную беседу. Они ведь говорят, по сути, одно и то же, папа просто только с Лизкой так умеет, а с сыном лишь оплеухи да презики приносить. Получается, их тут любят и во всём поддержат. Поддержат ли Илью, когда он попытается выложить Мише всё то, что успел после Нагойи надумать – надо бы узнать, но это пока личное. Как и дурацкие мечты о домике в горах и домашних козах, и то, что у Ильи сегодня пролетало в башке, поэтому о будущем говорить немного страшно. – Миша хочет вторую золотую. Я хочу первую, – потому говорит он. – И прогу под жёсткий дабстеп. Пока так. – Речь не об этом, – качает головой мама. – А о другом мы пока не думали. Да, Миш? – Врёшь же, – улыбается Миша, глядя на него с нечитаемым выражением лица. У Ильи на мгновение что-то внутри падает. Правда ведь врёт, но откуда Миша это знает? – После тридцатого ты планируешь в бобслей. Потому что твоё хобби – тратить нервные клетки сидящих за этим столом. Илью чуток попускает, потому что, фух, про влажные мечты, включающие в себя недостижимое слово “замуж”, Миша всё-таки не догадался, но Илья всё равно делано возмущается: – Это была шутка! – С тобой хер знает, зай. С другого края стола раздаётся столь же деланый папин вздох: – Говорил же тебе, Тань, они дальше завтра ничего не видят. – Ну, пусть развлекаются, хочешь сказать? – Да. Почему нет. – Я, может, внуков хочу. – Танюш, а ты-то куда биологию забыла? Илья кашляет в кулак, привлекая внимание: – Мы, вообще-то, ещё тут. – Да вы нас не стесняете, – отмахивается папа. Жаль, что за столом нет ничего, чем можно было бы в него кинуть. – Пап, я тебя укушу однажды, – вместо этого цедит Илья сквозь зубы. Папа опять ржёт. – Только попробуй. Я ещё припомню, как ты грозился… – Я понял! – перебивает Илья так резко, подавшись зачем-то вперёд, как если бы собирался рукой папе рот закрыть, что чуть не роняет и свой, и мишин стаканы. Незачем Мише знать, что Илья стоял тут на кухне, орал, что Миша не хочет больше его видеть, никуда он не поедет, сейчас пойдёт и сломает ногу об бордюр, чтоб точно никуда не ехать, лучше обе, а если папа остановит – прыгнет в окно. Папа напомнил, что первый этаж, там за окном кустики мягкие, а сын у него дебил с нечеловеческими наклонностями в драму. Сын потом, чтоб что-то ему доказать, реально полез в окно, шлёпнулся на траву, переломав ветки кустикам, и мама потом на него ругалась. Драма улетучилась разом, даже пришлось отца послушаться и реально ехать. – А чего грозился? – с ухмылкой уточняет Миша. – Папа, чшш! – предупреждает Илья, завидев, что папа открыл рот. Папа только смеётся себе под нос. – Захочет – сам расскажет. – Да чего он мне расскажет, – вздыхает Миша. – Сами видели, я пять минут назад узнал, что, оказывается, это чудо меня сталкерило. А вы про планы спрашиваете. Мама, не впечатлённая способностями к коммуникации ни у одного мужского члена семьи, тянется рукой и аккуратно берёт Мишу за запястье, заставляя отвлечься от созерцания наверняка очень красочного и бурного румянца у Ильи на щеках. – А ты-то чего хочешь, Миш? – спрашивает она. – Не знаю, – Миша пожимает плечами. – Не думал. – В смысле? – удивляется папа. А чему удивляться, если Илья сам только недавно начал задумываться, как строить будущее, потому что просто существовать, оказывается, трудно. – Пап, – перебивает начавшего что-то говорить Мишу Илья и впервые позволяет себе сказать то, о чём даже думать боялся. – Он из Казахстана. То, что он вообще тут – уже подарок, окей? Я больше не прошу. Над столом повисает тишина. Илья на мгновение сожалеет о том, что вообще это сказал. – А хочешь? – тихо спрашивает Миша. Может, Илья и хочет попросить большего, но Илья же не совсем дебил. Илье хватит просто на Мишу смотреть иногда. – Не знаю, не думал, – отвечает он, не поднимая глаз, но Мише тоже хватит и просто на него посмотреть. – Врёшь, – отрезает он, дефинитивно и уверенно, потому что знает Илью, как облупленного. – Вру. – Не имеет смысла даже отпираться. – Но это неважно. Миша откидывается на спинку стула и, наверное, думает, о чём это Илья врёт. О чём это Илья думал. О детях – вряд ли, потому что они оба ещё дети, о завершении карьеры тоже, о перспективах однополого брака в казахских реалиях – вполне вероятно, если закрыть глаза на то, что Илья не особо разбирается. Он гуглил, конечно, и он сам настаивал на том, чтобы никому об их отношениях не рассказывать, но весь трудный и запутанный бэкграунд не останавливает Илью от того, чтобы действительно, своим недалёким умом и нарушенными нейронными связями, думать о том, как они построят своё будущее. Это правда неважно, ведь не получится, но Илье нравится иногда представлять, как Миша занимается йогой в трусах посреди гостиной рандомным утром понедельника, пока Илья выползает из спальни. Ему нравится мысль, что он всю жизнь будет иметь возможность позвонить туда, где всегда ответят. Илью вообще во всей идее планировать что-то смущает только вероятность планировать зря. – Хорошо, – говорит Миша. – Я подумал, дядь Ром, я хочу, чтоб ваш сын начал договаривать. – Это не ко мне, я уже пытался. – Да знаю. Илья роняет голову в ладони и начинает активно ненавидеть идею сосуществовать в одном пространстве с Мишей и его родителями. Это какой-то неправильный единый фронт. Ему не нравится. – Я такой скандал учиню, если мой отец и мой бойфренд объединятся против меня, – бормочет он. – The world will hear about this. – Сделает тебе легче мысль, что мама всё ещё всегда на твоей стороне? – усмехается папа. – Не всегда, не ври мне тут! – мама бьёт его по руке легонько. – Но сейчас на твоей, Илюш, эти двое просто невыносимы. – А я что говорю! Как актёр погорелого театра, Миша начинает озираться по сторонам: – Так, куда делась моя любимая Малинина… – его любимая Малинина там рисует что-то, уже наворотив дел на десять лет вперёд. – Миш, я тебя тоже укушу, – угрожает Илья, хотя угроза звучит скорее как предложение. – Напугал ежа голой жопой. – Так, чемпионы, личную жизнь оставьте на момент, когда меня рядом не будет. Вы мне лучше что скажите, – Роман на мгновение запинается и так очевидно заставляет себя не сказать то, что хотел. – Добавку будет кто? – Пап, спрашивай, – закатывает глаза Илья, обессиленно откидываясь назад на спинку скрипучего стула. – Что? – Ты не уймёшься. Спроси и всё. – Ром, – предупреждающе глядит на мужа мама, будто тоже знает, что именно он хочет спросить. Один Миша смотрит на них всех по очереди, как будто не догадывается, какой слон тут с ними уже час занимает пространство комнаты. – Ладно. Вы двое меня совсем в могилу сведёте. – Папа отпивает ещё чаю и сплетает пальцы, как заправский директор, к которому привели школьников на ковёр. – Давайте так. Насколько всё серьёзно? – В смысле? – В смысле у вас. Илья вздыхает, один-в-один как отец: – Не это хотел спросить. – Всё-то ты знаешь. – Пап, – он, наконец, прекращает устраивать очную ставку тарелке и поднимает глаза на отца. – Да. Серьёзно. Настолько. Да, с того самого момента, не смейся. Да, мы помирились и нет, я не буду рассказывать. Да, я сам виноват, и он об этом знает, даже не постеснялся мне сказать. Yes, I love him like fucking hell, and there was no one else better, and you’re gonna have to deal with it. Внуков, наверное, не будет, если только вы не скрыли от меня информацию о чём-то. Всё? – Илья сверлит глазами оторопевшего отца. – А, в следующий раз это его вам надо будет поддерживать на Олимпиаде, потому что я проигрывать больше не планирую. Миша вдруг, как будто и не был смущён внезапной проникновенной речью, ударяет его своей ногой. – Ещё посмотрим, – ухмыляется. – Прыгнешь все четверные – тогда говори. – Когда в пятьдесят я буду массажить твои лодыжки, я так вспомню тебе этот разговор. – Вот сейчас реально уйду в бобслей. – Тогда я уйду в прыжки с трамплина. И делай чё хочешь. Улыбаясь несмотря ни на что, мама устало потирает переносицу. Наверное, ей хватало и одного неугомонного сына, а тут, видите ли, притащил второго такого же, отпускать отказывается категорически, при этом сам доводит до сумасбродных решений. Тяжела нынче ноша матерей. – Не доживёте вы до пятидесяти… – вздыхает она. – Убьётесь сами или убьёте друг друга. – Да не убьют, наверное. Ты их не видела на Олимпиаде, – говорит папа, сам себе как-то чересчур хитрюще ухмыляясь. – А что там было? – Захотят – расскажут, – секретничает он, в своём стиле, и Илья ему за то благодарен. Маме знать, как он орал на Мишу и нёс всякую дичь, не обязательно. – Но зять у тебя хороший, Тань. – Ну, Америку ты мне не открыл сейчас. – А зять – это?.. – спрашивает Илья, но никто ему не отвечает, только заговорщически улыбаются. Один Миша краснеет, делая вид, что это только кетчуп. Шашлыка в итоге остаётся ещё на ужин. Остаток дня проходит удивительно спокойно, Миша даже реально смотрит с Романом футбол, пока мама заставила Илью погладить бельё. Все упорно делают вид, что так надо, пока устилают диван в гостевой комнате, хотя, казалось бы, даже Лизка в курсе, что никто там ночевать не будет. Вечером папа расчехляет давно забытую настолку с какими-то пластиковыми паровозиками, Миша закономерно выигрывает вообще всех, а потом смущается, словно не самый умный, но зато все выясняют, что Илья competitive вообще в любой сфере жизни. Его потом, занявшего последнее место, откачивают чаем и конфетами. Часам к двенадцати их двоих, наконец, выпроваживают спать, Миша прилежно и добросовестно топает в гостевую, чтобы минут через пять прокрасться к Илье, как в подростковых фильмах, даже если каждая пылинка в доме и так знает, что он не будет спать на диване. Илья даже убирает со второй половины своей king-size bed ноут, упаковки из-под шоколадок и всякую другую мишуру, которая там всегда лежит, чтоб Миша поместился. Миша и помещается: раздевается до трусов и футболки, разве что, всё ещё в носках на мёрзнущих лапках, забирается Ильё под бок и так и лежит, дыша ему в подмышку, не читает ничего, не говорит, не спит тоже – просто лежит и дышит, потом одной рукой обнимает поперёк живота и совсем довольно улыбается. Минут пятнадцать. Илья за эти пятнадцать минут маринуется в мыслях настолько, что готов прямо с этой кровати, в трусах, футболке и двух носках на двоих, попиздохать в ближайший нотариат, переписывать на Мишу все свои пожитки. Приставку, двух котов и коллекцию журналов про мотоциклы, которые он собирал в пятнадцать, получается. Миша, наверное, рад будет такому подарку. Они лежат в илюхиной кровати, и Илюха думает. Много. Больше, чем, наверное, стоило бы. О том, что сказала Эмбер, о том, что сказала мама, о том, что сказал ему Миша – и всё это, как какой-то неправильный борщ, кипит у него в мозгу. Он думает о том, что не хочет никогда выпускать Мишу из своих объятий, о том, что устал творить хрень, о том, что нихрена у них не получится просто лежать и ни о чём никогда не думать, потому что из них двоих оба – конченные. Ещё о том, какие у Миши волосы мягкие и какой у него красивый голос. И как одиноко ему будет, когда Миша поймёт, наконец, что Илья ему не нужен. В итоге всех раздумий Илья говорит совсем безумное: – Я сказал маме, что ты ради меня с крыши прыгнешь. Миша тогда выбирается из его вездесущих рук, чтобы опереться на локти и совсем охуевше посмотреть в его глаза. Поняв, что Илья реально имел в виду то, что сказанул, Миша ложится обратно и отвечает, глядя в потолок: – Не знаю, о чём вы с ней разговариваете, что ты такое спизданул, но, вообще, ты не был неправ. – Я знаю, – грустно вздыхает Илья. Что-то в его тоне