Чёрный лак на твоей коже

Джисок не помнил, как добрался до дома Хёнджуна. Он не стучал, он просто ввалился внутрь, благо дверь была не заперта. В квартире стояла звенящая, неестественная тишина, от которой волосы вставали дыбом. — Хёнджун! — голос Джисока сорвался на хрип. — Хёнджун, ответь, это не смешно! Он ворвался в комнату, и время для него навсегда остановилось.Картина была методичной и жуткой в своей аккуратности. Посреди комнаты, закреплённая на старой потолочной балке, висела петля. Ну и как и стоило ожидать, Хёнджун тоже там был. Он выполнил своё обещание: он и в вправду был без всего того. На нём не было его мешковатой одежды, он надел простую форму, его волосы были ровно подстрижены, а ногти... Хёнджун содрал чёрный лак вместе с верхним слоем ногтевой пластины, оставив пальцы в кровоточащих заусенцах. Он стёр с себя всё, что делало его Хёнджуном, лишь бы перестать быть обузой. Джисок издал звук, который не был похож на человеческий — это был утробный вой раненого зверя, которым Джисок поистине и являлся. В мире Хёнджуна, он был волком, накинувшимся на невинную овечку, мучительно терзая её.  — Нет, нет, нет... только не это... — он бросился вперёд, подхватывая обмякшее, лёгкое тело. Он судорожно пытался ослабить узел, пальцы не слушались, ломаясь о грубую верёвку. Когда тело наконец рухнуло на пол, Джисок прижал его к себе, захлёбываясь в рыданиях. Он целовал эти холодные, изуродованные пальцы, которые ещё вчера пахли едким чёрным лаком и дешманскими сигаретами. — Прости меня... Пожалуйста, вернись, я всем скажу! Я выйду с тобой за руку, только дыши! — кричал он в пустоту, утыкаясь лицом в плечо Хёнджуна. Но Хёнджун больше не прятал лицо за волосами. Его голова безжизненно откинулась назад, и застывший взгляд был направлен куда-то сквозь Джисока, сквозь эту комнату, в то место, где больше не было всего этого.  Взгляд Джисока упал на письменный стол. Там лежал листок бумаги, придавленный тем самым флаконом лака. На нём неровным почерком было написано всего пару коротких фраз: «Ты хотел, чтобы я был нормальным. Надеюсь, теперь я достаточно правильный для тебя». Джисок прижал записку к груди, сминая её, и закричал так громко, что, казалось, стены должны были рухнуть. Он понял, что убил Хёнджуна не тот парень в коридоре и не толпа. Его убил он, Джисок, своим молчанием, своей трусостью и той жестокостью, которая стала пределом. В этот момент в комнате остался только один живой человек, но Джисок знал: его душа умерла там же, на этой балке, вместе с единственным человеком, который любил его по-настоящему.