Ненавидеть проще

Вечер только начинал золотить небо. Улочка Юносимы упиралась в перекрёсток, где старичок в нелепой панамке правил повозкой, гружённой сеном под самую макушку. Лошадь, старая и мудрая, ступала неторопливо, будто знала – они с хозяином никуда не опаздывают. Санджи и Зоро стояли у обочины, пропуская тележку. Первый – с сигаретой в зубах, но без привычного огонька в глазах. Он провожал повозку взглядом, и в этом взгляде было что-то такое... тоскливое. Хотя сам он всем видом показывал, что просто разглядывает пейзаж, скучающе и равнодушно. – Старый хлам, – буркнул он про тележку, хотя сено было свежим, а колёса – крепкими. Зоро покосился на него краем глаза, сделав вид, что его не интересует ничего, кроме запаха рамэна из соседней лавки, но краем глаза он всё равно видел – и этот потухший взгляд, и эту непривычную, высасывающую силы усталость. Мечник нахмурился. Он перевёл взгляд на тележку – ту самую, в которую уставился Санджи. Она медленно катилась мимо, поскрипывая, старичок что-то напевал себе под нос. Санджи не хотелось никуда идти. Настроение – хуже некуда. Просто хотелось забиться в угол, накрыться одеялом и перестать думать. О пари. О том, что думают другие. О дурацком вопросе Луффи. Он-то знал – Луффи не со зла, он не углублялся, просто ляпнул, как ребёнок. Но от этого становилось только хуже. Санджи всегда привлекали только женщины, и всем своим видом это показывал, а тут – такой вопрос и в его адрес. Он взглянул на Зоро. Тот своей вечной кислой рожей смотрел на мальчишек, играющих в мяч, с полнейшим безразличием. «Этому вообще всё равно, – подумал Санджи. – Ему нафиг не сдалось ни это пари, ни этот ресторан. Лишь бы выпивка, тренировка и сон». Он снова уставился на тележку с сеном. Санджи вздохнул. И тут… Зоро шагнул вперёд – резко, без предупреждения. Схватил повара за руку. Крепко, но не больно. Ладонь у мечника оказалась горячей – такой жар бывает после тренировки или от самого обычного человеческого тепла, которого Санджи почему-то не ожидал. Своя же рука показалась ледяной. Когда он успел так замёрзнуть? – Эй..! – только и выдохнул Санджи, когда его туфли оторвались от брусчатки. Сигарета выпала из губ и покатилась по камням, оставляя за собой тонкую ниточку табачной крошки. – К чёрту всё! – бросил Зоро, даже не обернувшись. Он подпрыгнул – легко, будто на поясе у него не висели три катаны, – ухватился за борт тележки и перекинул туда своё тело. Сено глухо всхлипнуло, принимая мечника. Не выпуская руки Санджи, Зоро дёрнул повара вверх. И эта горячая хватка вдруг показалась Санджи единственной точкой опоры в мире, который за последние минуты пошёл куда-то не туда. Санджи влетел в тележку головой вперёд. Сено взметнулось облаком сухой травы, и повар исчез в нём с ногами. Через секунду он вынырнул – взлохмаченный, красный, с соломинками в волосах. – ТЫ СОВСЕМ КУ-КУ?! – прошипел он, отплёвываясь. – А ЕСЛИ СТАРИК ЗАМЕТИТ?! Зоро даже бровью не повёл. – Будешь так орать – точно заметит, – лениво отозвался он, уже развалившись на сене, закинув руки за голову. Санджи, пыхтя от возмущения, попытался отряхнуться – сбил солому с рукавов, вытряхнул её из воротника. Но тележка тем временем наехала на булыжник, и повар, не удержав равновесия, кубарем покатился назад. Сено снова взметнулось вверх, и он снова откинулся, раскинув ноги, с круглыми от неожиданности глазами. – Да ё-моё… – пробормотал он, выплёвывая травинку. Мечник чуть приподнялся на локте и усмехнулся: – Всë норм? Санджи открыл рот, чтобы выдать что-нибудь убийственное, но тележка снова качнулась – и он только сильнее впечатался в сено, окончательно теряя остатки достоинства. Зоро, не дожидаясь ответа, откинулся обратно, прикрыл глаза и довольно улыбнулся краешком губ. Тележка скрипела, лошадь цокала, а в воздухе пахло летом и покоем. – Идиот, – выдохнул Санджи, но беззлобно. Санджи сел, сжимая кулаки. Лицо его было краснее переспелого помидора – от злости, от неловкости, от того, что сердце колотилось как бешеное. Но когда он перевёл дыхание, плечи вдруг сами собой расслабились. Санджи посмотрел на Зоро. Мечник лежал с закрытыми глазами, и вечерний ветер трепал его зелёные пряди. Такой безмятежный. Как будто так и надо – кататься на чужих повозках, увозя хмурого кока в неизвестном направлении. – И куда мы едем? – спросил Санджи. – Какая разница? – Зоро даже не открыл глаз. – Сейчас это не имеет никакого значения. Санджи знал. Он знал, что этот мечник – то ли специально, то ли случайно – увозит его всё дальше от его собственных мыслей и тревоги. И в глубине души... был даже благодарен ему за это. Словно Зоро сказал: «Вот твоя голова забита всякой ерундой, а ты просто смотри на небо и дыши». Глупая, спонтанная выходка этого дурака... сработала. Бремя, которое давило с самого утра, куда-то сползло. Санджи выдохнул и полез в карман за сигаретой. Но пальцы случайно нащупали соломинку, которая забилась в карман рядом с пачкой. Он сунул её в рот вместо сигареты – и сам не заметил, как уголок губ пополз вверх. – Ты всегда так безрассудно поступаешь? – спросил он, ложась рядом. Зоро хмыкнул. – Может быть. Санджи закинул руки за голову, совсем как мечник. Сено приятно пружинило под спиной, пахло летом и покоем. Повозка скрипела, лошадь