задевает Мишу, потому что он опять поднимается на локти и опять смотрит ему в бесстыжую рожу. – Я что-то не то сказал? – спрашивает, явно требуя внятного ответа, будто не в курсе, с кем встречается. – Нет, – пожимает плечами Илья. – Может быть, – поправляет сам себя. Морщится, понимая, что слов недостаточно. – The fuck do I know, Jesus, listen to yourself. – Что не так-то? – вполне искренне возмущается Миша, так, будто прыгать с крыши ради кого-то – его обычный вторник. – Бабу на скаку, то есть, тьфу, бля, коня остановлю и в избу горящую зайду. Мне не сложно. – И будешь ты мне сдохший нужен потом? – говорит Илья. Миша пялится на него, будто он белены объелся, и это в целом понимаемо. Вполне адекватная реакция на такой вопрос. Ничего не скажешь. – Это я маму цитирую. – Пиздец у вас обсуждения, – только и выдыхает Миша, падая обратно на кровать. Что-то в его тоне неуловимо меняется, так, будто он правда зачем-то задумывается о том, что Илья говорит. – Ага, – соглашается Илья, но он ведь не дождался так нужного ему ответа, того, чтобы понять: Миша правда понял. Правда услышал, что Илья хотел ему сказать, и больше такой хернёй заниматься не планирует. – Так будешь? – Не знаю. Я всегда думал, что ты умрёшь раньше меня. Илья видит, как у Миши в голове шестерёнки движутся, как медленно сползает с лица улыбка и стекленеют глаза, как он начинает понимать, что именно Илья ему высказал. Что имел в виду. Что не прозвучало, но должно было. И в моменте Илья трусит. Так просто, лишь потому, что Миша становится грустным на глазах, а Илье меньше всего на свете этого хочется – поэтому он натягивает на лицо спокойствие и усмехается: – Я тоже. Потом задумался, – он пихает совсем раскисшего Мишу в плечо. – Решил, что уйду в монастырь, и все потом будут скорбеть об этом. – В том сценарии, где я трагично умер молодым в твою честь? – Да. Цокнув языком, Миша вскидывает руки и причитает: – То есть, я там за тебя сдох, так ещё и мир только о тебе говорит? Ебать. А не жирно тебе? – Как будто и сейчас всё не так, – смеётся Илья. – Зай, хватит прикидываться, что ты – самое важное существо во Вселенной. Мир не крутится вокруг тебя. Вместо ответа Илья только ухмыляется и многозначительно смотрит ему в глаза, и Мишу неожиданно, совсем непрошенно, на волне подстёгнутых откровениями выводов о том, что кое-чей мир вокруг Ильи всё же крутится, срывает с цепи. – Знаешь, что, Малинин?! – он аж садится, так распаляется. – Я… Блядь. Иди нахуй, это несправедливо. – Я молчу, – Илья поднимает руки, всё ещё пребывая в иллюзии, что это какая-то шутка, игра, разговор ни о чём. А потом Миша низким, полным горечи голосом, добавляет: – Я, может, тоже не хочу, чтобы ты был моим всем – ты не подумал?! – И у Ильи коротит в мозгу, потому что имел в виду он совсем не это. Он думал обсудить, как его бесит медийка, в день мишиной победы развлекавшаяся с нарезанием фоток его поражения на первые полосы, а тут вот оно как. Миша его реально понял. Миша услышал. Мише обидно, и, пожалуй, должно было быть. – Подумал, – кивает Илья, тихо-тихо. И не добавляет, что было бы хорошо, но Миша так явно и очевидно понимает, что хотел. У Миши ломается лицо. Натурально ломается, в как в замедленном повторе после проката: поджимаются губы, выгибаются брови, так болезненно потухают глаза. Он опускает голову и часто-часто вдыхает через нос, так, словно вообще разучился это делать. Илья садится рядом. Тянется рукой к его плечу, но Миша отшатывается, как если бы его током били. – Секунду. Мне надо… хз, умыться. Секунду. Я щас, – объясняется он, будто Илья не знает, что он обязательно вернётся, даже если свалит молча. И не потому, что ему тут деваться некуда. Может, ему просто хочется поддержать иллюзию нормальности. Миша поднимается с кровати и тихонько, но очень быстро, выходит из комнаты, даже не надев тапочки. Ему надо что-то в своей голове собрать, обдумать и принять, Илья знает, но легче-то знание не делает, потому что всё равно хочется, даже если Миша свою грусть от других всегда прячет, пойти и поддержать, как умеет, как получится. Так что Илья поднимается тоже и тоже забывает тапочки, выходит в тёмный коридор следом, надеясь, что Миша и правда будет в ванной и искать его не придётся. И волк серый не сожрёт, да. Миша не в ванной. Миша уже спустился по лестнице на первый этаж, вообще неясно, зачем, Илья только надеется, не чтобы сбежать в американскую ночь в одних трусах, и Илья пошёл бы следом, но, оказывается, не одни они не спят посреди ночи – в дверном проёме на кухню Миша вдруг сталкивается с папой. С Романом, то есть. Илья так и замирает наверху у перил, скрытый от их глаз, и смотрит, как отец окидывает Мишу взглядом и явно начинает волноваться – что он там увидел, понять сложно, потому что Миша с такого ракурса стоит спиной, но Илья примерно догадывается. – Всё в порядке? – тихо спрашивает Роман, и, блин. Зря. Почему, интересно, именно этот вопрос так действует на людей? Вот ты держишься-держишься, а потом кто-то особенно внимательный заметит и спросит, всё ли у тебя хорошо – и держаться уже не получается. У Миши не получается тоже, потому что всё то, что Роман увидел на его лице, прорывается внезапно и резко, и Миша тихонько, но так громко в тишине спящего дома, всхлипывает, даже пытается закрыть лицо руками, чтоб никто не видел и не заметил, но папа быстрее – уверенно, мягко, как будто делал это тысячу раз, подходит вплотную и увлекает Мишу в крепкие объятия. У Ильи сводит что-то в животе от понимания, что Миша там плачет. Из-за него. По какой-то только ему понятной причине – но плачет, и пусть тихо, но навзрыд, его же папе в плечо, пока на дворе ночь и все спят, всем должно быть хорошо, спокойно и приятно, а он плачет. И потом будет говорить, что всё хорошо, что он в порядке, что любит Илью больше всего на свете, а сейчас плачет, сильно, не зло и не радостно, а именно, что как-то грустно, и вид на это разрывает Илье сердце. – Чшш, тихо, – шепчет папа, аккуратно покачивая Мишу из стороны в сторону. – Что он тебе наговорил? – Ничего, – бормочет Миша ему в футболку. Итак. Что должно оскорбить сильнее – что папа считает его априори виноватым или что Миша откровенно врёт, его защищая? Илья вот не знает, поэтому спрашивает. – Да ну, можешь мне сказать. Клянусь, не пойду ему ремня давать. Может, чуть-чуть. – Нет, он правда молчал. Ну, пиздец. Илья же даже дыхание задержал, ожидая, какими словами Миша будет его крыть, потому что, если начистоту, папа-то прав, и это было бы честно. Но Миша нечестен, ни с собой, ни с миром, Миша испытывает неукротимое желание выставить Илью хорошим человеком, и это почему-то выбешивает. Да побудь ты хоть день не идеально прекрасным чудом, Миша Шайдоров, не умрёшь ты от этого! Можно ведь и поругаться на своего парня, можно и не тащить целый рюкзак гостинцев его семье, можно не притворяться бодрым целый день, чтобы не дай бог не обиделись – а Мише кажется, что нельзя, и вот он плачет, искренне, совсем по-взрослому, но так по-детски, а из всего мира в этом виноват, видите ли, только он сам. Качая головой, потому что тоже, кажется, это понимает, Роман гладит Мишу по волосам. Сам Миша шмыгает и шмыгает носом, будто пытается остановить непрошенный поток слёз, и несмело обнимает его за пояс, как если бы боялся, что его за такие вольности прогонят к чертям собачьим, но папа не выпускает его из рук, пока хотя бы судорожные рыдания не прекратятся. Может, слёзы ещё есть, Илье со своего этажа не видно, но Миша правда через какое-то время перестаёт вздрагивать и даже стоит сам, на двух своих ногах, и к тому же пытается из чужих рук освободиться. Илья не знает, зачем стоял и смотрел на это – Миша бы не хотел. Миша и ушёл-то, чтоб он этого не видел; а Илья видел. И что теперь делать-то со всем этим? – Вот что сделаем. Ты продышись, попей воды, а я пойду с ним пока поговорю, хорошо? – говорит папа, хлопая Мишу по плечу. – Не надо. Нет. Я… я сам, – протестует тот, с силой вытирая лицо ладонями, будто это сотрёт неожиданную даже для него истерику из памяти всех причастных. – Мишань, – вздыхает папа, и его можно понять. – Сам виноват. Честно. Хорошо? Просто накатило. Я честно в порядке, – настаивает Миша и встряхивает руками, с силой, потом ещё раз, как будто собственные слёзы – это вода из-под крана и их отряхнуть получится. Потом опять шмыгает носом и выпрямляется. – Всё, видите. Отпустило. Я пошёл. – Миш. – Я всё равно не договорил. Всё нормально, да. Он кивает илюхиному папе и разворачивается на пятках, не планируя продолжать объясняться. Илья только и успевает, что зайти обратно в комнату, лишь бы Миша не увидел, как он позорно подсматривал. Миша заходит следом через каких-то несколько секунд, тихонько прикрывает дверь и остаётся стоять, глядя на что угодно, только не на Илью, и глаза пряча, хотя и без того видно, какие они у него красные. У Ильи на душе клокочет столько, что впору реально прыгать в окно, но он лишь сдаётся, не в силах делать вид, что ничего не видел: – Почему ты сказал, что сам виноват? – Ну, ты же молчал, – пожимает плечами Миша, тоже понимая, что Илья был свидетелем его молчаливой истерики. Илья ненавидит, что Миша такой. Миша ведь, сука, верит в это. Знает, что Илья ведёт себя, как мудак, сам того не желая, принимает, как данность, и сам себя в том винит. Любит, а сам думает, за что ему такое чудо на голову. Подставляет вторую щёку, как великий святоша, а на деле ведь ему самому нормально, он там, где хочет быть, просто гораздо проще считать Илью мразью, а не задуматься, наконец, что сам что-то не так делаешь. Лучше бы врал, ей-богу. Лучше бы обвинял Илью во всех смертных грехах вслух и в лицо, а не в своей голове. Так было бы хотя бы честнее. – Знаешь, что, Миш? – резчает Илья. – Переставай делать вид, что я тут самый плохой. – А кто, я, что ли? – без смеха усмехается Миша и шмыгает носом. Надо бы подумать, кто у кого украл эту привычку, но не до этого. – Не я тут сую свой член в плачущих. Не я тебя пиздил, и не я тебя ебал в истерике. – Илья знает, что это тоже несправедливо, но ласково и нежно подводить к разговору – совсем не его конёк. Да и, чёрт. Обвинять другого ему тоже ведь проще, чем посмотреть своим чувствам в глаза. – Как будто ты был против, – фыркает Миша, ни на мгновение не принимая удар на себя. Илья знал, что так и будет. Не знай он, что Миша в его булщит не вслушивается, вообще бы молчал. – Не был. Я вообще там бога познал. Но давай тоже не притворяйся святошей, ладно? – Илью ведёт. Он ведь хотел сказать совсем не это, он ругаться не планировал, но собственный язык предаёт его похуже собственного же сознания. А может, это всё вместе. Может, у него, начиная с 13 февраля, непрекращающийся mental breakdown, и пора было бы задуматься, как выбираться, а Илья только плывёт и тонет, себя закапывает и не ебёт ни капли, что с самим собой теперь делать. – Тебе по кайфу делать людям больно, и меня заебало, что ты не можешь себе в этом признаться. – Илюх, а давай вот ты не будешь мне диагнозы раздавать? – А кто? – У меня, в отличие от некоторых, есть психотерапевт, – Миша опять фыркает. Обнимает себя руками и стоит там, ухмыляясь, и Илья так хочет его обнять и сказать что-то правильное, но он не говорит на этом языке. – И чё, говорил он тебе, что у тебя нездоровая зависимость от признания? – Ugh, оттамай отыр, ну. Кто бы говорил, блядь, Илья. Илья бы и говорил. Илья знает лучше всех остальных, как это выглядит. Только если он чейсит софиты и овации, заголовки и титулы, Мише надо, чтоб