На грани между

Есения

На самом деле, я давно уже перестала надеяться на что-то хорошее в своей жизни. Это началось ещё несколько лет назад — когда родители перестали меня замечать окончательно. Когда полностью забыли, что у них есть дочь. Та, которая нуждается хотя бы не в любви. Просто во внимании. Они уже тогда смогли мне показать, что я могу не надеяться на то, что смогу найти себя в этом мире. Никакого пристанища для такой ничтожности, как я. Никакой заботы и любви. Никакого понимания. Поэтому теперь, оглядываясь назад, я совершенно точно не понимала, почему не понимала этого раньше — когда, как мне казалось, у меня появился человек, который искренне любит меня. Никакой любви. Только обречение. — Ну что ж, добрый день, Есения, — раздаётся голос совсем недалеко от меня, заставляя меня вздрогнуть. — Меня зовут Дамир Александрович, с этого дня я буду вашим вторым лечащим врачом. Я не хочу никого слушать. Просто закрыться в своей ванной дома. Просто выпустить всё накопившееся. Просто забыть. Но я успеваю уловить его голос. Он звучит как-то... Не так, что ли? Вроде бы официально. Он низкий и приятный. А где-то внутри, когда прислушаешься, он может показаться даже мягким. Таким голосом обычно заслушиваются. Его можно слушать часами, потому что он действует как успокоительное на израненное сознание, которое желает только тишины и забытья. Я так и не взглянула на него, но просто по тому, как звучит его голос, предельно понятно, что мужчина красив. Я не реагирую. Ни на его голос. Ни на присутствие. При желании со мной смогли бы сделать что угодно. Я бы вряд ли смогла сопротивляться. Не после всего, что моему сознанию пришлось перенести. — Есения? Ты меня слышишь? — сквозь туман улавливаю я. Видимо, опять отключилась, уставившись на свои ноги. По прежнему не смотрю на него. Киваю. Заберите меня отсюда. Я не хочу здесь находиться. — Хорошо, — подводит он. Медленно. С расстановкой. — Как ты себя чувствуешь? В данный момент. Я ничего не чувствую. Заберите меня из этого кабинета, либо вытравите всё, что находится в моей голове, — бьётся мысль в моей голове. — Я больше не хочу слышать эти голоса. Не хочу ничего чувствовать. Я устала. Устала. Устала. Устала. Я пожимаю плечами. Понимаю, что не смогу нормально ответить. Просто не смогу из себя ничего конкретного выдавить. Да и зачем ему это? Для него это очередная работа. То, за что он получит деньги, а когда выйдет за стены этой больницы, то забудет всё, о чём я ему говорила. Никому не будет до этого настоящего дела. Всем плевать. Я смогла свыкнуться с этой мыслью за последние четыре месяца. — Ты не хочешь говорить сейчас? Или есть другая причина, по которой ты молчишь? — опять его голос. Тот, который заставляет поверить в свою иллюзию и довериться. Тот, который окутывает безопасностью. Спокойствием. Теплотой. Заботой. Тем, что так редко я чувствовала за всю свою жизнь. — Не хочу. Мой голос хриплый. Потому что я слишком долго молчала. Общалась простыми кивками или покачиваниями головой. Врачи свыклись. Как и медсестры. Как и все остальные. Психотерапевт, кажется, что-то обдумывает. Но я не хочу думать об этом. Пока что я всеми силами пытаюсь отвлечься от навязчивых мыслей, которые потихоньку заполняют мой разум. Пытаюсь сосредоточиться на своих руках, которые лежат на моих коленях. А именно — на запястье левой руки, которое выглядывает из-под рукава кофты. Видно мелкие белёсые полосы. Короткие. Едва различимые. Но, если чуть натянуть кожу, то они становятся видны ещё отчётливее. Я начинаю их считать. Некоторые пересекают друг друга. Один поверх другого. Слишком много. Все уходят дальше по руке, но я не закатываю рукава, чтобы сосчитать все до единого. Чуть двигаю рукой и край рукава сдвигается, обнажая ещё десяток линий. Двадцать три. Это те, что на запястье левой руки. На теле их ещё больше. А на сердце и душе — бесконечность. — Есения? Я вновь слышу голос врача. Терпеливый. Не осуждающий того, что я ушла в себя. И тогда я