Чёрный лак на твоей коже

Вечер того же дня застал Хёнджуна в пустом кабинете музыки. Он сидел на полу, прижавшись спиной к жизнью помотанному пианино, и тупо смотрел на свои руки. Чёрный лак на ногтях теперь казался ему не чем-то до жути родным, а клеймом. Дверь тихо скрипнула, и в класс скользнула тень. Хёнджуну не нужно было поднимать глаз, чтобы узнать чьи шаги это были. Джисок подошел ближе и опустился на колени прямо перед ним. Он попытался коснуться ладони Хёнджуна, но тот резко отдернул руку, словно от ожога. — Хёнджун-а… — голос Джисока дрожал. — Пожалуйста, не смотри на меня так. Ты же знаешь, у меня не было выбора. Если бы я заступился, они бы облили грязью нас обоих. — Нас обоих? — Хёнджун наконец поднял взгляд. Его глаза, обрамленные слипшимися от слез ресницами, горели сухим, лихорадочным блеском. — Никаких «нас» нет, Джисок. Есть я, урод в юбке, о которого ты вытер ноги, чтобы казаться своим в стае. И есть ты, трус, который целует меня в темноте, а при свете называет мусором. Джисок рванулся вперед, сокращая расстояние между ними, и грубо, отчаянно впился в его губы. В этом поцелуе не было нежности, только холод и попытка заткнуть совесть. Он прижал Хёнджуна к корпусу пианино, и дерево отозвалось глухим, стонущим гулом струн. — Я люблю тебя, — выдохнул Джисок в самые губы, срываясь на шепот. — Больше всего на свете. Просто дай мне еще чуточку времени, я все решу, обещаю… — У меня нет времени, — Хёнджун оттолкнул его, его голос звучал пугающе спокойно. — Каждый раз, когда ты открываешь рот, чтобы угодить им, ты хоронишь меня сам же. Сегодня ты убил свое второе я. Он поднялся, поправляя сбитую юбку. — Завтра я приду в школу без этого всего, — он указал на свою одежду и ногти. — Я стану таким, как ты хочешь. Невидимым. Совсем. На следующее утро Джисок стоял у входа в школу, судорожно вглядываясь в толпу. Он ждал увидеть копну черных волос, знакомую походку, даже ту самую злосчастную юбку, он был готов ко всему, лишь бы увидеть Хёнджуна живым. Но Хёнджун не пришел. Ни в этот день, ни на следующий. На его парте кто-то из всей этой клоунады нацарапал очередное гомофобное оскорбление, но теперь оно смотрелось просто как царапина на надгробии. В кармане завибрировал телефон. Короткое сообщение от Хёнджуна, отправленное пять минут назад, заставило сердце Джисока остановиться: «Теперь я наконец-то буду в порядке. Ты можешь больше не стыдиться. Прощай, Джисок-и, я тебя люблю.» Джисок бросился к выходу, сбивая с ног своих всех тех, так называемых друзей, игнорируя их крики и вопросы. Он бежал к квартире Хёнджуна, чувствуя, как легкие разрываются от ледяного воздуха. Он понял, что его молчание стало тем самым оружием, которое Хёнджун в итоге направил на себя. Все те глупые шутки о самоубийстве в их прошлых разговорах были предупреждением, которое Джисок предпочел проигнорировать ради своего комфорта.