просто любили, чтоб ценили и никогда не бросали, надо быть лучшим и чудеснейшим, только для тех, кто ему сам нужен. Илья ненавидит, когда Миша говорит его имя так. Плюётся этими четырьмя буквами, будто они тоже часть его обширного тезауруса казахских ругательств, не зовёт и не стонет, а даёт пощёчину, одним именем пытаясь заставить очнуться. – А я не скрываю. Дело не в том, что мне это нравится. Дело в том, что нравится тебе, – упирается Илья. – Тебе нравится, что я такой. Ты меня любишь, блядь, не “даже если я такой уёбок”, Шайдоров, а потому что. Потому что тебе, Миш, и не спорь, по кайфу, можно делать всё, что в голову придёт, потому что я уже проебался больше. – Это не так, – отрезает Миша, и он прав ведь. Наверное. Илья уже вообще не знает, что несёт, где говорит от души, а где пытается вразумить любыми доступными средствами, но отступать не входит в его планы совсем. – Так. Тебе по кайфу пиздить меня по лицу, и классно, что я такой ебанутый, потому что мне тоже по кайфу, когда ты это делаешь. Тебе по кайфу считать меня во всём виноватым. Тебе по кайфу думать, что я сложный, и угадывать, что я сделаю дальше, а на деле нихуя я, Миш, не сложный! – Илья задыхается, Илье не хватает объёма лёгких на всё то, что льётся рекой, Илья теряется окончательно и выдаёт, как на духу, вообще всё разом. – Я самый простой, самый обычный уёбок, понимаешь, Миш. Я тобой пользуюсь, а ты и рад, потому что я без тебя не могу, и тебе на себя глубоко похуй, и я не хочу так. – Притормози, – просит Миша. – То есть, ты решил, что реально уёбок? Я же преувеличивал. И вот как признаться человеку в том, что тебе кажется, будто всё, что он делает – последствия собственных невольных манипуляций. Что ты наговорил ему о любви с три короба, не зная, что это вообще такое – любить по-настоящему, а он повёлся и следует за тобой, слушает зачем-то и верит, и поверх всего этого знает, что подсадил на себя, как на наркотик, и тем доволен. А Илья, к тому же, правда ведь уёбок. Самый распоследний. Вот всё это и ещё чемодан грехов в квадрате. Неужели Миша не может просто это понять? – Миш, – качает Илья головой, надеясь, что одного имени будет достаточно. – Я не считаю, что ты чудовище, – настаивает Миша, но быстро понимает, что Илью в этом не убедишь, сколько ни старайся. – Ладно. Думай как хочешь. Но ты ведь мной не пользуешься, Илья. И ты… ты думаешь, что я рад этому, потому что что? Я ничего не понял. – Миш, не прикидывайся. – Я правда не понимаю. Илья вскидывает руки и на мгновение отворачивается, а Миша там явно близок к тому, чтобы подойти и физически заставить на себя посмотреть. Или, может, Миша просто в ахуе. Илья был бы, если б приехал к кому-то в гости, а ему там начали нотации читать. – Всё ты понял, – всё равно говорит он. – Ты меня любишь хуй пойми за что, я в этом убедился, мне надо надо повторять трижды, но ты же понимаешь, что так нихера не легче, потому что если бы ты тоже мной пользовался, я бы понял. А так – нет. – Это какой-то прикол? – у Миши красноречиво садится голос. Вот дурак. – Это ты мне признаёшься, что не любил меня никогда? – Миша, блядь! – заводится Илья, потому что, ну, блядь, правда! Не видно что ли? – Люблю, пиздецки сильно, но лучше-то это меня не делает. – Илюш. Ты лучший человек, которого я знаю, – пытается Миша, всё пытается и пытается, а пора было бы уже понять, что бессмысленно. – Хватит врать, Миш. Хотя бы себе. У Миши каменеет лицо, так, словно Илья сказал самое худшее, что вообще можно было бы предположить. – Пошёл ты нахуй, Илья, – цедит он сквозь сжатые зубы. – Вот, мы уже куда-то движемся. – Нет, правда, пошёл ты нахуй! – взрывается, кричит, так громко, что, пожалуй, никто дома больше не спит. – Если ты опять меня так на секс выводишь – переставай, можешь просто попросить, я не тупой. – Не вывожу. И ведь честно не выводит. Тогда – да, положа руку на сердце, выводил, потому что ему надо было знать, поведётся ли Миша. После трёх месяцев тотального отсутствия Ильи в его жизни, после откровенно херовой последней ссоры, после того, как Илья опять выиграл – придёт ли, поцелует ли, трахнет ли так, как Илье того было надо. Миша пришёл. Миша поцеловал. Миша взял и не оставил ничего после себя – и теперь прикидывается, что безгрешен, но в большей степени, что нет у него никакой от Ильи зависимости, хотя это буквально главное, что Илье в этом всём важно. И опять, наплевав на свои попытки казаться самодостаточным, говорит, кричит даже, не понимая совсем, что лучше не делает: – Тогда, блядь, что ещё мне сказать, что мне, сука, сделать, чтобы ты меня услышал? Я хочу быть с тобой. Я тебя люблю больше, чем что угодно на свете. Я искренне, добровольно, в здравом, блядь, уме и твёрдой памяти, хочу прожить с тобой жизнь – что тебе в этом не понятно? Когда же он сам поймёт, господи боже. – Да это-то и хуёво! – кричит в ответ Илья. Ему физически больно это слышать. Так повелось, а может, всегда было, и ведь он не обманывал, когда просил Мишу так не говорить, потому что его правда переёбывает. Сразу кажется, что надо меняться, надо батрачить, надо что-то с собой делать, чтобы такие большие слова заслужить – а Илья не может. Илья такой, какой есть. Илье не сильно надо, чтобы его любили, просто были бы, а он сам наработает. Так правда всегда было. Безвозмездные чувства – это какая-то ловушка для безумцев, Илья на нее не ведётся, ведь за всё рано или поздно попросят заплатить. – Потому что ты уёбок и не заслужил? – уточняет Миша и не дожидается ответа. – Илья, слушай, сходи к врачу. – Ага, священная психотерапия, где тебе однажды вправят мозги и ты меня бросишь. – Господи, Илья. – Да-да, как я смею говорить всё это о твоём любимом человеке. Я помню. – Илья правда помнит, и лучше это тоже не делает. Он вообще не в курсе, откуда в нём столько, но, видимо, было, зрело, вот зацвело и не даёт спокойно жить одному прекрасному человеку, однажды выбравшему себе в партнёры по жизни неугомонного дебила. – Рано или поздно это изменится, и ты меня поймёшь, а я уёбок и не хочу, чтобы это наступало ни поздно, ни рано. – Поэтому ты решил, что это должно случиться прямо сейчас? – Нет. Поэтому я хочу, чтобы ты признал, что ты тоже иногда бываешь невыносимый. Потому что терпеть его безоговорочную привязанность тоже страшно. Потому что Илья иногда хочет просто проораться, а Миша терпит, терпит, терпит, и ещё сверху лечит ему про любовь, принятие и здоровые отношения с самим собой. Потому что Миша, тревожник недоделанный, испытывает жизненную необходимость напоминать Илье, что безумно его любит, будто Илья этого не понимает, хотя главная проблема не в этом и не то, что Илья вообще однажды мог бы об этом забыть, а Миша уверился в своей голове, что его бросят, вот ещё немного – и обязательно, любая малая ссора – и бросят; и как объяснить такому, что Илье надо, чтобы Миша его любил поменьше, не для того, чтоб легче было уйти, а чтоб легче было оставаться. Делать человеку больно одним фактом своего существования – это же медленный способ сойти с ума. Они больше ничем и не занимаются, на самом-то деле, только вот Илья привык, Илья с самого начала знал, что так будет, и жил в этом, а Миша там у себя ночами не спит, скучает, думает, сука, о нём одном, приезжает – и говорит об этом напрямую, словно не понимает в упор, что так хуже только. И вечно, каждую секунду, без передышки, боится, что его оставят одного, а потом притворяется, что не было такого и всё нормально, хотя нормально ему только рядом с Ильёй, так, чтоб глаза видели, и то, потому что нашёл ведь себе парня с хроническим недержанием важных для себя слов. А ведь Илья когда-то, идиот, мечтал, чтобы так было, чтоб верный, как собака, Миша его полюбил, и, блядь, домечтался же. – Я никогда не говорил, что святой, – парирует Миша. – Да не в этом дело! – А в том, что я скажу: да, я мудак. Давай быть мудаками вместе. Так, что ли? – Хотя бы! Нет, правда, хотя бы так. Хотя бы какое-то честное признание в собственной неидеальности. Просто шаг в сторону того, чтобы понять: Илье идеальность не нужна, Илья его любит любым, Илье только хуже, что из них двоих он всегда самый главный придурок. – Хорошо. Да, Илья, я мудак, потому что избил тебя. И хотел этого. И сделаю так ещё раз, если ты сейчас не прекратишь. – Я не это имел в виду, – воет Илья, потому что правда ведь не это. – Да что ещё ты от меня хочешь?! Илья отворачивается к окну и шумно, полно выдыхает, цепляясь за волосы. Вот как ему объяснить? Как сказать, что его преданность – это так же больно, как илюхины, наверное, закидоны, это страшно, это заставляет хотеть жить и бояться смерти, потому что нет в Илье ни грамма того, за что можно так любить, а даже если бы и было, он бы того не хотел. Это перебор. Он бы хотел, чтобы Миша любил его самое нормальное, идеальное количество. Ни больше, ни меньше. Ведь как прыгать свои четверные, зная, что можно распидораситься об лёд, когда тебя ждёт парень, способный распидораситься за тобой следом, но уже с многоэтажки. Да даже не ради себя и расшатанной менталочки. Ради самого, сука, Миши. Который там и коня остановит, и в горящее что-то там зайдёт, и будет терпеть до самого последнего, что бы ни случилось, как бы Илья не драл ему душу, ведь иначе не умеет. Илье ведь не надо больше ничего, ни цветов ли, ни клятв в вечном, ему просто до смерти необходимо, чтобы Миша признал, вслух, не ему, а себе, что о свою любовь как об лёд убивается, хотя бы подумал об этом на секунду, и, лучше бы, как и на льду – остался, потому что сам хочет, но может и навсегда уйти, просто понял бы. Илья – это ведь не скромные оценки и не четверной риттбергер, на него не надо смотреть как на данность или необходимое препятствие. Илья – такой же ебанутый и любящий, там не проломишь, там атомный ледокол не снесёт ни упорства, ни всепоглощающих чувств, и вести себя так, будто всё за Мишу уже предрешили, будто они тут не вдвоём и не вместе, а соперничают, будто Миша всё заранее ему проиграл – это верный путь в дурку, под руки, песенки распевая. И как вот всё это ему сказать, Илья не знает. У него самого в голове не до конца мысли сходятся. – Обещай меня бросить, если тебе станет плохо, – только и говорит он, полушёпотом, признавая поражение. – Мне не станет с тобой плохо, – сопротивляется Миша, воспитанный быть соперником, а Илья не хочет в этом соперничать. Он повторяет: – Обещай. – Илья. – Как только станет больнее, чем прикольнее, – не сдаётся. Может, Миша и тут хочет побыть героем? – Я выдержу, всё нормально будет. Не строй из себя тогда святого и не оставайся. Вот. Окей? Всё, чего я прошу. Илья смотрит на него и думает: пиши маме. Мы разбиваемся. Миша шумно вдыхает и отворачивается, так, будто на него разом повалился весь мир и собственные стены в частности, он закусывает губу и, кажется, что-то тоже понимает. Как к этому относиться – да бог знает. Илья с каждым новым откровением, которое озаряет глаза Миши, всё ближе чувствует подкрадывающийся пиздец, остаётся только молиться, поститься и слушать радио Радонеж, потому что больше у Ильи и нет ничего. Только вывернутое наизнанку сердце и неумение говорить по делу, а этого, он знает, недостаточно. Его всего. Недостаточно. – Это потому что я сказал, что не уйду, пока ты не захочешь? – слабым голосом спрашивает Миша, дойдя, наконец, до той точки, в которой всё повернуло куда-то не туда. – Да, – кивает Илья. – Потому что я не захочу, чтобы ты уходил. Миша шумно вдыхает через нос, так, что, наверное, на Луне слышат, и тоже кивает – сам