цокала копытами. Он прикрыл глаза, чувствуя, как свежий, совсем не душный ветер овевает лицо. Приятная прохлада проникала под рубашку, унося остатки духоты и напряжения. Санджи оглянулся. Поле уже утопало в золотистых сумерках. Вдалеке, на изумрудном лугу, грациозно шагали несколько птиц – длинноногие, с изогнутыми шеями; они напомнили ему журавлей, которых он когда-то видел на рисунках в книжке. Птицы не спеша перебирали тонкими ногами, словно тоже никуда не торопились. А ещё дальше, у самого горизонта, темнела ровная линия леса, обещающая тишину и покой. Санджи вдруг подумал: «А ведь хорошо». Он осторожно покосился на Зоро и краем глаза заметил, что мечник улыбался. Не криво, не насмешливо, не с той привычной ленцой, когда он дразнит кока. А просто – спокойно, тепло и слегка устало, но искренне, будто в этой дурацкой поездке на сене было всё, что нужно. И Санджи вдруг поймал себя на том, что тоже улыбается. Шире, чем сам ожидал. Не наигранно, не потому, что так надо, а потому что эта улыбка Зоро оказалась заразительной – как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. «Чёрт, – подумал он. – Кажется, я таю». Но вслух ничего не сказал. Только снова уставился в небо, чувствуя, как уголки губ ползут вверх, и надеясь, что мечник этого не заметит. Повозка всё катилась вперёд, увозя их всё дальше – от шумного города, от гостиницы, от того самого ресторана, который наверняка уже заждался их с изысканными блюдами и живой музыкой, но сейчас это уже не имело никакого значения. Всё то, что ещё утром казалось важным, вдруг растворилось в вечернем воздухе, уступив место тишине, сену и этому странному, неожиданному покою. К счастью для парней, старичок оказался глуховат. Он даже не обернулся, когда тележка приняла двух беглецов, – только согласно кивнул какой-то своей мысли и затянул старую песню себе под нос. Зоро краем глаза покосился на Санджи. Тот уже не выглядел таким угрюмым. На губах повара застыла лёгкая улыбка – не та, которой он сверкал перед девушками, а какая-то своя, более тихая и расслабленная. «Ну вот, другое дело», – подумал Зоро, чувствуя, как внутри отпускает то невидимое напряжение, которое сжимало грудь последнее время. – «А то ходит кислый, будто мир рухнул». Он отвернулся и уставился в клубы сенной пыли, пляшущие в лучах заката. Но краем сознания всё равно продолжал отмечать – улыбка не исчезла, и это почему-то грело. Санджи, конечно, мог страдать, убиваться по невзаимной любви к Нами, вариться в собственных сомнениях – но стоило ему оказаться рядом с Зоро, и всё это куда-то уходило. Оставалось только два состояния: ярость или спокойствие. Третьего никогда не было. Сейчас, когда повар лежал на сене и смотрел в небо, царило второе. И в эту тишину, словно нехотя, вплетались звуки: скрип тележки, цокот копыт, редкие птичьи крики где-то над полем. Воздух казался плотным от запаха сухой травы и приближающихся сумерек. Так они проехали ещё пару километров – ни слова, ни взгляда, только мерный стук колёс да блаженное молчание, которое уже не хотелось нарушать. – Всё, – сказал Санджи и резко сел, выплюнув соломинку. – Пора возвращаться. Пока мы не уехали далеко от города. Зоро почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось – щемящее, глупое чувство. Он прекрасно понимал: этот идиот вернётся – и снова примется за своё. Будет ворчать, бегать вокруг девушек, раздавать пинки направо и налево. Зоро ничего не имел против, в этом и был весь Санджи. Но сейчас, в этой тележке, под этим закатным небом, мечнику не хотелось, чтобы их «побег» заканчивался. Может, это звучало эгоистично. Может, глупо. Но ему хотелось протянуть руку к поднимающемуся коку – и просто опрокинуть его обратно на сено. Однако он не сделал этого. Вместо этого выдавил: – Иди, если хочешь. Мне и здесь хорошо. Санджи замер с полусогнутой спиной. Повернул голову и прищурился. – Ты в своём уме? Ты же дорогу назад не найдёшь, если я уйду. В ответ – тишина. Такая, знакомая, тишина, которая наступала тогда, когда мечник обдумывал слова, не спеша. А потом прозвучало – буднично, без капли пафоса, словно речь шла о том, что на морозе нужно носить шапку: – Тогда не уходи. Санджи дёрнулся. Сам не понял, почему – горло перехватило, и сердце ударило где-то под рёбрами. – …Чего? – выдавил он, уже не так уверенно. Зоро, даже не открывая глаз, чуть усмехнулся краешком губ: – Не уходи, если не хочешь потом меня по всему острову искать. Санджи скрипнул зубами, а потом резко наклонился, схватил мечника за руку и дёрнул вверх: мол, поднимайся, пошли. И тут же понял, что Зоро не сопротивляется. Вообще никак. Просто позволил себя приподнять, как мешок с сахаром – безвольный, тяжёлый. И как только Санджи чуть ослабил хватку, тут же обмяк, не пытаясь даже удержать равновесие. Повар выпустил его ладонь. Зоро с тихим, почти печальным шорохом сена опустился обратно на своё место. Санджи выдохнул, потом с досадой выпалил: – Да чтоб тебя волки сожрали, голова-трава! И, махнув рукой, тяжело плюхнулся рядом, злясь непонятно на что. Возвращаться в гостиницу, в этот вечный гомон и шум, вдруг расхотелось. Сейчас он бы предпочёл тишину. Даже если эта тишина – рядом с зелёным придурком, который бесит. А Зоро бесил его. Бесил этой своей невозмутимостью, этими