наконец смотрю на него. Я не ошиблась. Он действительно красив. Темные волосы, которые уложены, а пара прядей выбита из общей картины, но это ничуть не портит вид. Чёткие черты лица. Белый халат на нём не застёгнут. Видна чёрная водолазка и брюки. А его пронзительные тёмно-зеленые глаза выжидающе смотрят на меня. Без осуждения. Без недовольства. С терпеливым ожиданием хоть какой-нибудь реакции. — Ты не отвечала мне последние... — он бросает мимолётный взгляд на свои наручные часы. — Семь минут. Ты о чём-то вспомнила? Он, видимо, понял мой вопросительный взгляд, поэтому без лишних слов с моей стороны, пояснил. Если он осознал, что я была в своих мыслях, то не мог не заметить и моего взгляда на запястье. Мне надо как-то оправдаться? Нет. Зачем мне это, если он всё равно забудет про это? Поджимаю губы. Не хочу говорить. Не хочу находиться в этом месте. Если уж на то пошло, то я вообще не хочу существовать. Ни здесь, ни где-нибудь ещё. Просто заберите меня отсюда. — Есения, ты должна меня сейчас внимательно послушать. Я тебе это сказал уже, но повторю ещё раз, — он опирается руками о стол, пристально смотрит на меня. Я практически распадаюсь на мелкие частицы под его прожигающим, изучающим взглядом. — Всё, что ты скажешь в этом кабинете — останется сугубо между нами. Я выслушаю. Помогу. Я часто сталкиваюсь с такими ситуациями, как у тебя, поэтому знаю, что ты сейчас чувствуешь. У тебя назначена терапия, на которую ты будешь приходить. Это как ежедневный обход твоего лечащего врача. Я не прошу тебя рассказать обо всём сразу. Нет. Но важно, чтобы ты перестала всё держать в себе. Отпуская, делясь этим, ты помогаешь себе. Нет. Он ничего не знает. Нет. Я не помогаю себе. Мне вообще помочь нельзя. Изливая душу, я начинаю вспоминать. Задыхаться. Конечно, я вряд ли смогу хоть когда-нибудь забыть обо всём. Но по собственному желанию я не собиралась этого делать. Никто не знает. И не узнает. Никогда. Между нами повисает пауза. Потому что я не могу ответить. А если бы и могла — не знала бы, что сказать. Он внимательно смотрит на меня. Старается разглядеть что-то в моих глазах, но я знаю, что в них ничего нет. Я пыталась несколько раз разглядеть это "что-то" в зеркале. Не получалось. Поэтому я перестала пробовать найти то, что было навсегда утеряно для меня. Искра. Жизнь. Свет. Хоть капля чего-нибудь из этого. Но ничего не было. Я осталась пустой оболочкой. — Мы договорились? — спрашивает он, вновь заставляя меня оторвать свой взгляд от едва виднеющихся кистей, потому что я натянула рукава, скрывая и так мизерные открытые участки своего тела. — Ты обдумаешь мои слова? Едва заметно, но я киваю. — Хорошо, — подытоживает он. — Тогда я думаю, что на сегодня мы можем закончить. Тебе есть что обдумывать. Мы будем двигаться небольшими шажками, так что для первого раза достаточно. Не могу понять, сколько прошло времени, но, кажется, спустя мгновение ко мне прикасаются руки. Всё тело передёргивает, я поднимаю голову и понимаю, что Руслан вновь склонился надо мной. Помогает подняться. Придерживает, проводя по коридорам на второй этаж в мою палату. Я опускаюсь на кровать, чувствуя опустошение. В принципе, чего я могла ожидать от разговора с психотерапевтом? Что мне сразу же станет лучше? Что я смогу выбросить все картины прошлого из головы? Я знала, что этого не случится. Поэтому и надеяться не могла. Но что-то в его взгляде и голосе заставило мой навязчивый голос в голове наконец отключиться. Всего на пару минут, но всё же. Ком тошноты подступает к горлу. Голова раскалывается. Во рту пересохло. Кажется, ещё немного — и я не выдержу. Мой телефон вибрирует на тумбочке. Я не могу поднять руку, чтобы взять его, потому что слабость сильнее интереса. Есть только один человек, который до сих пор звонит и пишет мне. До сих пор не отвернулся. До сих пор не понял, что все, кто находятся рядом со мной, заканчивают плохо. И только на него не действовали мои просьбы, чтобы он перестал надеяться на меня.