себе. Будь благословлена и проклята его сверхъестественная способность слышать, что Илья ему говорит, когда по факту всё, что срывается у него с языка, это полнейшая хуета без грамма полноценности. – Окей, – пожимает Миша плечами. – Я обещаю, что брошу тебя ровно в ту секунду, когда мне станет неприкольно чинить твои больные мозги. – Да Миша! – Потому что единственное, что делает мне больно, Илья, это тот факт, что ты не можешь никак понять, как легко и просто мне быть с тобой. Что я тут не ради чего-то высокого, чтоб на руках носили и чтоб каждый день был классным. Что я с тобой исключительно и потому, что я люблю тебя, всё в тебе, каждый заёб и каждую твою дурь тоже, потому что ты – волшебный, Илья, ты прекрасный человек, ты добрый, ты смешной и ты невероятно понимающий, и мне жаль, что ты этого не видишь, – Миша продолжает с напором, вообще не обратив внимания на то, что Илье что-то не нравится. – Знаешь, что? Лучше тогда меня больше никогда не слушай, потому что если каждое брошенное мной слово ты будешь превращать в смертельный приговор для себя, я вообще буду молчать. Не уёбок ты. Ну, может, только изредка. Всё остальное время ты – что-то богоподобное, но вообще всегда ты – лучшее, что со мной в принципе случалось, даже когда ты доводишь меня до истерики. Илья с силой вытирает лицо руками. – Ты меня тоже не слышишь. – Нет, Илья, ты не уёбок – ты долбоёб. Всё я слышу. – Тогда зачем ты, блядь, это говоришь? Миха усмехается, как-то совсем по-злому, обессиленно и бесцельно, так, словно вообще никакая другая реакция тут невозможна. – Потому что ебать в мозг тебя прикольнее, чем когда это делаешь ты, – объясняет он, и, ну, это хотя бы честно. Стоило ожидать, начиная дискуссию о недолеченных травмах своего парня, что парень ответит тем же. – То есть, ты понимаешь, что это вообще не весело. Got it. Слушать, что я прошу тебя ради меня не подыхать – это так, для кого-то другого, – цокает Илья языком и вообще не ожидает, что Миша вдруг заорёт: – Да не планирую я ради тебя подыхать, драма ты, блядь, квин! У Ильи хватает соображалки и словарного запаса только на незамысловатое: – Да ты уже! – Чего? – Миша едва ли не отшатывается, глядя на Илью в полнейшем шоке. Потом вглядывается посильнее в наверняка пустые глаза и протяжно стонет от той наивной глупости, которой полон его бойфренд. – Бля, ну ты серьёзно? Ты же не придумал, что дальше. А Илья ведь правда не придумал. Илья просто сказал, чтобы сказать. Илья, пожалуй, действительно драма квин, драма кинг и драма сама по себе, у него вообще жизнь – кино, а мысли – сценарий, и это даже не обидно, ну реально же создаёт себе соломенных чучел и проблемы собственным нежеланием признать, что не главный герой и не борец против величайшего зла, но просто обычный чувак с обычной жизнью, разве что в красивых стразах и под классную музыку. – Я просто хочу, чтобы ты меня понял, – говорит Илья, жалко так, признавая, что выходит за все допустимые границы. – Драматизировать для этого не обязательно, – Миша закатывает глаза и больше не звучит особо злым. Так, лишь потерянным, явно не желающим на ночь глядя ссориться, и Илья утихомиривается сам, ведь ссориться вообще не хотел изначально. – Я не хочу, чтобы стало хуже, – поясняет он, полушёпотом, стыдясь своих же слов. – Ты… ты меня слишком сильно любишь. Вот. – Окей. Давай подождём, пока начну любить меньше. – Миша потирает пальцами виски. – Свяжешься со мной лет через пятьдесят, как Альцгеймер вдарит, ладно? – Ты невыносимый. – Да. Мщу за все твои закидоны. И как, подскажите, вот с таким разговаривать? Он, может, и слышит, даже что-то понимает, но дождаться хоть сколько-нибудь адекватной реакции – это что надо, поджечь себя и надеяться, что его попустит? – Ты можешь хоть к чему-то отнестись серьёзно, Миш? – спрашивает Илья, сам уже на грани того, чтобы довести себя до истерики. – А то я известен своим легкомыслием, ага. – Любой нормальный человек бы давно всё про меня понял и свалил. Плюнул бы ещё в меня. А ты… – А тебе повезло, что я – ненормальный, – перебивает Миша. – Так сойдёт? Я думал, мы оба это давным давно поняли. – Да нормальный ты. – Нет. Я люблю дебила, – он подходит ближе, наконец, и аккуратно берёт илюхину руку в свою. – Слишком сильно люблю, ты прав. И переёбывает меня по этому поводу тоже сильно, но мне хватает ума плакаться об этом не тебе, а твоему папе, потому что ты ёбнешься. Ну. Ещё сильнее. – Окей, хочешь, позвоню твоему и всё это расскажу? Поплачусь, какой ты невероятный и как встречаешься с тем, кто вечно делает тебе больно, – Илья вырывает руку и не планирует прекращать, пока до Миши, блядь, не дойдёт. – Он тебя в шелтер отправит, и потом будешь с психиатром не mental blocks на четверные обсуждать, а как выходят из абьюзивных отношений. – Илья, блядь, не делаешь ты мне больно. Как же ты заебал. Не абьюзер ты и не станешь им. Чё у тебя в башке творится? – А сейчас тебе прям весело? Миша, внезапно, только фыркает и пожимает плечами. – Немного, – говорит, и он ведь даже не припиздывает. – Да почему?! – Потому что я ненормальный. Потому что я приехал к тебе в гости, я потискал твоих кошек, я посплетничал с твоей мамой, и всё у нас было хорошо, а ты решил, что меня тут к чему-то принуждают и компостируешь мне мозги. Илья супится. – Не это я решил. – Окей. Окей, да, ты решил, что я брошусь в окно, если останусь без тебя, вспомнил, что игнорил меня три месяца, и боишься, чего я там мог с собой сделать, – выдаёт Миша, как на духу, и то, насколько он прав, выбивает из колеи. – Сорри, сейчас я буду цитировать своего психотерапевта, но, Илья. Ну, бля, Илья. Вместо того, чтобы просто признать это чувство вины, ты вымещаешь его на мне, потому что не люби я тебя так сильно – не было бы так больно. Я знаю, я не дебил. – Это не… – Илья. Я же тут. Тут. Он тут. После всего, несмотря на возможность не приезжать, свободный и сам по себе – выбрал тут быть и тут есть. И психотерапевт ему такое говорил. Про семью, вероятно, и про боязнь не оправдать ожидания, ведь в Мишу вложили все деньги, всё время и всю, пожалуй, генетическую способность Шайдоровых безоговорочно друг друга любить и поддерживать, а он годами не добивался никаких успехов, и ни слова ему про это не говорили. Илья бы, если не побеждал из раза в раз, давно бы вздёрнулся от бесконечной вины за то, что разочаровал – а Миша жил с этим гораздо дольше, вплоть до момента, когда ему об этом врач напрямую сказал. Надо будет уточнить рецепт, как с таким справиться. Судя по всему, просто смотреть по сторонам. Потому что Илья Мишу разочаровывал из раза в раз, а Миша всё ещё тут. И мама с папой были бы. И, видимо, не идеальностью добивается ценность, но откуда об этом знать чемпионам. Они ведь, если задуматься, если правде в глаза посмотреть – одинаковые, потому что, осуждая Мишу, Илья делает ровно то же самое, ведёт себя так же и мучается не меньше, но смотреть правде в глаза – это не для Ильи Малинина. – Да, и это самое страшное, – вторит он одному и тому же. – Потому что я разревелся в плечо твоему папе? – уточняет Миша с каким-то совсем удавьим спокойствием. – И это тоже. – Хочешь, тебе в плечо разревусь. – И он ведь по серьёзке предлагает. Илья даже знает – скажи он да, Миша в ту же секунду реально разревётся. – Не хочу, – говорит он уверенно. – Я не хочу, чтобы ты из-за меня плакал, Миш. – Надо было раньше об этом думать. Отлично. Просто невероятно. Спасибо, о гений, что ещё имеете сказать? Илья бы продолжил. Илье нравится думать, что они куда-то идут, а не он позорится на весь мир своим неумением подбирать слова. Илья ещё не дошёл до самого главного, но, пожалуй, главное можно и спросить напрямую – просто, блин, Илья ведь тоже не последний идиот. – Хорошо. Я понял, ты не хочешь об этом говорить. Не дурак, – сдаётся он и сам хватает Мишу за руку. – Можно я спрошу тебе ещё кое-что, последнее, и ты обещаешь подумать и только потом ответить. – Только если ты обещаешь потом, когда я подумаю, выслушать, почему ты не прав. – Окей. Миша ждёт с пару секунд, будто сам с собой заключает пари, а потом кивает: – Жги. – Что ты будешь делать, когда поймёшь, что меня тебе никогда не будет достаточно? Так и замирает, глядя, как у Миши глаза наливаются едва-едва заметными слезами, и сам чуть не плачет. Дышит только. Всё, что остаётся. Он думает о том, что стены тонкие и их ссору, наверное, слышал весь дом, а завтра надо маме в глаза смотреть. Ещё думает о том, что спросил последнее достаточно тихо, чтобы это услышал только Миша – его самый потаённый страх, его самый откровенный минус. Миша заслуживает того, чтобы его любили открыто и честно. Громко и вслух. Чтобы говорили с ним, чтобы слушали, и чтобы всегда были рядом. Миша заслуживает свиданий и тех дурацких видео, которые люди выкладывают на годовщины на свои основные аккаунты, кофе в постель и признаний в любви, за которыми не кроется многолетняя попытка восполнить что-то в себе самом. И Илья хотел бы суметь ему это дать, честное слово, Илья мечтает быть тем самым человеком, у которого это всё получится, но у него хуй и спортивная карьера, которой он дорожит так же сильно, как Мишей, и это – те два фактора, помноженные на мишино гражданство, которые никогда не дадут Илье тем самым человеком стать. Занимательная математика нулевых вероятностей. Куда ни иди и чего ни делай – Миша продолжит плакать в подушку, ведь любит, а Илья тоже любит, и допускать такого не намерен. Илья ещё десятилетия будет на другой стороне планеты, Илья годы будет давать поводы ревновать себя к конькам и катку, Илья семью не бросит, никогда, а Миша никогда не признается, что ему это нужно, даже себе, но это ведь никуда не денется. Миша будет хотеть, смертельно и истово, но молчать, потому что привык, что хотеть – недостаточно, и убиваться – тоже. И не может так быть, что он не перегорит. Не может. Рано или поздно – поломается, боль перевесит, и Илье просто нужно знать, что Миша тогда будет делать. Это ведь не про “если”, это про “когда”, и сам этот вопрос приближает это “когда” на годы. – Илья, ты… – начинает Миша, явно ожидая продолжить спорить, но Илья не хочет спорить. Илья хочет его обнять и просто выдохнуть. – Чшш. Ты обещал подумать, – перебивает он. – Подумай, пожалуйста. Миша закатывает глаза, но замолкает. Делает три шага туда-сюда по комнате, словно решаясь на что-то в голове, потом явно говорит себе “к чёрту это всё” и в мгновение внезапно оказывается у Ильи в кровати – берёт и забирается под одеяло, зло и обиженно, но целеустремлённо. Потом поворачивается на бок, цепляет за спиной илюхину руку и перекидывает её себе через грудь, дескать, обнимай давай, уёбок, то, что я обижен, не значит, что ты имеешь право не обнимать меня во сне. Илья знал, что так будет, но менее трепетно он от этого не дышит, пока устраивается носом между мишиных лопаток и целует какой-то из позвонков. Миша вздрагивает. Илья целует ещё раз. Так он и лежит, держа Мишу крепко-крепко в своих руках, целует ему позвоночник и едва заметно водит по коже большим пальцем, пока Миша не перестанет шумно дышать, не закроет глаза и не уснёт. На это требуется что-то около получаса, по крайней мере, Илье так кажется, и он ни на секунду не позволяет себе остановиться, просто потому что не может. Просто потому что когда Миша уже спит, судя по тихому посапыванию, Илья шепчет ему в спину: – I love you so fucking much. I’m so sorry, – ведь не может вообще сдержаться. Любит же. Это плачущее, не воспринимающее конфликт иначе, чем в штыки и с