короткими фразами, которые попадали в самое больное место. Но при этом… чёрт возьми… при этом он был надёжным. И Санджи поймал себя на мысли, что рядом с мечником можно просто молчать. Можно просто вот так лежать на сене и смотреть в небо. В голове было пусто и шумно одновременно – от усталости, от всех этих дней, от дурацкого пари. – Ты опять? – голос Зоро прозвучал низко, почти недовольно, вторгаясь в его мысли. – Что? – Санджи вздрогнул, возвращаясь в реальность. – Я молчал! – Да ты своим «молчанием» спать мешаешь, – отрезал Зоро, даже не открывая глаз. Санджи собирался привычно огрызнуться, но вместо ругани вырвалось совсем другое: – Ты не поймёшь… Не лезь не в своё дело. В повисшей тишине Зоро наконец соизволил повернуть голову. Посмотрел на повара – спокойно, без вызова. – Если дело меня не касается, я и не лезу, – сказал он ровно. – Но ты в последнее время очень дёрганый. Раздражаешь. – Мне так жаль, что не могу каждому угодить, – огрызнулся Санджи. – Тупой маримо. – Оставь свою жалость при себе, – так же ровно ответил Зоро. Санджи нахмурился, но промолчал. И вдруг почувствовал – как что-то горячее, колкое подкатывает к горлу, сжимает его, не даёт вздохнуть. Глаза защипало, и вечерний свет вдруг рассыпался на тысячи мутных пятен. «Только не это, – пронеслось в голове. – Только не сейчас». Он резко отвернулся. К полю, к горизонту – лишь бы не видеть эти зелёные волосы, эту спокойную, невозмутимую рожу, которая, если захочет, может копнуть глубже, чем кто-либо другой. Ни одна слеза не упала. Ни одна, чёрт возьми. Санджи сжимал челюсть так, что мышцы заныли, а в ушах зашумело. «Только бы он ничего не спросил, только бы этот зелёный идиот ничего не заметил», – мысль билась где-то в затылке, глупая, паническая, потому что если Зоро спросит – он не выдержит. Санджи чувствовал, как дрожат уголки губ, и не мог это контролировать. Тишина, которая ещё минуту назад казалась блаженной, теперь давила, готовая треснуть от любого звука. Он смотрел куда-то в сторону уходящего поля, обхватив колени руками. Спина его была напряжена, плечи чуть приподняты – Зоро не видел лица, но и так было ясно: повар сейчас себе места не находит. Мечник помолчал, глядя в вечернее небо, а потом заговорил – будто сам с собой: – Когда я был мелким и только начал учиться в додзё… в нашей деревне жил один старик. Чудаковатый дядька. Постоянно выкрикивал какое-то странное слово. Санджи не обернулся, но затаил дыхание. Глаза его ещё оставались влажными, а внутри всё ещё колотилась тупая, паническая дрожь, – но внимание уже переключилось. Ушло куда-то вглубь, за пределы собственного комка в горле и замерло на словах мечника, на каждом неторопливом звуке его низкого голоса. – Помню, бывало, выйдет на поляну у додзё, начнёт махать катаной – вроде как тренируется – и орёт это слово. Когда сомневался в чём-то или когда шёл с моим учителем ругаться – всегда его орал. – Зоро чуть заметно улыбнулся, глядя в облака. – А потом я замечал: после этого у него всё получалось. Санджи слушал, не дыша. В груди всё ещё ныла та глупая, невысказанная боль, а глаза предательски щипало, но голос мечника – низкий, неторопливый – вдруг стал единственным, что имело значение. Повар наконец повернул голову. Губы чуть приоткрылись, и из горла вырвалось тихое, чуть хриплое: – Что за слово? Зоро раздельно, почти пропев, произнёс: – Су-нат-ти. Санджи сначала удивлённо моргнул, потом издал короткий, почти невесомый смешок – не насмешливый, скорее изумлённый. Хмыкнул, но в этом звуке уже не было прежней горечи или сарказма. Просто… растерянность пополам с облегчением. – Кричать надо громко, – добавил Зоро, не глядя на него. – Изо всех сил. И верить, что поможет. Может, он дураком был… но это работало. В тишине вечера, под мерный скрип колёс и шелест сена, Санджи вдруг почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Непонятно откуда взявшееся – от этих нелепых слогов, или от того, что этот зелёный идиот вообще решил поделиться чем-то таким… своим. Не про тренировки, не про мечи, а про старика, который кричал странное слово и преодолевал свои трудности. Санджи не понимал, почему это действует, но действовало. Он медленно выдохнул – и плечи его опустились, будто с них наконец сняли тяжёлый груз. – Может, и не дурак, – тихо сказал Санджи, не то себе, не то Зоро. В голосе проступила мягкая, почти усталая задумчивость. – Просто… старик, который знал, как победить страх. И он улыбнулся – растерянно и тепло, словно внутри у него что-то окончательно оттаяло. Взгляд его блуждал по полосе заката, где небо уже начинало темнеть, наливаясь глубокой синью, а край солнца всё ещё золотил горизонт, превращая дальние поля в расплавленное золото. И в этом свете, в этом редком, незащищённом выражении лица было что-то такое, отчего Зоро на мгновение забыл, как дышать. Он посмотрел на повара краем глаза – и тут же, словно обжёгшись, уставился обратно в облака. Сердце стукнуло лишний раз, и уголки губ предательски дёрнулись вверх – не сдержать, не спрятать. Тележка скрипела, лошадь цокала копытами по каменистой дороге, сено пахло летом. И тишина между ними уже не давила. Она стала такой же естественной, как этот вечер, как эта дорога, как то, что они сидят рядом и никуда не спешат.

