Ненавидеть проще

Мечта – это самое честное, что есть в человеке. Мы можем врать себе, другим, миру – но когда мы остаёмся наедине с тем, чего хотим по-настоящему, вся шелуха слетает. И это страшно. Потому что желание обнажает. Показывает, кто мы есть на самом деле. Почему человек дорожит кем-то? Почему боится потерять? Может, потому что в том, кого мы любим, живёт часть нас самих. Часть, которую мы не умеем или не смеем показать миру. Нежность, которую прячем за колкостями. Уязвимость, которую маскируем под силу. Когда этот человек рядом – мы цельные. Когда его нет – внутри образуется пустота, которую ничем не заполнить. Любовь – это не про идеальный образ. Это про то, чтобы видеть все трещины, все шрамы, все недостатки – и принимать их. Не терпеть, не закрывать глаза, а именно принимать. Как часть целого. Потому что настоящая любовь – это когда тебя бесят его дурацкие брови и его одержимость женщинами, но ты всё равно не можешь перестать о нём думать. Когда он готовит тебе завтрак, ворчит, и ты знаешь, что это и есть его «я люблю тебя». Это и есть реальность. Неровная, шершавая, иногда невыносимая. Но живая. Мечты опасны, когда заменяют реальность, когда человек влюбляется не в того, кто рядом, а в образ, который придумал. Это как строить замок из песка – красиво, но первая же волна смоет всё без следа. Так что, наверное, ответ такой: мечты должны оставаться мечтами, если они помогают нам расти. Но они не должны становиться клеткой, в которой мы прячемся от настоящего. Зоро сейчас в клетке. Его собственное желание создало мир, где Санджи – другой, удобный. Где нет ссор, нет драк, нет привычной колкости. Где всё гладко и правильно. И это страшнее любой пытки, потому что он теряет настоящее. Он теряет реальность. И единственный способ спасти его – не разрушать иллюзию, а напомнить, почему настоящий Санджи лучше любого идеала. Потому что настоящий – это тот, кто не боится быть неудобным. Потому что настоящий – это тот, ради кого стоит просыпаться по утрам и злиться, и мириться, и снова злиться, и знать, что он никуда не денется.