улыбкой, себя не ценящее недоразумение – любит и всё тут. И в секунду слабости Илья позволяет себе подумать: пусть он даже тысячу раз ревёт в плечо хоть илюхиному папе, хоть илюхиной маме, да хоть в соседей, лишь бы приезжал. На следующий день утром у них тренировка, как и практически все дни после. Миша встаёт рано, Илья с ним тоже, они принимают душ по очереди, Илья – с красноречивым видом на мишину зубную щётку у него на полке, потом час молча едут с мамой до катка, там четыре часа катаются. У Миши получается всё, у Ильи – вообще нихрена. Это нормально. Затем заезжают за папой с Лизкой и едут по музеям, показывают Мише город и просто любуются. Всё это время они не говорят, а Миша кажется слегка отстранённым, но не потерянным полностью – в конце концов, он ведь заснул у Ильи в руках, а это что-то да говорит. Они ужинают в IHop, хотя там обычно завтракают, смотрят какой-то совсем идиотский фильм и опять ложатся спать. Утром папа с мамой берут Лизу и правда уезжают, вроде как, в аквапарк. Половину дня Миша чуть ли не ходит на цыпочках, заставляет молча смотреть всякую хрень по CBC и, разве что, всё ещё обнимается. Ближе к вечеру, наконец, вернувшись с улицы, куда ходил, настояв, выкинуть мусор, садится рядом на кровать, смотрит в стену перед собой и говорит скорее в никуда, чем Илье: – Я подумал. У Ильи замирает сердце на секунду. Сейчас либо расставаться, либо бежать расписываться. Или в окно – такой вариант тоже есть. – Хорошо, – только и отвечает он. Миша поворачивается к нему всем телом. – Сначала скажи: а тебе меня? – спрашивает. – Что? – удивляется Илья. Он, вообще-то, ожидал простого ответа, а не продолжения психотерапевтической сессии. Ему позавчера хватило. – Будет достаточно? – Мне уже, – пожимает он плечами. – Мне нормально делить тебя со льдом, с твоими друзьями и с Казахстаном. Мне хорошо просто знать, что ты есть. – И ты думаешь, что мне – нет? Илья кивает. Миша кивает ему в ответ. Вот и поговорили. – Потому что я тогда тебя попросил помолчать? – предполагает он, очевидно, долго над тем думавший. Вот умный человек. Не надо его лицом тыкать в болевые точки и за руку вести через всё, что творит, может, потому Илье и трудно, что не получается напрямую и резко указать на болезненную и совсем нездоровую зависимость от нужды кому-то вечно что-то доказывать. Илья кивает ещё раз. – Мы же не всегда будем кататься, – хмурится Миша, явно не до конца понимая всю дилемму Ильи. – Но ещё долго. – Ты сказал “никогда”. Долго – это не вечно. – Мне иногда кажется, что даже день – это вечно. Ну. Когда ты там у себя. А когда-то казалось, что и год – сущий пустяк. Так и пускай себе под кожу Миш Шайдоровых, не заметишь, как медленно сойдёшь с ума и будешь просить ещё. – А говоришь, достаточно. Илюш. То ли ты меня переоцениваешь, то ли о себе слишком низкого мнения, потому что… блин. Как сказать. Короче, то, что иногда пялюсь в потолок и реву, так сильно по тебе скучая – это мои приколы. Я, ну, так люблю, – объясняет он, терпеливо, сплетая их пальцы. – Ты любишь как дебил, и это тоже нормально. Потому что я хочу, чтобы ты любил меня, как дебил, – он моргает и усмехается. – Да, как ты и сказал, но если ты начнёшь ёрничать, я тебя пиздану. Я же тебя понял, на самом деле, просто если мы начнём серьёзно это обсуждать, я разрыдаюсь, а ты не любишь, когда я плачу. Илья поднимает глаза к небу и ругается себе под нос. – И даже тут. – Что? – не понимает Миша. – Ты ставишь меня выше. Тебе психолог чё сказал? Плакать – полезно. Какая нахуй разница, чё я там хочу, – Илья неприлично и непривычно прямолинеен, и это пугает даже его, но, может, ему просто нужно было начать. – Я вообще хочу быть выше тебя только на соревнованиях, и то, когда это будет честно. Миша, очевидно, тоже в шоке, хотя сам виноват, ведь не зря они ругались всю ночь и потом жили в последствиях пару суток, когда даже явно всё слышавшие родители ни слова не говорили, позволив им решить всё самостоятельно. Илья, вот, решает. Можно было бы и подготовиться. – Я и забыл, что ты так умеешь, – шепчет Миша. – Как? – Напрямую. Щас, погоди. Мне надо переварить. – Не забудь сообщить результаты переваривания мне, – Илья слегка пинает его в лодыжку. – Можно на рабочую почту. – Иди в жопу, – пинается Миша в ответ и с минуту думает. Илья только лежит и смотрит на его профиль, и в голове впервые пусто, и должно бы пугать, но ему так хорошо, как никогда не было. – Окей. Хорошо. Я тебя услышал. Илья, это пиздец. Ага. Всё пиздец. Можно взрывать планету – дальше только хуже. – То, что я не тупой, или то, что ты так долго ебался с миром за хоть какой-то профит, что теперь вообще ко всему в жизни подходишь с позиции “я никогда не выиграю и это нормально”? – уточняет он. Илья знает, что сформулировал криво, но у него не хватило мужества сказать напрямую, что Миша относился к жизни, к спорту и к их отношениям в парадигме жри, что дают. Занижают оценки – похер, катимся дальше. Парень не отвечает – и ладно, однажды ответит. Это было бы совсем нечестно с его стороны. Как минимум из-за того, что, ну, он – парень. Тот, который не отвечает. Миша ведь совсем не ждёт, что однажды у них будет что-то больше, чем отельные номера и лёд. У него в голове нет понимания, что за долгими отношениями следует что-то большее, и что два парня могут жить вместе, и что он может хотеть чего-то ещё. Он просто принял, что всегда будет лицом на экране, голосом в трубке и иногда – тёплым заменителем мягкой игрушки, которую Илья может обнимать во сне. И всё это – не фоне его железобетонной уверенности, что Илье это надоест, и что Илье надо доказывать свою ценность из раза в раз. Говорить, что любит. Как Илья сам, блядь, говорил. – Мы же не соревнуемся, – слабо и совсем неубедительно говорит Миша. Ну, да. Если и соревнуются, то только в том, кто кого перетревожит. – Потому что ты решил, что из нас двоих ты уже проиграл. Я, может, тоже хочу иногда томно смотреть тебе вслед и думать, за что мне это всё. – Я так не думаю, – парирует Миша ещё слабее. – Ой, да ладно тебе. – Так. Я тебя понял. Ты прав. Мне это не нравится, – он рвано выдыхает себе в ладони и явно собирается с мыслями. Поднимается на локти, трясёт головой и очевидно пытается вернуть себе потерянное самообладание. – Ещё мне не нравится, что твои попытки заставить меня побыть из нас сильнее – это хуйня по типу “я тебя не достоин, забудь меня, я любить не умею”. Давай в следующий раз просто словами скажешь, окей? Потому что это – хуйня. Это не так. И люблю я тебя нормальное, блядь, количество, понял? Терпи, сам ввязался. От улыбки зубы сводит. Илья ж ему этого не говорил. Ну, не напрямую, не так, а Миша всё равно всё понял. Подумал и понял. И остался. Он услышал, переварил, вернулся к привычному сарказму – и никуда не уходит, значит, хочет здесь быть. Илья прячет улыбку у него в плече, падая сверху и обнимая, а Миша прижимает его к себе, как самое ценное, что у него было, и как тут жить дальше? – Только с крыши не прыгай, ладно? – просит Илья напоследок. – Только если с тобой за ручку, – отшучивается Миша. Илья целует его, как-то совсем резко, потому что смешной, дурак, а смеяться не хочется. Мишу целовать приятно, каждый раз, он так мило подрагивает и так дерзко лезет языком в его рот, и лучше бы это никогда не менялось. Просто всю жизнь с ним целоваться – уже будет достаточно, Илья бы привык, но он сидит на Мише, он чувствует мишину реакцию на собственный откровенный стон в чужой рот, и грех было бы тем не воспользоваться. Наверное, это неправильно. Наверное, надо договорить и дойти до консенсуса. Илья только опускает руки до пояса чужих штанов и лепечет в чужие губы: – Я тебе, кстати, чемпионский секс задолжал. – А в Японии мы, типа, чай пили? – усмехается Миша, делая вид, что не заводится. – Это был мой, – Илья отстраняется и удобно устраивается на чужих бёдрах. – В Милане ж мы ходили за ручку и шугали голубей. – Можно ты моё чемпионство отработаешь, ну, например, хотя бы полгода не ебя себя в голову? – Это противоположность чемпионского секса. Это… чемпионский антисекс. – Илья, блядь, не смеши меня! – пихается Миша, да так сильно, что Илья чуть не падает на пол. Миша ловит его сам, и это практически откровение – понимать, что Миша не даст ему упасть. Даже на пол с полуметра. Даже когда пытается ломаться и прикидываться вусмерть обиженным. – Мешаю делать вид, что дуешься? – хихикает Илья, дразня и надувая губы. – Да. Я на тебя в глубокой обиде. Ты посягнул на моё святое право не задумываться о своих проблемах. – О, я у тебя теперь проблема? Миша закатывает глаза. – Тебе точно надо провериться на биполярку. – Не. Я просто дебил. Люблю, когда ты так делаешь. – Как? – Пихаешься. И брови хмуришь. И глаза закатываешь. То, как делано Миша возмущается, с открытым ртом и театральным вздохом, можно совать в рамку и на полку. – То есть, ты меня спецом выводишь? – спрашивает он и опять не ждёт никакого ответа, ведь сам его знает. – Козёл. – Нет. Но это приятный бонус, – Илья чуть ведёт бёдрами, как случайно. – Как и знаешь что? – Чемпионский секс? – Да. Ты заслужил. Скажи мне, как надумаешь, я тебе башню слечу. Илья делает вид, что хочет встать и пойти куда-то, он ещё не придумал, куда, но Миша кладёт руки ему на бёдра и с силой прижимает к себе и матрасу, заставляя остаться на месте. И ведь оба знают, что его эрекция ни для кого не секрет, для кого разыгрывают комедию – неясно, но Илья всё равно подыгрывает, дует губу и ждёт, пока Миша сподобится попросить. – А если я сейчас надумал? – говорит он, и, Господь, как же он красив, когда желает. У них ещё на пару часов – пустой дом и полные дерьма головы, и надо бы, пожалуй, ругаться дальше, но Илья только лыбится, как довольный, сметаны нажравшийся кот, стягивает с Миши футболку и опять проезжается пахом по его бёдрам. Стоило только дорваться, как тело просит, порочное его тело, так давно не чувствовавшее чужих на себе укусов и губ, и Илья ему покорно уподобляется, позволяя Мише притянуть себя поближе и целовать, целовать, целовать. Есть у Ильи одна идея. Ведь, конечно, секс может быть простым, весёлым занятием, но он-то всегда хотел откровений. – Чего ты хочешь? – спрашивает он, устанавливая правила игры на ближайший час. – Больше всего. Что угодно проси. – Золото на ЧМ, – смеётся Шайдоров, мудень такой. – Миша. – Ладно, – вздыхает он и, кажется, понимает, что Илья предлагает и что говорит. Годами ставил себя на второе место – теперь будешь поставлен на первое, даже если сам никогда такого не ждал. Всё это время приносил удовольствие – теперь получай, и нет смысла рыпаться, Малинин никуда не отступится. Миша подуспокаивается, ложится на подушки и недолго думает, а потом, по ощущениям, сносит весь мир с ног. Для Ильи, по крайней мере. – Я хочу, чтоб ты выключил свет. Хочу, чтоб простыни были белые. Хочу тебя. Чтоб целовал меня долго и растягивал под себя, игнорируя мои уверения, что всё уже нормально, потому что я буду не прав. – Ты хочешь быть снизу?.. – удивляется Илья, но тут же понимает, почему. Миша позволил себе получать удовольствие, так в чём проблема? – Хочу, чтоб сначала ты взял в рот. А потом начал языком, и только потом пальцами. Хочу смотреть тебе в глаза, – продолжает Миша так, будто читает с телепромпта, но его глаза ни на секунду не прерывают контакт. – Хочу, чтобы ты был громким, звал меня по имени и не мог сам сдержаться, хочу в конце заплакать. Хочу, чтобы смазка была с черникой. А. Хочу в конце всё-таки сказать тебе, что люблю. Подсознание Ильи