***

Тележка въехала в деревню уже где-то около восьми вечера. Где-то вдалеке лаяла собака; старичок в панамке натянул поводья и, кряхтя, слез, разминая затекшие ноги. – Ну, приехали, родимые, – пробормотал он себе под нос. Обойдя тележку, он заглянул в сено – и остолбенел. Там, раскинувшись как убитые, лежали двое. У одного – бровь смешным завитком, у второго – волосы цвета молодой травы. Старичок моргнул, потёр глаза, а потом вспомнил: ну да, был ведь толчок, когда они только выезжали из города. Он тогда подумал – городские детишки, вечно балуются, залезут, проедут пару кварталов и выпрыгнут. А эти… эти проехали полострова. – Вот же бессовестные, – проворчал он, нашаривая палку. – На сене чужом разлеглись, как у себя дома. И спят – хоть из пушки пали. Он ткнул палкой в ляжку зелёноволосого. Ноль реакции. Тот даже не шелохнулся – только храп стал чуть громче, будто назло решил демонстрировать здоровье лёгких. – Бесстыжие, – пробурчал старик и перенёс палку на блондина, ткнув того в плечо. – Эй, – сказал он. – Вставай давай. Приехали. Санджи открыл глаза – осторожно, будто проверяя, не снится ли ему этот спокойный вечер, сено и небо. Но тут взгляд упал на старика в панамке, и он понял: нет, не снится. Сам он, должно быть, выглядел сейчас как взъерошенный цыплёнок: волосы торчат в разные стороны, в рубашке – солома, на щеке отпечаток сена. – А… – выдавил он, чувствуя, как к щекам приливает жар. Не отрывая виноватого взгляда от деда, Санджи судорожно ткнул Зоро локтем в бок. – Эй, маримо. Проснись. Кажется, всё… приехали. Зоро не открыл глаз. – Что... уже? – промычал он в сено. – Я серьёзно, идиот! Вставай! Мечник соизволил разлепить веки – мутно, нехотя, будто его поднимали с того света. Посидел секунду, переваривая реальность, а тем временем старичок, стоя у тележки, наблюдал за их вознёй и недовольно ворчал себе под нос: – Ишь ты, развалились тут... а мне сено теперь перетряхивай... ну что за молодёжь пошла... Зоро наконец перевёл взгляд на деда. Он просто посмотрел. Обычным своим взглядом – без угрозы, без злости. Но простым смертным этот взгляд всегда казался страшным. Старичок в панамке взвизгнул – как перепуганный щенок – и, не удержавшись на подгибающихся ногах, резко отшатнулся назад. Споткнулся о булыжник и рухнул на землю. Панамка слетела с головы и покатилась по пыльной дороге. – Простите! – Санджи вылетел из тележки быстрее, чем Луффи выхватывает мясо на обед. Подлетел к старику, подхватил под локотки, отряхнул, обратно нацепил на голову слетевшую панамку – и всё это одновременно, на бегу, чуть не запутавшись в собственных ногах. – Простите ради бога! Он не со зла! У него просто такое лицо! Он вообще добряк!.. – ДОБРЯК?! – старичок, всё ещё сидя на земле, вытянул дрожащую руку в сторону тележки. – ЭТА ГОРА МУСКУЛОВ ТОЛЬКО ЧТО МЕНЯ ВЗГЛЯДОМ ПРИДАВИЛА! У МЕНЯ СЕРДЦЕ – НЕ КАЗЁННОЕ! – Всё нормально, деда, – донеслось из тележки уже спокойнее. Зоро наконец соизволил подняться, стряхнул с плеча солому, спрыгнул на землю и, чуть помедлив, добавил: – Я вообще-то хотел сказать «спасибо, что подбросил». – Я ЧТО ВАМ ТАКСИ?! ЭТО МОЁ СЕНО! – старик уже почти не трясся, но продолжал возмущаться. – Хорошее сено, – кивнул Зоро так серьёзно, будто делал комплимент произведению искусства. Старичок схватился за сердце – на этот раз, потому что так надо. А Санджи уже перед ним кланялся, разводил руками, сыпал извинениями, словно пытался перекрыть своим раскаянием все грехи мира. Старичок наконец отдышался, отряхнул штаны и, всё ещё ворча, махнул рукой: – Ладно, ладно, чего уж теперь... непутевые... – он подозрительно сощурился, оглядывая их с ног до головы. – Кто вы вообще такие? Санджи выпрямился, засунул руки в карманы брюк, собираясь выдать что-то приличное – ну, может, «путешественники» или «гости острова». – Мы... – Мы бродяги, – опередил его Зоро, даже не глядя на повара. Санджи застыл. Он медленно повернул голову в сторону мечника. Зоро стоял с каменным лицом, скрестив руки на груди. И это выражение – абсолютно серьёзное, без тени смущения или шутки – вдруг показалось Санджи таким нелепым, таким… наивным, что ли. Как будто маленький мальчик, который придумал тайну и свято в неё верит. Внутри у повара что-то дрогнуло. Нет, не злость – что-то тёплое, отчего захотелось рассмеяться в голос и одновременно ущипнуть этого зелёного идиота за щёку. «Бродяги, – пронеслось в голове. – Он сказал это с таким видом, будто это самое разумное, что можно о нас заявить. Идиот... Какой же он...» Санджи прикусил губу, чтобы не улыбнуться слишком широко. Глаза его предательски блестели, а уголки губ подрагивали. Он сделал вид, что поправляет воротник – лишь бы спрятать эту дурацкую, совершенно неконтролируемую нежность, которая вдруг нахлынула от одного только вида этого серьёзного, невозмутимого, такого смешного и родного лица. Повар с огромным трудом подавил смешок, выдохнув носом коротко и сипло – почти как Чоппер, когда тот пытается казаться строгим. – ...