***

Кто-то аккуратно, практически невесомо прикасается ко мне. К плечу. Я выныриваю из поверхностного сна, нехотя открываю глаза. Я лежу на кровати, повёрнутая к стене. Кто-то проводит своей рукой по моему плечу. Я чувствую тепло. Мягкость и расслабление, которое растекается по тому месту, где ко мне прикасаются. Я знаю, кто это. Даже не оборачиваясь. Молчу, не показывая, что я проснулась, чтобы избежать вопросов. Сглатываю и прикрываю глаза. Пытаюсь забыться в этом моменте. — Сень, я знаю, что ты не спишь, — раздаётся голос за моей спиной. Измученный. Опустошённый. Я выдыхаю, всё ещё не открывая глаза. Хочу подольше остаться в таком состоянии. Но как только его рука замирает, прекращая даже самые мелкие движения, я не могу оставаться с закрытыми глазами. Потому что тогда в ушах молниеносно слышится громкий крик, а по телу пробегает дрожь от боли. Ненастоящей боли. Той, что сидит глубоко в моей голове. Я открываю глаза, чтобы постараться переключиться на что-то другое. Мой взгляд сам собой находит моё запястье. То, что сейчас так удобно лежит прямо перед моими глазами. Рукав опять не до конца скрывает всё, что необходимо. Несколько белёсых полос, пересекающих друг друга. Мне кажется, что кожа под этими шрамами начинает зудеть. Хочется расчесать всё до крови. Чтобы она осталась под ногтями. Чтобы капала с моего запястья. — Ты даже не посмотришь на меня? — я могу уловить дрогнувший в моменте голос, но его обладатель тут же скрывает это. — Я не достоин твоего голоса и взгляда? Сухость в горле мешает говорить, а онемевшее тело всё ещё плохо поддаётся каким-то движениям, но я делаю это. Переворачиваюсь на другой бок. Чтобы мы были лицом к лицу. На его лице вселенская усталость. Под глазами залегли темные синяки. Те, что появляются от недосыпа или переживаний. От перегруженности. — Плохо выглядишь, — хриплю я. Улыбку выдавить не получается, какие бы усилия я ни прилагала. — Ну не тебе же одной такой красоткой быть, — грустная усмешка показывается на лице Руслана. Моего Руслана. Его светлые волосы спадают небрежной чёлкой. Они растрёпаны. Словно он сидел здесь и без конца проводил по ним руками. На нём белая рубашка, которая растёгнута на верхние пуговицы, и чёрные брюки. Сорвался сюда прямо с работы. Они совсем не похожи с тем Русланом, что по просьбе медсестры бегает ко мне со своим другом, проверяя, в порядке ли я. Но лишний раз я стараюсь не заострять внимание на том, как зовут парня из отделения. Потому что каждый раз это причиняет мне неимоверное количество боли. Оттого, что я заставляю своего Руслана нервничать и переживать. Оттого, что он срывается с работы и важных сделок просто для того, чтобы лишние полчаса посидеть со мной. Подбодрить. Подержать за руку. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он. — Ты не поднимаешь телефон, когда я тебе звоню. — Прости, — я прикрываю глаза на мгновение, чувствуя, как вина охватывает меня. Руслан много что делает для меня. Он беспокоится обо мне. А я не могу просто ответить на его звонок. Успокоить его. Заверить в том, что со мной всё хорошо. На самом деле, не хорошо. И никогда уже не будет. Но ему не обязательно об этом знать. — Ты не ответила, — замечает Руслан, хотя я надеялась на это. — Как ты? Врач сегодня уже приходил? — Я в порядке, — сухо произношу я, и тут же переключаюсь на другую тему. — Её не было. Но он замечает, как я стараюсь увильнуть. К моему облегчению, что он не указывает мне на это. — Какая у тебя дозировка препарата? Пожимаю плечами. На лице Руслана замешательство и шок, по которым я понимаю, что лучше бы что-нибудь ляпнула. Хоть