заканчивает фразу до того, как он до конца оформит мысль: потому что в прошлый раз я побоялся. Ведь Миша только что описал их самый первый раз. Как вспомнил, деталями, не тот в душе, и не руками, а первый, когда Илья не испугался его поломать и взял, аккуратно, нежно, не как с кем-либо другим, когда они встречались уже несколько месяцев, а любили – и того дольше. И Илья не знает, что ломает его сильнее: то, что Миша больше всего на свете хочет так, как было в самый первый раз, или то, что это мишина сраная уловка, урок по принятию, что его безмерно и отчаянно любят, ведь помнят, всё помнят, и спустя два года хотят его ровно так же, если не сильнее. Миша напоминает ему, что он тоже умеет безмерно и отчаянно любить, достаточно, чтобы после самого первого раза человек с безумными загонами по этому поводу хотел признаваться ему в самом главном. Миша напоминает себе, что хорошее – это не всегда редкие воспоминания, но иногда вещи, о которых можно просто попросить. Илья слушается. Он раздевает Мишу, медленно, и так же медленно расцеловывает всего-всего. Смазки с черникой не находится, но и ладно – это было ради красного словца, Миша ни слова не говорит, когда Илья проникает в него пальцами в самой обычной смазке, только стонет и теряет голову. С каждым новым действием Илья переспрашивает, а Миша ему говорит: хочу, чтобы ты взял в рот глубже, хочу, чтобы ты оставил мне на бедре ещё одно пятнышко, хочу, чтобы ты был чуть грубее. Илья делает всё. Илья чуть давится, но берёт его до горла, Илья вылизывает его всего, пока не начнёт просить пальцев, Илья и растягивает, мерно, методично, уточняя каждую минуту, хорошо ли. К просьбе добавить третий палец Миша перестаёт так красочно покрываться румянцем в смущении от собственных желаний, а у Ильи стоит, так, будто ему вновь пятнадцать, и он, наконец, позволяет себе раздеться тоже, когда пальцы скользят внутри Миши совсем свободно. – Пожалуйста, – просит Миша, захлёбываясь воздухом, когда Илья устраивается между его ног, и, боже, неужели Илья может отказать. Он входит медленно, глядя Мише в остекленевшие глаза, как он и просил. Он стонет сам, долго, громко, потому что в этих глазах – любовь и больше ничего, и хочется говорить ему о всевозможной чепухе, только смотрел бы так. Илья двигается в нём, двигается, двигается, глотая его стоны, он осторожен, ведь иначе нельзя, а Миша закидывает ему ноги за спину и умоляет, о чём – остаётся непонятым, но Илья готов на что угодно. Только бы был. Остальное приложится. Забыв о намерении смотреть ему в глаза, Миша запрокидывает голову, открывая такой соблазнительный доступ к своей лебединой шее, что Илья не может удержаться: кусает, лижет, вдыхает запах, – а там над ухом тихонько хнычет Миша, так сладко, так невозможно. Миша так шумно дышит, не в силах прикрыть рот, что, наверное, у него там уже отсох язык, Миша жмурится и надрывно стонет, когда Илья входит особенно глубоко и медленно, Миша зарывается пальцами ему в волосы, Миша царапает ему спину, Миша впивается пятками ему в поясницу, Миша зовёт его по имени, Миша везде, Миша повсюду, Миша в его руках и его голове, так много Миши, Миша-Миша-Миша-Мишамишамиша, будто подсознание внезапно заговорило по-польски. Илья берёт его нежно, почти ласково, Илья целует его ключицы и описывает кончиками пальцев каждое из рёбер, Илья, не в силах сдержаться, сам тихо стонет куда-то Мише в линию челюсти – Илья с ним аккуратен, как должно быть, как надо, ведь только так обращаются с ангелами, и каждый поцелуй его чуть влажной кожи – как целовать икону, как причастие и молитва, как вкусить амброзию в первый раз. Илья сходит с ума, кажется, и делает это намеренно и полностью добровольно. Илья готов делать всё, что бы его ни попросили, лишь бы Миша так плавился. Лишь бы его Мише было хорошо. Лишь бы это было то, чего Миша хочет. – Что ещё мне сделать? Скажи мне, – просит он, не останавливаясь, и это, наверное, пытка для Миши – собирать мозг по углам черепной коробки. – Чего ты хочешь? – Чтобы ты заткнулся, – морщится Миша, больно сжимая его волосы на затылке. Илья и затыкается, вообще ни звука не издаёт, но Миша, кажется, не это имел в виду, или передумал, или понял, что не этого хотел. – Нет, хочу, чтобы ты был громче, – шепчет он заполошно, снова сжимая волосы в кулак, Илья послушно протяжно стонет прямо ему под ухом. – Хочу, чтобы ты сказал мне. Скажи. – Что сказать? – Ты знаешь. Илья кусает мочку его уха и толкается сильнее, у Ильи дрожат руки и плывёт перед глазами, Илья хочет просто лежать и вечность смотреть на такого красивого Мишу. Что там Миша хочет услышать из тысяч вещей, которые Илья хочет ему сказать – неясно, но времени у них достаточно, чтобы перебрать все. – Я всё ещё хочу взять твою фамилию, – на пробу говорит Илья. Миша с силой пихает его ногой. – Малинин, блядь! Илья смеётся ему в шею. – Шайдоров же, – язвит, а у самого где-то в районе сердца что-то ломается, потому что одно дело думать, а другое – произносить вслух. – Не дорос еще до Шайдорова, – супится Миша, но видно, что улыбнулся бы, не будь ему так хорошо, ведь в следующую секунду Илья резко ускоряется и сразу же резко замедляется, зная, что Мише такое просто срывает башню. Нравятся человеку американские горки, что поделать. – Давай, попробуй. Илья Шайдоров. Как тебе? – настаивает он, продолжая целовать, целовать, целовать, куда только губы дотянутся. – Я тебя ненавижу, – врёт Миша, срываясь на стон. И как только у него ещё получается разговаривать. Не дело это. Недоработали, Илья, надо стараться лучше. – Илья Романович Шайдоров. Ну, давай. Скажи, – издевается Илья, стараясь лучше: выходит целиком, а потом целиком же толкается внутрь, а потом только на сантиметр, едва-едва, а потом опять целиком, пока у Миши там голова кругом не пойдёт. Немного двусмысленные инструкции, Илья знает, ведь Миша и правда заходится в долгом полукрике и совсем не может ему что-то сказать. Как же хорошо его мальчику, господи. Илья целует его в награду за то, как ему хорошо. – Ты не перестанешь, – говорит, отдышавшись чуть, настырный и упрямый Миша, и это даже не вопрос. – Хочешь, чтобы я перестал? Миша глотает вязкую слюну и открывает глаза, чтобы посмотреть на него. Что он там видит, у Ильи на лице, трудно понять, но что-то точно видит, потому что шепчет: – Нет. Хочу, чтоб ты взял мою фамилию, – и смотрит, сволочь, глаза-в-глаза. – И жить с тобой. И плавать с рыбками. Но этого не будет. – Миша прижимает его к себе и ногами заставляет вновь задвигаться, ведь Илья, оказывается, замер, не отрываясь от мишиного лица. – Поэтому я хочу просто быть с тобой, когда могу, потому что я люблю тебя, даже когда ты мне этого не говоришь, сволочь такая. Илья Шайдоров, блядь. Пошёл ты. Из уст Миши это звучит ещё хуже, и Илья хватает его за лицо дрожащей рукой и целует, влажно и очень некрасиво, лишь бы сцеловать с его губ остатки этих слов, лишь бы сам тоже заткнулся. На вкус его стон – как яблоки. Илья толкается ещё глубже, чтобы почувствовать его ещё раз. Как яблоки и свежескошенная трава. Илья теряет голову, не фигурально, как французские аристократы в 18 веке, когда Миша под ним такой. Раскрасневшийся, просящий больше, когда волосы наэлектризовались об подушку и когда рот так приветливо открыт, когда он стонет его именем и когда хватается руками за всё, что можно схватить. В первый раз, правда, сильнее смущался и был посговорчивее – сейчас язвит в ответ, борется с собственной отъезжающей флягой и даже, считай, находится в сознании. Больше похоже на драку, чем на секс, но Илье так тоже нравится, потому что это значит, что Миша начал бороться, а ещё потому что Миша больно царапается и больно кусается, и это круто, и Илья хочет ещё. – Ты же однажды перехочешь, Миш, – говорит он, не зная, из последних сил напоминает, о чём они говорили, или чтоб Миша схватил его волосы побольнее. Миша и хватает. Оттягивает назад, с силой, дерзко, чтоб Илья посмотрел на него осоловевшими глазами, и приказывает: – Сядь. – Его голос уставший, будто он в сотый раз повторяет одно и то же, и, может, это он и делает, потому что Илья с третьего раза не понимает и не поймёт, а куда-то двигаться надо. – Чего? – хлопает Илья глазами, не до конца догоняя, что от него хотят. Миша чуть толкает его в плечо. – Хочу сесть на тебя. Давай. Это не входило в планы красивого и киношного воспроизведения воспоминаний. Пожалуй, так только честнее. Не выходя из него и не убирая скрещенных ног из-за спины, Илья выпрямляется и поднимает Мишу следом за собой: тот понимает намёк и сам выгибает ноги, чтоб сесть на свои колени, и в итоге так киношно приземляется сверху на упавшего на подушки Илью, что Илья бы в ту же секунду и кончил, если б не годы тренировок. Мишин крестик чересчур порнушно ложится Илье на губы, и это ощущается, как перерождение. – Ты вот что послушай, придурок, – цедит Миша, жестко сминая в пальцах илюхину челюсть. – Иногда я хочу, чтобы ты трахал меня, как распоследнюю дешёвую блядь, а иногда – чтобы делал это медленно, как сейчас, и чтоб ноги дрожали. Иногда я хочу целовать тебя в щёку, а сейчас, например, хочу плюнуть в рот, чтоб язык вымыл. – Плюй, – перебивает Илья на каком-то рубеже бессознательного, потому что такой Миша на нём – это сродни самому непозволительному сну, о котором тайну в могилу уносят. – Попозже. Дай, сука, договорю. Господи, какой же Миша неземной, его мышцы живота чуть снимаются, так очевидно под тонкой кожей, его бедренные косточки так соблазнительно выпирают в такой позе, его голая, покрасневшая грудь широко вздымается с каждым спёртым вдохом. Илья наблюдает, едва касаясь его запястий, и если Миша вдруг вздумает его задушить – только рад будет, потому что самое лучшее в этой жизни только что узрел, а дальше и смотреть не на что. А потом Миша на пробу поднимается, чтобы вновь сесть, и Илья готов вообще на что угодно, лишь бы не прекращал. – Я тебя понял, плюй, – говорит он, скорее умоляя, чем требуя. – И что же ты понял, горе луковое? – Миша смеётся и, будто в изощрённой пытке, двигает бёдрами снова. Илья стонет так, будто это его сейчас берут, без зазрения совести и оглядки на границы. Jesus Christ. Так, наверное, ощущается воскрешение. Илья шумно вдыхает через нос и заставляет свои мозги встать на место, потому что они ещё не договорили. Два дня срались, столько всего друг другу предъявили, а у него всё ещё есть, что сказать, и, наверное, это правильно, ведь когда слова закончатся – закончится и всё остальное. – Ты не передумываешь, ты просто хочешь много разных вещей. Что бы ты ни хотел, я сделаю, и ты это знаешь, – быстро, едва осознанно и вряд ли полностью понятно, бормочет он. – Если не делаю – значит, не просишь по какой-то причине. И все мои долгоиграющие выводы – хуйня из-под коня, и из нас двоих читать мысли умеешь только ты. Я понял. Не дебил. Плюй. Миша и плюёт. Смачно, чуть попадая на щёку, но Илья только ловит чужую слюну, как если бы пытался вобрать в себя всего Мишу без остатка. – Одно только забыл, – продолжает Илья, проглотив. На вкус точь-в-точь как целоваться. – Ты просить научись сначала. А теперь скажи мне, ты хочешь сам или мне помочь? – Чего? – хмурится Миша. Илья едва-едва ведёт бёдрами, вызывая резкий вдох сквозь зубы. – Мы тебя доёбывать будем? – он притягивает Мишу к себе и шепчет на ухо, наконец, понимая, что резануло тогда слух, и что Миша сам догадается. Раз уж у них вечер ностальгии через призму новых откровений. – Я же ещё не кончил. – Какая ты сука невыносимая, Илья! – кричит Миша и несильно