Да, – выдавил он наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я, – он коснулся пальцами собственной груди, – Санджи. А эта зелёная горилла – Зоро. – Он выдержал паузу и добавил чуть мягче. – А вас как зовут? Старичок снова оглядел их – уже с любопытством, а не со страхом. Поправил панамку и ответил: – Я Хару. – Хару-сан, – повторил Санджи и тут же, не теряя ни секунды, сложил руки в молитвенном жесте и просиял самой обворожительной улыбкой, на которую был способен. – В качестве наших извинений за причинённое беспокойство… позвольте нам помочь вытрясти это сено! Дед Хару перевёл взгляд с Санджи на Зоро, потом снова на Санджи. Губы его расползлись в беззубой, но очень хитрой ухмылке. – Это сено? – он приподнял бровь, глядя на гору сухой травы в тележке. – Ну, если вы такие добрые… – он крякнул, хлопнул себя по коленям и указал корявым пальцем на тележку, – тогда беритесь. Сено – вон туда, к сараю, вон в ту кучу. А я пока чайку похлебаю. Санджи проводил его взглядом, потом повернулся к Зоро. Мечник стоял, скрестив руки на груди, смотря на тележку с сеном. – Бродяги⁈ – выдохнул Санджи шёпотом, так, чтобы дед не услышал. В его голосе смешались возмущение и неверие. – Серьёзно, маримо? А ты тот ещё романтик! – Работай давай, – буркнул Зоро. Он запустил руки в сено по локоть и выдернул первую охапку, половина которой разлетелась по улице. Санджи, не говоря ни слова, подхватил свою охапку и двинулся следом, чувствуя, как тысячи острых соломинок впиваются в кожу через рубашку. Они уже перекидали примерно половину, когда из дома вышел дед Хару – с кружкой дымящегося чая в руке и с видом, будто был намерен наслаждаться зрелищем. Присел на лавку, отхлебнул, покряхтел и вдруг выдал: – Зозо, ты чего это сено на дороге рассыпал? – старик прищурился, кивая на разлетевшиеся охапки. – Вон у забора грабли стоят – подтяни, родимый. Зоро, который до этого с каменным лицом кидал сено, медленно выпрямился. Его бровь дёрнулась. – Меня, – голос мечника прозвучал на удивление ровно, но в этой ровности чувствовалось что-то недоброе, – зовут Зоро. – А? – дед наклонил голову, поправил панамку и безмятежно улыбнулся. – Ну я же так и сказал – Зозо. Ты иди грабли-то возьми. На лице Зоро дрогнул мускул. – ЗОРО! – рявкнул он так, что три тощие курицы, дремавшие на заборе, синхронно взлетели в воздух. А со стороны тележки раздался звук, подозрительно похожий на помесь всхлипа и паровозного гудка. Санджи схватился за живот, его трясло от смеха. Он пытался что-то сказать, но вырывалось только несвязное: – Зо... Зозо... ХАХАХАХАХА! ЗОЗО! Зоро медленно развернулся, и если бы взглядом можно было убивать, то от повара осталась бы только горстка пепла. Но Санджи даже не заметил этой угрозы – он уже согнулся пополам, вытирая выступившие слёзы. – Зозо... тебе идёт! – выдавил он, всхлипывая от смеха. – Ох... ЗОЗО! – Заткнись, – прошипел Зоро, дёргая грабли из земли с такой силой, что вырвал их вместе с ползабора. – Ой, осторожнее! – всплеснул руками старик, но тут же перевёл взгляд на Санджи. – А ты, Санди, чего осторожничаешь? Белоручка, что ли? Смотри, как зелёный работает – и ты так сможешь! Смех Санджи оборвался мгновенно, будто ножом отрезали. – Эй! – он выпрямился. – Там «джи» на конце! САН-ДЖИ! – Санди? – переспросил дед, безмятежно хлебнув чайку и ничуть не смутившись. – А я разве не так сказал? Сзади раздался голос Зоро – ленивый, чуть растянутый, с хорошо знакомой ноткой издевки: – Эй, Санди. Санджи мгновенно повернул голову. В его глазах вспыхнуло что-то среднее между яростью и обиженной гордостью. – Ты специально, маримо? – КОГО ЭТО ТЫ МАРИМО НАЗВАЛ?! Старик тем временем и не думал униматься. Он продолжал разглядывать Санджи поверх кружки, покачивая головой. – Белоручка, – бормотал он. – А вылитый какой... красивый, а работать – ни-ни. Видать, принц какой-нибудь заморский. Зоро, подгребал сено и, не поднимая головы, бросил в пространство: – А он и есть принц. Мечник любил иногда дразнить его – с самой Алабасты, когда кок впервые назвался «мистером Принцем». И сейчас это прозвучало так же буднично, как и в первый раз. – Я тебя ща замочу, придурок! – рявкнул Санджи мечнику. Весь его вид обещал либо взрыв, либо мгновенную расправу над обоими – и над стариком, и над наглым мечником. – Похоже, старик задел чьё-то самолюбие, – протянул Зоро. Хару тем временем отхлебнул чайку, поглядел куда-то в сторону и изрёк по-философски: – Встретил я как-то одного принца… Дед явно собирался рассказать очередную байку, но не успел и слова вымолвить. В ту же секунду парни полезли в рукопашную – им вдруг стало совсем не до историй. Санджи сбил мечника с ног – тот рухнул на спину, а повар тут же уселся на него, потянул ноги противника на себя и зафиксировал захват. Зоро рычал, дёргался, но не сдавался. Дед понаблюдал за этой вознёй из-под козырька панамки, потом покачал головой и с усталым вздохом: «Ох уж эта молодость…» – развернулся и зашагал к избе – шаркая и покачиваясь. А парни за его спиной тем временем продолжали выяснять отношения. Зоро удалось перехватить инициативу: он сбросил Санджи, они покатились по земле, и вскоре мечник уже был сверху, зажав шею повара своими ногами. – Задушишь, идиот! – прошипел Санджи, дёргаясь и вцепляясь ногтями в ляжки Зоро. Зоро мрачно усмехнулся. В глазах мелькнул игривый, слегка садистский огонёк: мол, попался, бровастый. Санджи дёрнулся раз, другой – бесполезно. Тогда он резко извернулся, пытаясь выскользнуть в сторону, но Зоро только сильнее сжал хватку, припечатывая его к земле. – Даже не рыпайся, – хмыкнул мечник. Но Санджи и не думал сдаваться. Он замер на секунду, делая вид, что выдохся, а потом, когда мечник потерял бдительность, – резко, всем корпусом – рванул вперёд и вбок. Зоро на миг потерял равновесие, и этого мгновения хватило. Санджи с силой зарядил коленом в самую грудину мечника. – Кхх! – из Зоро вышибло воздух. Хватка ослабла, он охнул и, не удержавшись, откатился в сторону, хватаясь за ребра. Санджи тут же вскочил, отряхивая штаны и восстанавливая сбившееся дыхание. – Вот так-то, рукопашник хренов, – выдохнул он, с вызовом глядя на поверженного мечника.