что-то. — В каком это смысле? — тут же прищурившись, он вглядывается в меня. Я молчу. Пытаюсь придумать, что сказать, чтобы отрезать дальнейшие вопросы и при этом успокоить его. — Сеня... — он поджимает губы, негодующе смотря на меня. Чёрт... Это плохо. — Объясни мне, пожалуйста, как можно не знать дозировку препарата, который ты пьёшь? — я вижу, как он старается сдержать злость, подпитанную беспокойством, которая бушует в нём. — Руслан... — Нет, объясни мне, — тут же перебивает он меня, не позволяя даже придумать то, как можно отвертеться. — Ты хочешь сказать тебе вполне себе могут принести какую-нибудь отраву, и ты просто выпьешь это? — Никто не расстроится особо, — бурчу я себе под нос, поджав губы. — То есть я для тебя никто? — его голос меняется. Я слышу в нём отголоски боли. Сильной. Душевной. Разрывающей на части. Твою мать. Опять ляпнула, не успев прикусить язык. — Прости, — тяжело вздохнув, говорю я. — Ты же прекрасно знаешь, что ты — единственный, кому есть до меня дело. — Не говори так. Есть много людей, кому есть до тебя дело. Я горько усмехаюсь, слабо покачивая головой. Никто. Только ты один до сих пор видишь во мне свет... Его взгляд опускается чуть ниже, и он хмурится. — Не делай так. Я непонимающе смотрю на него, не понимая, что он имеет в виду. — Не причиняй себе боль, — и он расцепляет мои руки. Оказывается, последние десять минут я заламывала себе пальцы. — Прости... — Не извиняйся, — качает он головой. — Не за это. Не за то, что ты не можешь контролировать. — Всё равно прости. Я действительно виновата во многом... Меня прерывает звук открывающейся двери в палату, а спустя несколько секунд к кровати подходит женщина в серой хирургичке. На её лице, как и всегда, была приободряющая улыбка, когда она поприветствовала меня и Руслана. — Хорошо, что вы здесь, Руслан Владимирович, — глянула она на него, вытаскивая из стопки в своих руках мою карту. Я не хотела, чтобы она с ним разговаривала. Теперь проклинала себя за то, что подтвердила внесение Руслана в мои документы как доверенного лица. Родителей вписывать туда было совершенно бесполезно, потому что они бы даже не ответили на звонок врача о том, что меня положили в больницу. А Руслан был рядом. Это он почти месяц назад сгрёб меня в охапку и привёз в больницу к врачу. Когда узнал, что я не сдаю анализы и не появляюсь на приёмах. Когда наконец выломал дверь моей квартиры и увидел в каком я находилась состоянии. Поэтому теперь он был тем, кто от врача узнавал все детали моего лечения. — Я против, — наконец произношу я, переводя взгляд с друга на врача. — Что? — хмурится Руслан. Я же смотрю на врача. Которая в данный момент выводит меня своим спокойствием. — Я против того, чтобы вы разглашали информацию о моём лечении, — пытаюсь сделать свой голос максимально твёрдым. — Есения, в твоих документах везде записано имя Руслана Владимировича. При поступлении ты дала на это согласие. — Мне уже есть восемнадцать, — замечаю я. — Если я говорю "нет", вы обязаны молчать. Её совершенно не смущает мой грубый тон. Она всё так же спокойна. Словно я только что практически прямым текстом не сказала ей заткнуться. — На данный момент в связи с твоим состоянием мы не можем скрывать информацию от твоего доверенного лица, — объясняет она, а мне хочется завыть. — Что всё это значит? — тут же настораживается Руслан. — Рус... — Нет, Сеня, мы твои слова обсудим позже, — прерывает он меня, бросив колкий взгляд, а после встаёт со стула и оказывается напротив моего врача. — Что значат ваши слова? Какое у неё состояние? Ей стало хуже? Тогда почему вы не позвонили мне? Я бы