бьёт его в грудь, одновременно с тем приподнимаясь на коленях и с силой опускаясь назад. У Ильи в башке салюты и звучит Марсельеза. – Как же я тебя ненавижу, господи. Это, блядь, мой чемпионский секс. Какого хуя ты мне в мой чемпионский секс голову лечишь. – Ты мне в мой лечил. – Даже сказать толком не можешь, а лечишь, – игнорирует его Миша, всё быстрее и сильнее насаживаясь на его член, терпя муку и сдерживая стоны, лишь бы договорить. – Что на тебя нашло? Всегда говорил, а теперь мозги на место встали или что? – Как же он, всё-таки, соблазнительно дышит. Илья ловит его выдохи ртом, кладёт ладони на лопатки и просто позволяет Мише себя самого трахать, как игрушкой, как безвольной куклой, как Мише самому нравится. Ему ведь нравится. У него сердце стучит, как бешеное, и стоны красочные, а что ещё вообще желать-то можно. – Может, я не хочу, чтобы у тебя мозги на место вставали, может, я хочу, чтоб всё было просто, как раньше. – Я хочу по-другому. – Тебя не спрашивали! Сегодня тебя, блядь, не спрашивали. – Завтра спросишь – то же самое скажу. Мишина рука внезапно оказывается у Ильи на шее, но не душит, и такие полумеры сводят с ума похуже недостатка воздуха. – Что по-другому ты хочешь? Что? – практически выстанывает Миша, сам уже на грани, неясно, на каких морально-волевых держится. Илья, как самый отвратительный мудак, поднимает голову и жадно целует его открытый рот, облизывает его язык, сжирает, как только хватает мышц в шее и совести. Миша толкает его назад на кровать и опускается совсем резко, наказывая. – По-серьёзному. Не знаю, – достаёт из себя хоть какие-то слова Илья. – Хочу, чтобы было лучше. – С тобой и так идеально, Илья! – Кому ты врёшь? И то ли из него всю спесь выебали, то ли больше не осталось оправданий – Миша зажмуривается, как-то ломано всхлипывает, но от слёз держится, и отворачивается, когда говорит: – Себе, – и смеётся надрывно, будто собственная честность – трагикомедия. – Себе, потому что если я задумаюсь, я… – Думаешь, если тебе будет не идеально, ты станешь для меня обузой, да? – перебивает Илья и подкидывает бёдра вверх. Миша заходится в стоне и только усилием воли не падает на него сверху. – И опять я тебя брошу. Всё везде брошу. Бесишь. – Ты, блядь, такой же, – сжимает зубы Миша. – Знаю, – соглашается Илья и опять движет бёдрами. Миша сжимает пальцы на его горле, заставляя перестать. – Поэтому бесишь. Нет, это, всё-таки, что-то библейское. Илья, если бы знал, нашёл бы сравнение, но может только молиться, чтоб Миша душил его сильнее и бил отчаянно, а Миша только смотрит в его лицо, пытаясь найти там остатки совести. – Хочу тебя опять ударить, – говорит он. Илья вздыхает. – Не хочешь. Пальцы на шее опять сжимаются. – Заебал всё про меня знать, – ругается Миша и чуть ускоряется. Илья хочет слизать пот с его напряжённой шеи. – Это я хочу, чтоб ты меня ударил, но мне сегодня слова не давали, – объясняет он едва слышно. – Ты любишь, когда тебе больно? – зачем-то спрашивает Миша. Надо ему подтверждение. Не страшно, он его получит. – Да. Кивнув сам себе, Миша прикрывает глаза. Примеряется, может, или просто терпит, пока станет чуть полегче и получится опять говорит. А потом, вдруг выдаёт: – Я, наверное, тоже. Если на нас посмотреть. Он жмурится, закидывает голову и ещё сильнее ускоряется, не дожидаясь никакой реакции на внезапное признание. Илья кладёт руки ему на бёдра, чтобы ощущать, как напрягаются литые мышцы с каждым движением, а в голове пусто, в голове лишь любящий боль Миша и хлопки его бёдер о собственную кожу, и недаром в мире столько озабоченных. Честное слово, Илья бы ради этого момента вновь и вновь делал что угодно, хоть ел людей, хоть бил младенцев. Потом за такую мысль будет стыдно, но в моменте – на нём красивый Миша, в Мише тесно, Мише так идёт ездить на нём, и стыда не существует, как концепции. – Ты скажешь, нет? – спрашивает он через срывающийся голос, зарываясь ногтями в кожу на груди Ильи, и это даже не больно, но так кайфово. Илья чуть двигает бёдрами, заставляя Мишу откинуться назад сильнее, и Миша натурально кричит от смены угла, сжимая пальцами руку Ильи на своём бедре. По его рёбрам стекает капелька пота, и Илья смотрит за ней так, будто это трёхчасовой блокбастер, воздух наэлектризован и пахнет сексом, дышать нечем, планеты сходят с орбит. Хочется только Мишу. Всю жизнь – только Мишу. – Хочешь кончить? – выдавливает Илья из себя, потому что ему до смерти надо знать, чего Миша хочет. – После тебя. – Нет. Сегодня сначала ты. – Я тебя ненавижу. Я тебя так ненавижу, блядь, Илья. Нет. Не врал он. Не врал и сейчас не врёт, и это просто великолепно. Дело совсем не в каких-то внутренних демонах, но Илья счастлив это слышать. Счастлив, что Миша, наконец, позволил себе себя же отпустить. Сказать не то, что хотят слышать, и не нести хрень ради ссоры, а просто завестись и быть человеком. Он хотел признаваться в любви, но как раньше, как в первый раз, у них уже никогда не будет, и это хорошо. Они разрешат себе друг друга ненавидеть, и это правильно. Какой-то умный человек сказал, что без тьмы не поймёшь, что такое свет, и без боли не почувствуешь счастья, возможно, это даже был илюхин папа, но Илюха не собирается сейчас думать про своего папу: он думает про Мишу, про то, как классно с ним ругаться и потом трахаться и насколько прикольнее с ним просто быть, про его улыбку и его слёзы, про победы и поражения, да и в конце концов про то, как сильно всё не важно, когда Миша, такой смелый, такой сильный, такой живой, принимает его целиком, в себя и как концепт, и жить правда хочется, но больше не страшно. – Мой хороший, – хрипит он, глядя, как Миша сам себе доставляет удовольствие, рьяно, пьяно, захлёбывается своим же вдохом и откровенно теряется в пространстве. – Что ты хочешь? – Тебя, – только и находит в опустевшей голове, что сказать, Миша. – Уже. Уже ведь есть – Илья у него. Целиком и полностью, весь, каждая последняя клеточка, без остатка. Они уже вместе, они уже трахаются, они уже, считай, неделимы, а Миша его всё ещё хочет. Илья найдёт, обязательно найдёт, ещё хоть кусочек себя – и тоже отдаст, только бы Миша был рад. – Я знаю, – опять всхлипывает, уже на грани. Илья настаивает: – Что ещё? – Тебя, – настаивает и Миша. – Я хочу только тебя. – И золото на ЧМ, – напоминает Илья беззлобно, просто так, а Миша опять стонет. Как красиво он стонет. Высоко, нетерпеливо, как колокольчики. – Я прикалывался, – хнычет он. – Я знаю. Но хочешь ведь. И будет. Обязательно будет, – говорит Илья и начинает ритмично, не изредка, подмахивать бёдрами, потому что Миша так очевидно близок. Как же красиво ломается его лицо, если ему хорошо, а не иначе. – Что ещё? Миша плавает и это видно. Миша вряд ли вообще до конца осознаёт, что у него спрашивают и что он говорит. – Чтоб ты сказал, – едва выдыхает он. – И не соврал, когда скажешь. – Я ни разу не врал. Ни разу. Никогда. С самого первого дня – не был это ни прикол, ни юношеское. Илья любит Мишу давно, дольше, чем сам Миша может себе представить, и это нормально, и ничего страшного, что в такое трудно поверить, потому что Илья сам на верит до конца, Илья сам ищет себе оправдания и рационализирует, когда надо было бы давно себе признать – так бывает, что любишь, вот любишь и всё тут, и подохнуть ради него будет главной честью, и целовать его станет высшей целью, и мозг начнёт так коротить, что вообще забудешь, как разговаривать. Это нормально. Ненормально, конечно, но ценно. Лишь бы любил в ответ, такой же сумасшедший, как ты. – Тогда хочу поверить, – шепчет Миша, наверное, вообще самое главное, что когда-либо говорил. – Я постараюсь. – обещает Илья. И что, что Миша ему подсознательно не верил, что находил такие же, как он, оправдания, что не ожидал такого. Илья ему докажет. Обязательно докажет. – Ты ещё не понял, да? – Понял. – Хорошо. И ты тоже. У меня есть. Ты – мой, Миш. Мне вообще не надо ничего. Только то, что ты мой. Илья тянется рукой к мишиному члену, но тот отпихивает её с силой, хотя сам едва сдерживается. – Нет, ты скажи, – настаивает он, явно не планируя кончать до того, как услышит, что ему хочется. Дурак ведь. Сдохнет там от разрыва чего-то особо важного в башке, хотя, может, умереть в руках Ильи и был его коварный план. – Обязательно. – Илья снова тянется. Миша перехватывает его запястье, чтобы точно остановить, но без одной опоры сам чуть не валится на спину. – Илья! – Ты – мой. Весь. Понял? – говорит Илья, глядя ему в глаза, такие злые, такие добрые, полные всего на свете, что только может чувствовать человек, а главное – понимания, ведь слова доходят до заторможенного мозга и оседают везде. Илья тем пользуется, освобождает руку и охватывает пальцами основание чужого члена. Хватает всего двух движений – и Миша заканчивается, весь, такой его и такой своеобразный, такой самый любимый. Он падает на собственные руки, как последний оплот своей брони – только не сдаться, только не на Илью, только не кожа к коже, – и тихо, низко стонет, и этого хватает уже Илье. Он кончает с мишиным именем на губах и своей рукой в мишиных волосах, забывая собственное, и на минуту, а может, навсегда, мир кончается тоже – остаётся только Миша, и вся Вселенная замыкается только на нём. Илья смотрит на него, долго, неотрывно, и всё в жизни встаёт на свои места: он дома, в своей комнате, там, где всегда был, где рос, где радовался и грустил, где учился ходить, писать и где первый раз плакал, там, где вся его жизнь, от начала и до конца, и здесь Миша. Он дома – и здесь Миша, и это кажется таким правильным. Он вдруг понимает, почему Миша тогда смотрел в потолок, а потом на сраную панду. Треть жизни и три года вместе всё, что они знают – это отельные номера и лёд, с которого эту панду и подобрали. Иногда, редко, прогулки по разным городам мира, где ничего не знакомо, кроме смеха друг друга. И больше ничего. Совсем ничего. А Илья ему обещал всякого, да? По нервам ездил и душу рвал, а сейчас смотрит – и оторваться не может, потому что всего мира с Мишей больше не надо и не хочется. Ведь Миши – достаточно. Просто Миши. Какой есть. Сколько дано. Илья сейчас впервые, кажется, чувствует, что это такое – хотеть прожить с кем-то жизнь, и, судя по мишиным глазам, он – тоже, даже если что-то такое уже говорил. Это не носить шоколадки и не красть поцелуи друг у друга в темноте коридоров. Это даже не орать друг на друга, зная, что наутро всё опять будет нормально. Взрослая любовь отличается критерием выбора. Это обещать, не другому, а скорее себе, что, возвращаясь, ты не будешь хотеть уйти. Это знать, что тебя ждут, когда целуют – думают только о тебе, и ни о чём больше, а каждый новый раз принимая решение остаться ты себя не обманываешь. Это не про глупые приоритеты и не про то, что тебя ставят выше всего остального в жизни – но про то, что вы оба будете знать: когда новое взошедшее солнце принесёт новые проблемы, вы их обсудите, возможно, даже решите, и выберете то, что будет правильным. Это не про вечность. Не один раз и навсегда. Это про то, чтобы каждый раз хотеть выбирать его. – Я люблю тебя, Миш, – шепчет Илья, убирая упавшие ему на лицо волосы, и понимает, наконец, почему каждое следующее признание в любви, ему казалось, он говорит другим голосом. И Миша слышит. Миша вообще очень чутко воспринимает всё, что с ним, с Ильёй, связано. И Миша шмыгает носом, бьёт его в грудь от какой-то детской обиды, ладошкой, даже не кулаком, опять бьёт, опять, совсем не больно, открывает рот, чтобы что-то сказать в ответ, что-то