***

К девяти вечера солнце уже догорало, роняя последние лучи за горизонт, будто прощальный поклон перед уходом на покой. Небо полыхало оранжевым и багровым, а воздух стал тяжёлым и прохладным – слишком, чтобы тащиться по тёмной дороге обратно в город. – Хару-сан, воды, пожалуйста, – выдохнул Санджи, заходя в избу. Внутри было… бедно. Не то чтобы трущобы, но близко. Печка, потрескавшаяся от времени, половицы, которые помнили ещё деда этого деда, и стопка деревянных мисок на полке – у каждой свой оттенок, будто собирали по всему острову. Никаких украшений, только пучки сухих трав под потолком да старая фотография на комоде: парень в военной форме, с улыбкой от уха до уха. «Живёт один», – понял Санджи. И от этого понимания в груди кольнуло что-то острое, жалостливое, но он быстро прогнал это чувство – не хватало ещё, чтобы старик заметил. – Эй, чего встал? – Хару уже шагал к печке, вытаскивая закопчённый чайник. – Воды, хотел? Сейчас налью. Садись, нечего у порога тереться. Санджи присел на табуретку. Сигарета дымилась в зубах, но мысли уже крутились вокруг одной и той же детали: на столе всего одна кружка, одна ложка, одна тарелка. Одному жить – это давно уже не выбор, а привычка. Сама жизнь. – Вот, – Хару поставил перед ним глиняную кружку с тёплой, чуть пахнущей дымом водой. – Спасибо, – Санджи кивнул, сделал глоток. Старик присел напротив, почесал затылок под панамкой (которую так и не снял) и вдруг выдал: – Слушай, Санди… – Я Санджи, – машинально поправил повар. – …По лесу в ночь никто не шастает, там такие коряги – сам чёрт ногу сломит. Оставайтесь у меня на ночь. Вон у меня изба большая – места навалом. А завтра уже пойдёте, куда надо. Санджи отставил кружку, выдохнул дым в потолок и улыбнулся. – Вы нас очень выручаете, Хару-сан. Если не обременим… – Обременит он, ха, – фыркнул дед, кряхтя поднимаясь. – Кто вас знает, зачем вы запрыгнули в мою тележку, но сено помогли разгрузить. – Он вдруг хлопнул Санджи по плечу. – Хорошим людям чего не помочь? Ты и твой зелёный дружок – нормальные. Не то что некоторые… – он махнул рукой куда-то в сторону города, где, видимо, кипела совсем другая жизнь. Санджи потер плечо, но улыбка не сошла с лица. Он сделал ещё глоток, а потом спросил – стараясь, чтобы голос звучал как можно будничнее: – А вы один хозяйство держите? Тяжело, наверное. Хару уселся поудобнее, положил руки на колени. – Да какое там хозяйство… Тройка куриц, пара коз да лошадь Маргарет. Раньше больше было, – он помолчал, глядя куда-то в угол. – Но здоровье с возрастом, знаешь, начало подводить. Всё чаще спину крутит, а руки иногда не слушаются. Санджи слушал этот неторопливый, грустный пересказ чужой жизни – и не заметил, как внутри снова заныло то острое, жалостливое чувство. Он вдруг представил этого старика одного в пустой избе, с тремя курицами и больной спиной. Представил, как тот греет воду в закопчённом чайнике и разговаривает сам с собой – потому что не с кем больше. И слёзы подступили сами собой. Не просились, не требовали выхода – просто потекли по щекам: горячие, противные, такие неуместные сейчас. Старик заметил. Вытаращился на Санджи, будто тот только что вырос из-под земли. – А, ты чего ревёшь?! – удивился он. Санджи вытер глаза тыльной стороной ладони, шмыгнул носом – и сам не выдержал, усмехнулся сквозь непросохшие ресницы. – Вы такой сильный, Хару-сан, – сказал он. Голос чуть дрожал, но в нём не было фальши. Хару смотрел на него секунду, другую. Потом его лицо сморщилось в незлой усмешке, и он махнул рукой – устало, но тепло. – А что мне ещё по-твоему делать, идиот? – буркнул он. В этом «идиот» не было обиды. Было скорее: «ну ты даёшь, парень». – Ныть в подушку? Тоже вариант, но сено само не перетрясётся, куриц никто не покормит. А Маргарет, она, знаешь, без меня пропадёт. Санджи улыбнулся. Слёзы уже высохли, оставив на щеках только лёгкую влагу и странное, очищающее чувство внутри. – Тогда, Хару-сан, – он выпрямился на табуретке и почти торжественно произнёс, – завтра мы поможем вам с дровами. И коз подоим. И крышу на сарае поправим, если надо. – А сейчас бы баню растопить да ужин приготовить, – подал голос с порога Зоро, которого никто не заметил, когда тот вошёл. В его руке была огромная туша дикого кабана. Он смотрел на них обоих – с обычной своей невозмутимостью, но в уголках губ пряталась тень улыбки. Хару перевёл взгляд с Санджи на Зоро, потом обратно – и выдохнул: – Я умер? Это рай? Или сон? – Ещё чего! – рявкнули Санджи и Зоро почти хором, и оба синхронно возмутились самой идее, что их могли принять за ангелов. Хару посмеялся, смахнул выступившую слезу.