приехал раньше. — Вы можете не беспокоиться. Есения находится под постоянным контролем врачей. — Тогда что не так? — Произошёл скачок гормонов, — начинает объяснять врач, временами поглядывая на меня. — Как вы помните, через полторы недели после её поступления мы набирали гормоны, чтобы понимать, как действует лечение. Тогда дозировка её препарата была максимальная суточная — тридцать миллиграмм. И показатели гормонов хорошо понизились: с шестидесяти до сорока двух единиц. Но неделю назад мы опять перенабирали их. Чтобы была видна прогрессия и стабильность в снижении. Но произошёл новый скачок, и показатели повысились до пятидесяти пяти. Мы повысили дозировку ещё на пять миллиграмм. Я могла бы поклясться, что заметила, как лицо Руслана посерело. Буквально. Я давно не видела его таким. Даже когда он нашёл меня в квартире, он был в панике и беспокойстве. В полном раздрае. Но сейчас? Сейчас выражение его лица пугало меня. И я готова была свернуть шею женщине в двух шагах от меня за то, что она заставляет его переживать. — Тем более, — продолжает она, кажется, даже не замечая то, в каком онемении находится Руслан. — Общее состояние Есении также не улучшается. Частые потери сознания. Тахикардия стоит на месте, хотя она пьёт препараты для снижения сердцебиения. Успокоительные не срабатывают. Потеря в весе. С момента поступления она потеряла семь килограмм. Ком тошноты в горле мешает мне сглотнуть вязкую слюну. По телу пробегает дрожь. Я напрягаю тело. Опираюсь на руки и пытаюсь привести себя в сидячее положение. Руслан тут же замечает это. Помогает мне сесть, подкладывает подушку так, чтобы я могла положить голову, но оставаться в сидячем положении. Головокружение практически сметает меня обратно в лежачее состояние, но я делаю глубокий вдох и отрасываю его от себя. — На данный момент нас также смущает её психическое состояние, поэтому уже несколько дней её вторым лечащим врачом был назначен психотерапевт. Мы очень редко практикуем такое лечение от двух врачей, но в нашей ситуации по другому никак. — Хорошо... — наконец говорит Руслан. Его голос хриплый от переживаний. — Что сейчас? С чем связано её плохое состояние? Врач поджимает губы. — Сейчас трудно сказать точно. Её скачки гормонов обусловлены стрессом. Мы стараемся его купировать. Это не получилось, поэтому мы делаем акцент на проработку. Однако... Она замолкает, словно обдумывая, как лучше продолжить. Руслана это напрягает. Сильно. Предельно. — Однако что? — не выдерживает он. — Я обязана предупредить вас в возможном исходе событий, — она смотрит на меня. И я бы почувствовала волнение за то, что со мной. Конечно, это было бы, если бы мне не было всё равно на то, что со мной будет. Единственное, что меня волнует — как будет волноваться Руслан. Как он отреагирует. Я слишком хорошо знала своего друга. Когда он волнуется за своих близких, он истощает себя. Буквально. Не может есть и спать. Постоянно зарывается работой. Изводит себя настолько, что тело отключается, и он может заснуть в любой момент. Хоть на встрече с инвесторами, хоть за двадцатой кружкой кофе, хоть за ноутбуком. — В данной ситуации, обращая внимание на такие резкие скачки гормонов, большой уровень стресса и крайне нестабильное психологическое состояние, довольно высок риск развития сахарного диабета. Я хочу рассмеяться. Диабет. Неужели я настолько ничтожна, что кто-то там, сверху, хочет окончательно добить меня и моих близких? Руслан прикрывает глаза, словно собираясь с мыслями. Втягивает в себя воздух через нос и смотрит сначала на меня, затем на врача. В его взгляде столько переживаний и боли, что