сильно похожее на “Ну, блядь, Илья!” – и всхлипывает, надрывно, но совсем не болезненно. Илья только прячет его лицо у себя в сгибе шеи и зарывается носом в его волосы, потому что знает, почему Миша плачет, и что слёзы эти хорошие, и что к этому всё и шло. Лучше так, чем отшучиваться, и насрать, что у Ильи сердце разрывается – ведь у Миши там, наоборот, что-то в груди назад склеивается, собирается, как долбанный Лего, медленно, по кирпичику, и Илья будет просто лежать под ним и гладить его по голове столько, сколько, нахрен, потребуется, лишь бы ему только стало полегче. Илья молчит, потому что Мише ничего не надо сейчас слышать. Ему достаточно, чтоб Илья просто был. Илья уже, вообще, достаточно сказал. Ведь Миша поверил. Всё понял и поверил – и это самое главное. Миша засыпает первым. Сначала плачет, долго, совсем отчаянно, потом просто шмыгает носом Илье в плечо, а затем и замолкает, так и не двинувшись. Илья всё то время гладит его по спине, по волосам, по всему телу, куда руки дотянутся, лежит не двигается да молчит, ожидая, что Миша ещё что-то скажет. Миша так ничего и не скажет. Миша просто успокоится и уснёт, доверчиво и открыто, а Илья, потратив ещё с два часа на брейншторм диких идей, как завтра они проснутся, заснёт следом, и сниться ему будут коньки и красивый, счастливый Миша, в самом центре катка, такой же Шайдоров, как в этом сне он сам. Утром, достаточно рано, чтобы за окном даже птички не пели, потому что сегодня тренировка, Илья находит себя тщательно намешивающим омлет на сковородке. Миша сидит рядом на столешнице, болтает ногами и следит, будто боится, что Илья сожжёт к чертям их единственный завтрак. Почему его делает Илья? Потому что Миша в гостях, а остальные, по идее, спят ещё, на часах шесть, выходить только в семь, но Миша предпочитает долго и тщательно собираться, а будильник, к сожалению, не обладает умением звонить только в одно ухо. Миша греет в руках чашку чая и дует на поверхность перед тем, как чуть отпить и посетовать, что надо было с молоком. Всё оставшееся со вчера молоко ушло в омлет. И вот говорил же Илья, что Мише есть будет нечего, но кто его будет слушать. Омлет чуть не превращается в уголь, потому что Илья в какой-то момент откровенно залипает. Рассветное солнце, едва-едва пробивающееся через задвинутые жалюзи, так красиво поджигает Мише волосы ярко-красным, что Илья мечтает уметь рисовать – сфоткать не то, а запечатлеть хочется. Мишу, такого домашнего, залюбленного, с чуть опухшей моськой, в илюхиной футболке с мультиком и илюхиных же шортах, в красивых, тонких пальцах дурацкая кружка в виде гномика, и носки на лапках разные. Илья хочет сгрести его всего в охапку и убежать куда-то в тундру, чтобы вечность зацеловывать и тискать, и такое откровенно нищенское желание он испытывает впервые. Хотеть Мишу – это всегда пожалуйста, наслаждаться видом – хоть каждый день, а тут Илья просто стоит и думает, какой же Миша… мягкий. Не красивый, не горячий, не ласковый – мягкий. Не такой, как плюшевые игрушки, и не такой, как лёд. А потом Миша пихает его руку, смеясь, что чего-то Илья зазевался, и Илья начинает хотеть поставить этот смех на все будильники и звонки мира. Его больше ничего не смущает, практически, нет этой пропасти внизу живота, пожирающей всё его естество, когда задумаешься, что же ты на самом деле такое и что делаешь. Надо бы задуматься, как на его откровенно маниакально-обсессивные несколько месяцев и на прочищение башки влияет конкретно Миша, но Илья не хочет думать. Ни о чём. Кроме, пожалуй, одного. – Будем говорить? – спрашивает он тихо, помешивая уже почти готовый омлет. Возможно, получится скрэмбл. Что-то точно должно получиться. – Про что? – Миша подтягивает колено к себе и кладёт на него руки, на руки – голову, и сидит, такой уютный, что диву даёшься, как он может творить все те вещи, что он творит на льду. И иногда в постели. – Про будущее. Папа прав, на самом деле. – Не знаю, – он отпивает немного чая. Всё ещё горячий. – Зависит от того, что ты хочешь услышать. А Илья вообще не знает, что хочет услышать. Возможно, ему будет достаточно, чтобы Миша просто вслух сказал, что останется. На сегодня. На пару минут хотя бы. Пока Миша пьёт чай и ждёт свой омлет, Илья не волнуется так уж сильно, но чай ведь закончится, а омлет будет съеден – и останутся только они и воспоминания о том, что они теперь даже потрахаться не могут без истерик и слёз. Илье такое, впрочем, нравится. Глядишь, за пару лет отношений и башку ему вылечат, на психотерапии сэкономит. И всё-таки, Илья хочет хотя бы иногда быть комфортным и простым человечком, а не грандиознейшим проектом Миши Шайдорова под кодовым названием “I can fix him”, поэтому говорит: – Можно начать с того, что мне делать. С собой. С тобой. По жизни, – правда ведь хочет знать. – Я не вывезу тебя кошмарить постоянно. – Не кошмарь – и всё тут. – Проще сказать. Миша долго молчит, только смотрит. Формулирует, наверняка как обычно что-то обезоруживающее и пугающе прямолинейное, и смотрит. Наверное, видит больше, чем Илья сам понимает, просто потому что только один из них умный. Илья дурак. Илья вот мечтает ткнуться носом ему в коленку и так сидеть, пока не закончится эта жизнь и не начнётся следующая, и так много-много раз. Кажется, Миша видит мальчика, разбившегося об Олимпийский лёд и не собравшего себя назад до сих пор, потому что он говорит, ласково, но уверенно: – Тебе можно проебаться, ок? Да, даже на Олимпиаде. Да, даже со мной. Можно даже не дважды, – и Илья хотел бы, блин, его услышать. Хоть одну часть себя поставить на место. Поверить, что факапы – это человеческое, это нормально, это ему можно, потому что уже несколько лет нельзя было. – Не обязательно всегда быть круче всех. Может, и правда не обязательно. Миша ему это уже который раз доказывает, он себе сам это доказал на Мире, а ощущение всё равно такое, что рано или поздно придётся мириться, что ты не самый уникальный молодец в мире, и тогда его пришибёт окончательно, так, что зацепит и родителей, и Мишу, и вообще всю планету, и поймут тогда люди, что такое на самом деле вселенский крашаут; но, может, Миша всё делает правильно. Может, если убедить его в неотвратимости времени, когда его нагонят и соперники, и любовь, то удастся пройти через илюхины двадцать пять живым. Даже не пустить его в бобслей. Наверное, это вообще главная идея, которую Илья из всех мишиных причитаний должен был запомнить. И все его проблемы, все недосыпы и тревожные сообщения в час ночи, все падения и нужда руинить свои колени об элементы, на которые всем насрать, кроме тебя, вся ругань с папой, который только добра ему хочет, все идиотские идеи и попытки заранее подстелить соломку – это результат подсознательного страха стать вторым. Класс. Будет, какую проблему с упрямостью барана решать следующей, чтобы больше не бояться, и тогда у Ильи всё точно будет хорошо. – А ты можешь говорить мне об этом. Окей? – напоминает он Мише, потому что у этой медали две стороны. – Когда я проёбываюсь. – Вот это мысль. – Миша закатывает глаза, и нет, если они хотят вести здоровые беседы, так не пойдёт. Они тут планируют смотреть в будущее и вместе жизнь строить, по кирпичику, и первый – это хотя бы признать, где кто неправ и откуда дальше вести чертёж. – Миша. – Ладно, – вздыхает он и кивает, соглашаясь. – Будешь моим парнем? – тихо, но уверенно, спрашивает Илья, потому что отчего-то знает, что нужно спросить. Миша откидывает его взглядом, снова читая мысли, потому что Илья так и не научился, да и не научится, договаривать. Мише то побоку. Он и так всё понимает. – Типа, дальше? – усмехается он и ставит чашку на столешницу рядом с собой. – Да. Миша долго молчит, дольше, чем требуется, чтобы Илья сошёл с ума. Потом спрыгивает на пол, подходит ближе и протягивает руку – ждёт, всё ещё молчит, пока Илья догадается подать ему свою. Илья не знает, к чему всё ведёт, догадывается, правда, и усиленно повторяет про себя, что обещал выдержать и не расстроиться, когда Миша уйдёт. Он повторяет это снова и снова, пока Миша аккуратно находит пальцами им же подаренное кольцо, пока медленно стягивает его с илюхиной руки, пока, наконец, говорит: – Нет, – а потом Илья, кажется на мгновение и на ближайшую вечность умирает, потому что Миша надевает кольцо обратно, но уже на правильный палец. – Мужем – буду. Илья, наверное, ещё никогда так сильно Мишу не ненавидел, и никогда – не был так отчаянно счастлив. И Миша об этом знает, потому что, даже если он не смеётся, в глазах всё равно видна его фирменная, издевательская, личная, а не у Ильи украденная и подсмотренная, задоринка, и Миша даже не ждёт ответа, ведь знает его тоже. Ведь не спрашивал ничего. Будь Илья чуть менее влюблён, он бы обязательно вернул Мише его хитрющее “Нормально спроси – я подумаю”, но Миша уже спросил нормально. Илье тут думать не надо, не то, чтобы он вообще умел, поэтому он лишь пялится на свою руку и долго-долго вертит в голове недоформулированные признания в самом вечном, на которые ни в одном из языков не хватает слов. Из-за спины, ровно в момент, когда Илья собирается то ли рыдать, то ли орать, то ли целоваться, раздаётся тихий смешливый, такой усталый, кашель: – А можно это уже после завтрака? – папа красноречиво отпивает кофе, прислонившись к дверному косяку. Миша громко смеётся, папа качает головой и уходит, откуда пришёл, а на плите догорает уже совсем чёрный омлет. Чай стынет, за окном рассвет, спят мама с сестрой, и Миша громко смеётся – Илья выбирает сделать что угодно, каждую из самых глупых вещей, лишь бы как можно больше дней в его жизни так начинались. Илья будет и мужем, если надо для красного словца, и Шайдоровым, и просто Ильёй, правда, честное слово, только б как можно чаще он был так счастлив. Он – это Миша, наверное. Но и Илья тоже. В голове Ильи вообще не особо заметна грань, где он их двоих разделяет. Миша и Илья. Илья и Миша. Мы. Топ-2 мирового рейтинга на следующий сезон. Просто два парня, делящих одну постель и свои жизни, ведь так прикольнее. И если для этого чувства есть название, если простое “бойфренд” уже не описывает той степени безоговорочного понимания и доверия, что тебя поймут, которое у них есть, если они могут поговорить, еле-еле, как получится, и выйти из этого смелее и ближе – то, пожалуй, муж действительно похоже на единственное верное слово. Илья ведь даже думал об этом, просто никогда бы сам не решился. Это, только, теперь же, получается, надо будет с мишиными родителями формально знакомиться. “Всем привет, я – новый Шайдоров”. Господи. Миша ему, наверное, всё-таки не даст поменять фамилию. И сам свою не поменяет тоже. Достаточно им болезненной созависимости, нечего это закреплять бумажками – скажет он, обязательно скажет, а потом возьмёт в супруги, наебав легальную систему Казахстана, будет его трахать, несмело называя Шайдоровым, будет говорить “привет, муж” и “пока, муж”, будет орать и, возможно, кидаться кольцами, а потом целовать его так, словно нет ничего в жизни важнее и слаще. Всё будет. Может, даже золото на ЧМ. Только Мише надо будет сильно постараться. Чемпиона оказалось выиграть всё-таки сильно проще, чем чемпионат.

Я сказал тебе всё, что мог, но хотел бы сказать ещё:

Просто знай, пока ты со мной, ты за всё и всегда прощён.

Если б только не превращалось самолюбие в горький яд,

Мы сказали бы одновременно, начиная с последней: Я…

А пока ты молчишь, я встречу новый день к нам на полпути.

И покорно, ты попроси лишь, я продолжу к тебе идти.