***

Зоро взялся за дрова. Полено вставало на чурбак – и топор одним движением разрубал его на четыре идеальные части. Без щепок, без сколов – только глухой удар и дрова сами прыгали в поленницу. Лезвие сверкало на закатном солнце, и старик Хару, который вышел во двор подышать вечерним воздухом, смотрел на это с открытым ртом. – Ты ж дрова не колешь, – прошептал он, – ты их в пыль превращаешь. Рядом, на старом столе, лежала туша кабана. Санджи закатал рукава, взял нож – и началось. Лезвие заскользило по туше, отделяя филе от костей, сухожилия лопались как струны. Движения – и резкие, и плавные, каждое на своём месте. Через пару минут филе уже лежало аккуратными кусками. Санджи сгрёб мясо в таз, перетащил в избу и скинул на разделочную доску. – Дедуль, – он повернулся к Хару, который стоял в дверях с панамкой набекрень, – можно воспользоваться вашими сушёными травами? – А? – старик моргнул, выходя из ступора. – А, да, хозяйничай там! Всё, что найдёшь – твоё. Я в этих делах... – он махнул рукой, признавая своё полное бессилие перед кулинарией. Санджи уже шарил по полкам. Пучки тимьяна, розмарина, лавровый лист – всё разложено аккуратно. Хару остался стоять в дверях, и сначала просто наблюдал, как повар собирает травы, разжигает печь. Обычная возня – ничего особенного. Но когда Санджи сунул сигарету в зубы и взял нож, старик вдруг понял, что не может отвести взгляд. Кок не спешил. Он обвёл взглядом печь, прикинул, куда лучше поставить сковороду, выудил из кучи трав нужные пучки и только потом шагнул к огню. Поднёс сигарету к горящей лучине, глубоко затянулся – и на секунду замер, глядя, как дым тянется к потолку. – Ну что ж, – выдохнул он, и уголок его губ дёрнулся вверх. – Приступим. И, крутанув в пальцах нож, перехватил его за рукоять, даже не глядя на старика. Глаза Санджи были прикованы к разделочной доске, где ровными пластами лежало кабанье филе. – Мясо должно быть комнатной температуры, – сказал он будто бы в пространство. – Иначе волокна сожмутся, и будет резина. Лезвие вошло в мякоть под идеальным углом. Без рывков, без нажима – просто скользнуло, разделяя тушу на аккуратные ломтики. Санджи не смотрел на нож – смотрел на мясо, чуть прищурившись, и каждое его движение было точным. Затем пальцы перебирали травы, бросали горсть за горстью в сковороду, и даже не взвешивая, он попадал в пропорцию – розмарин, тимьян, щепотка соли, ещё одна – перца. Дым от сигареты вился над его плечом. Санджи то затягивался, то снова хватался за нож, и эти переходы были такими естественными. – Масло, – пробормотал он и, даже не глядя, точным движением плеснул в сковороду ровно столько, сколько нужно. Хару присел на табуретку, вытянул шею. Глаза его округлились, как у ребёнка, который впервые увидел фокусника. – Святые барашики... – прошептал он. Санджи краем глаза заметил, как вытянулось лицо старика. Как тот подался вперёд, боясь моргнуть. И внутри у повара что-то довольно ёкнуло. Простой дед в панамке, который видел в жизни многое, но от кухонной магии всё равно потерял дар речи. И Санджи это нравилось. Чёрт возьми, это нравилось ему даже больше, чем обычно. Он выпрямился, снова стряхнул пепел в кружку и бросил быстрый взгляд на полку. Там, за банкой с мукой, сиротливо жалось полбутылки какого-то рома. – Хару-сан, – голос Санджи звучал спокойно, даже лениво, – вы не будете против, если я одолжу это? Старик только моргнул. Санджи уже достал бутылку и откупорил. Ром был крепким, выдержанным – именно то, что нужно. – А теперь, – сказал повар, и в его глазах загорелся тот самый огонёк, который появлялся только на кухне, – смотрите внимательно. Он плеснул ром в раскалённую сковороду. Чуть-чуть – ровно столько, чтобы покрыть дно. Жидкость зашипела, забулькала, и Санджи, не раздумывая, чиркнул зажигалкой. Пламя взметнулось вверх – синее, живое, с языками оранжевого у основания. Оно взревело и на секунду осветило всю избу: и потрескавшийся потолок, и пучки трав, и вытаращенные глаза Хару. Санджи не отшатнулся. Он стоял ровно, чуть склонив голову, и смотрел на пламя с лёгкой улыбкой. Его рука, державшая сковороду, даже не дрогнула. Огонь лизал бока, обжигал ром, выпаривал спирт – и через несколько секунд, покружившись над мясом, погас так же внезапно, как и вспыхнул. На сковороде осталась только аппетитная корочка и аромат, от которого у Хару заурчало в животе. – Фламбе, – буднично пояснил Санджи. – Выпаривает лишний спирт, оставляет карамельный привкус, и мясо становится нежнее. Хару сидел с открытым ртом. Панамка съехала на затылок, руки застыли на коленях – он даже не моргал. Дверь скрипнула, Зоро, пригнувшись под низким косяком, шагнул внутрь. На лбу блестели капли пота, белая рубашка, которую Санджи так старательно гладил перед их походом в ресторан, была расстёгнута нараспашку – полы болтались по бокам, открывая загорелую грудь, ключицы, рельефные