мне хочется взвыть и исчезнуть. — Но это ведь не подтверждено, правильно? — выдыхает он, стараясь совладать с эмоциями. — Диабет может и не подтвердиться. Женщина кивает. — Конечно. Мы будем надеяться на лучшее, но обязаны перепроверить для исключения этого исхода событий. Завтра мы будем набирать анализы. Гликированный гемоглобин и обычную глюкозу. Первый отражает средний уровень сахара за последние два-три месяца, он будет готов в пределах ближайшей недели, но второй отражает нынешний уровень сахара в крови, так что у нас будет общая картина уже завтра после десяти утра. Руслан смотрит на меня. В его глазах слишком много сожаления, вины и боли. И мне становится физически плохо от того, насколько сильно он переживает. Прости, пожалуйста, прости меня... Пауза затягивается. Тошнота практически заставляет меня лечь. А боль в груди в районе сердца настолько ошеломляющая, что я готова свернуться в клубочек и постараться заглушить её. — Мне оставить вас наедине? — спрашивает врач. Уйди. Пропади. Сгинь. Замолчи. — Да... — шепчет Руслан. — Дайте нам пару минут, пожалуйста. Я не смотрю в её сторону, но слышу, как закрывается дверь. Мы остаёмся одни. Молчим. Не знаем, что сказать. Смотрим друг на друга, пытаясь понять, как мы пришли в этот момент. — Сеня... — он первым нарушает тишину. Я поджимаю губы. Не знаю, как его утешить. Со мной всё будет в порядке? Нет, не будет. А врать ему, чтобы он мог питать себя лживыми надеждами я не хочу. И он сам прекрасно поймёт, что это ложь. Опускаю голову. — Прости, я не хотела... — мои губы едва шевелятся, когда я бормочу эти слова. Сквозь сухость в горле. Сквозь боль в сердце. — Нет, нет... — он присаживается на край кровати — я чувствую, как матрас чуть прогибается. — Ты в этом не виновата. Но ты можешь кое-что сделать. Я смотрю на него. В моих глазах — беззвучный вопрос. В его — буря волнения. — Постарайся выбросить всё из головы, — поясняет он. — Доверься врачам. Расскажи о том, о чём не говоришь мне... — Руслан... Он поднимает руку, показывая подождать. — Я вижу это. Я не слепой, — в его голосе боль, когда он практически выдавливает из себя эти слова. — Я знаю, что случилось что-то, о чём ты боишься или не хочешь рассказывать. Но расскажи об этом. Хоть кому-то. Если боишься рассказать мне — скажи кому-нибудь из врачей. Не важно — кому. Своему лечащему. Психотерапевту. Медсестре. Хоть кому-то. Качаю головой. Понимаю, что не смогу. — Попробуй, — просит он. Почти умоляет. — Ради меня. Ты сможешь сделать это ради меня, солнышко? Солнышко. Я готова расплакаться от этого каждый раз, когда он меня так называет. В груди всё больнее. Жмёт. Давит. Колет. Но я киваю. Отрывисто, дрожа, но киваю. Он вздыхает с облегчением. — Хорошо... Хорошо... — говорит он тихо. Скорее для себя, чем для меня. — Хочешь, я сниму для тебя платную палату? Там тебе, возможно, будет спокойнее. Или, может, хочешь выйти на улицу? Я заберу тебя под расписку на несколько часов. Сходим в кафе или ты выберешь фильм, и мы сходим на него в кино. Или я отвезу тебя в тот парк, который ты любишь. Я слабо улыбаюсь. Качаю головой. Не хочу быть обузой для него. Он и так слишком много для меня делает. — Не надо... — тихо прошу я. Его рука ложится на мою, и я, несмотря на вселенскую слабость в своём теле, сжимаю его пальцы в своих. — Я не хочу этого... — Тогда что мне сделать? — на его лице просьба, чтобы он мог сделать хоть что-то для меня. Но он, кажется, даже не замечает, что остаётся для меня тем единственным, который не даёт мне уйти во тьму окончательно. — Что ты хочешь? Ничего. Я больше ничего не хочу, Руслан...