мышцы живота. Правый рукав, выпачканный в золе, был закатан до локтя. Зоро осторожно положил катаны на лавку, будто те могли обидеться за грубое обращение, и только после этого опустился на деревянное сиденье. Откинулся спиной к стене, прикрыл глаза на секунду – снова открыл и посмотрел на повара. – А... – выдохнул он. – Снова красуешься. Санджи почувствовал, как к щекам приливает жар, а сердце куда-то проваливается и начинает колотиться где-то в висках. «Что за..?» – в голове сумбурно метнулась мысль. Он не узнавал собственные ощущения: эта странная дрожь в пальцах, этот дурацкий, ни с того ни с сего выступивший румянец – он понятия не имел, что с этим делать. Санджи поднял глаза – и встретился с взглядом Зоро. «Да что со мной, чёрт возьми?!» – пронеслось в голове. Но каким-то чудом он собрался. Выпрямил спину, глубоко выдохнул – и заговорил, негромко, чуть нараспев, будто рассуждал сам с собой: – Тем, кто привык рубить с плеча, – на губах появилась лёгкая ухмылка, – никогда не понять настоящего искусства. Зоро приподнял бровь. Взгляд его не дрогнул – всё такой же прямой, горящий. Но на щеках, под смуглой кожей, проступил едва заметный румянец. – Это я-то не пойму? – голос его звучал ровно, но в нём проскользнула хрипотца. – Меч – тоже искусство. Просто ты в нём дуб дубом, бровастый. Он не отводил глаз, казалось, между ними вот-вот проскочат молнии. Санджи, сам того не замечая, улыбнулся шире – не насмешливо, а как-то по-своему, довольно. – Ой, значит, в твоём исполнении это выглядит как танец пьяного медведя с дубинкой! – он взмахнул лопаткой. – А сам хорош, – Зоро чуть наклонил голову. – Поджигать кухню – и называть это мастерством. – ЭТО ФЛАМБЕ, БЕЗДАРЬ! – Звучит как название болезни. Старик, до того молча наблюдавший за перепалкой – поворачивая голову то к одному, то к другому, – вдруг откинулся на спинку и захохотал. – ХАААХАХАХА! Ну вы даёте, ребятки! Я давно так не смеялся! Прям как два петуха на рассвете, честное слово! И в этот миг в окно заглянула лошадь. Огромная морда с мягкими губами и умными глазами протиснулась в проём, шумно выдохнула и уставилась прямо на Санджи. Взгляд был такой выразительный, словно она спрашивала: «А мне что-то перепадёт?» Повар взвизгнул. Зоро дёрнулся всем телом – и оба едва коньки не отбросили от неожиданности. – МАРГАРЕТ! – Хару подскочил с табуретки, и его морщинистое лицо мгновенно расплылось в радостной улыбке. Он подбежал к окну, запустил пальцы в лошадиную чёлку и заговорил с ней, как с родной. – Девочка моя, ты что, ужин учуяла? Ах ты умница, ах ты красавица… Лошадь довольно фыркнула, ткнулась носом в панамку старика и одним ловким движением смахнула её на пол. – Ой, – Хару засуетился, нагибаясь за головным убором. – Простите, ребятки. Она у меня любопытная. И жадная до вкусного. Санджи, который всё ещё стоял с отвисшей челюстью, наконец тряхнул головой и захлопнул рот. – Она... просто заглянула в окно, – выдавил он, и в его голосе удивительным образом смешались ужас и восхищение. – Ма-аргарет, – пропел Хару, почёсывая лошадь за ухом. – Не пугай гостей. Они нам ужин готовят. Хороший ужин. Лошадь перевела взгляд с Хару на Санджи, потом на Зоро, спокойно моргнула – и, словно признав их достойными, медленно вытащила голову обратно на улицу. – Эх вы, – старик покачал головой, – лошади испугались. Мечник не удержался и усмехнулся: – Это Санди испугался. Глаза его возмущённо сверкнули, но вместо того чтобы взорваться, он вдруг прищурился: – А ты, значит, смелый, да? – Это лучше, чем трусливый принц, – хмыкнул Зоро, скрещивая руки на груди. Глаза Санджи возмущённо сверкнули. Он шагнул вперёд, ткнув пальцем в сторону двери. – Пойдём выйдем! Я тебе сейчас покажу, кто тут трусливый! – в голосе его звенел вызов. – Пф, – Зоро даже с места не сдвинулся, лишь приподнял бровь. – Я с тобой и тут разберусь. Места много. Его рука уже потянулась к катане – скорее по привычке, чем с реальным намерением рубить. – О, – усмехнулся Санджи, заметив это движение, – думаешь, без железа не справишься? – Да я тебя и голыми руками... – Ну так давай! – перебил Санджи, разводя руки в стороны, будто приглашая. Зоро сощурился, потом вдруг расслабил плечи и покачал головой. – Глупо, – сказал он почти спокойно. – Забыл, что с тобой по-хорошему нельзя. – Ах, по-хорошему? – Санджи прищурился ещё хитрее. – Так ты предлагаешь по-плохому? Хару тем временем вернулся на свою табуретку и хитро покосился на Санджи, потом перевёл взгляд на Зоро. – А вы хорошо ладите, – протянул Хару с доброй усмешкой. – Ничего подобного! – рявкнули оба одновременно, даже не взглянув друг на друга. Старик только улыбнулся в свои седые усы и ничего не ответил. Поднялся, пошёл ставить чайник – благо, в избе уже вовсю пахло жареным мясом и душистыми травами. А за окном, у самого крыльца, Маргарет довольно постукивала копытом, жуя сено у сарая.