***

Золотисто-зелёное поле простиралось до самого горизонта. Луффи шёл по нему один, соломенная шляпа привычно сидела на макушке, а руки болтались в такт шагам. – Нами-и! Санджи-и! Зоро-о! – крикнул он в пустоту. – Роби-ин! Усопп! Чо-оппер! Никто не отозвался. Даже эхо, казалось, проглотило его голос. Он бродил уже невесть сколько. Живот урчал, требуя своё, и от этого мир вокруг казался ещё более зыбким и ненастоящим. А потом он увидел дымок – тонкую струйку, тянувшуюся из трубы маленького домика на холме. Почти лачуга, но в воздухе пахло жареным мясом – так, что у Луффи мгновенно потекли слюнки. Он рванул к дому, едва не споткнувшись на крыльце. – Эй! Есть кто? Та распахнулась сама собой, и на пороге показался невысокий мужичок в заляпанном мукой переднике. Увидев соломенную шляпу, он поперхнулся, закашлялся и вытаращился так, будто перед ним стоял призрак. – Му-мугивара?! – выдавил он, хватаясь за косяк. – Ага! – Луффи тут же вытянул шею, заглядывая ему за плечо – туда, где на плите аппетитно шипело и шкворчало мясо. Мужичок моргнул раз, другой, а потом его лицо расплылось в широкой, радостной улыбке. – Ой, что ж я стою-то! – засуетился он, отступая вглубь дома и вытирая руки о передник. – Проходите, проходите! Чувствуйте себя как дома, для такого гостя – всё что угодно! Он мягко, но настойчиво подхватил Луффи под локоть, усадил за большой деревянный стол и принялся с грохотом носить тарелки. Луффи ел, не останавливаясь ни на секунду. Целая гора мяса исчезла за первые пять минут – следом три кастрюли супа, баранья нога, пирожные, горка печенья, дыня, арбуз, ананас… Всё летело в рот почти не жуя, и стол пустел на глазах. – Несу! Ещё одну порцию! – Мужичок вылетал из кухни с новым блюдом, глаза его горели восторгом. – Самое лучшее мяса, только для вас! Луффи не отвечал – рот его был занят. Он только довольно мычал и тянул руки к следующей тарелке. – А у вас зверский аппетит, – выдохнул мужичок, утирая лоб полотенцем. – Слухи не врут. Для меня большая честь угощать самого короля пиратов! – Угу, – промычал Луффи, разрывая зубами очередной сочный кусок, и тут же замер с мясом в зубах. – А? – выдавил он наконец, проглатывая. – Что ты сказал? Мужичок удивлённо наклонил голову: – Я говорю: для меня большая честь кормить самого короля пиратов! Луффи медленно опустил мясо на тарелку. – Короля пиратов? – переспросил он. – Ну да, – мужичок присел напротив, и в его глазах зажглись искорки восторга. – Вы же Монки Ди Луффи. Тот, кто нашёл Ван Пис и стал Королём Пиратов. Вы свободны. Можете есть мясо сколько пожелаете. Разве не этого вы хотели? Он говорил, и слова его текли сладким сиропом – обволакивали, убаюкивали, обещали покой. В этом голосе не было зла. Было что-то другое, почти трогательное: желание угодить, сделать приятно, подарить счастье. Луффи слушал. Слушал и смотрел на тарелку, где остывало мясо. – Странно, – пробормотал он, и в его глазах мелькнула тень растерянности. – Я даже ничего не помню. Приключения не помню. Как стал Королём Пиратов – тоже не помню. – Он медленно поднял взгляд. Мужичок заметался. Глаза забегали, пальцы нервно задёргали край передника. – П-правда? Да ведь благодаря вам весь мир узнал, что Ван Пис – это… – Спасибо за еду! – перебил его Луффи и резко поднялся. Стул отлетел в сторону и с грохотом врезался в стену. – Мне пора. – Стойте! – мужичок вскочил следом, лицо его покрылось красными пятнами. – Это же ваша мечта! Разве вы не этого хотели?! Луффи уже стоял в дверях. Рука лежала на косяке, соломенная шляпа отбрасывала тень на глаза. – Ты совсем не знаешь мою мечту, – сказал он, и голос его вдруг стал серьёзным. Шляпа качнулась. Луффи шагнул за порог. И тут же замер. Потом развернулся – резко, будто что-то вспомнил. Прошёл обратно к столу, навис над угощением, выхватил из самой середины огромный кусок мяса, сунул его в рот целиком, так что щёки раздулись, и, не жуя, перехватил ещё два таких же – по одному в каждую руку. – Мм-гфо! – донеслось из набитого рта. И прежде чем остолбеневший мужичок успел вымолвить слово, Луффи уже вылетел за дверь, только пятки засверкали. А в это время, в реальном мире, у дерева сидел привязанный часовщик. Верёвки держали крепко – не дёрнешься, не выскользнешь. На его губах играла самодовольная ухмылка: он знал, что созданный им мир грёз был совершенен. Там исполнялись любые желания. Там не было боли, не было сомнений, не было одиночества. Каждый получал то, о чём мечтал втайне. И никто – никто добровольно не возвращался обратно. – Бесполезно, – прошептал он себе под нос, почти ласково. – Никто ещё оттуда не возвращался. Даже не пытайтесь. Он помолчал, прислушиваясь к тишине леса – к шелесту листьев, к редким птичьим голосам – и добавил уже громче, будто обращаясь к невидимым слушателям: – Мугивара Луффи уже там. Ест, пьёт, наслаждается. Ему хорошо. Он не захочет возвращаться. Часовщик усмехнулся и откинул голову на шершавый ствол. Ветка над ним чуть качнулась, роняя сухой лист. Он уже прикрыл глаза, предвкушая, как минуты истекут и команда забудет своего капитана навсегда, как в следующую секунду с этой самой ветки сверху рухнул Луффи, приземлившись на пятки прямо перед носом остолбеневшего мужичка. Часовщик выпучил глаза. Челюсть его отвисла, а с губ сорвалось лишь одно, совершенно растерянное: – К-как⁈ В это время за кустами, на самой границе леса и опушки, остальные замерли, вслушиваясь в тишину. А потом они услышали знакомый и родной смех. Луффи смеялся – громко, заливисто, ничуть не сомневаясь, что всё будет хорошо. И этот смех разорвал напряжение, как солнечный луч. – Луффи! – донёсся откуда-то сбоку голос Усоппа. И вот они уже бегут со всех ног, все разом, будто услышали сигнал. Чоппер добежал первым. Он влетел в объятия капитана, уткнулся носом ему в живот. – Ты вернулся, – пискнул он, и голос его дрожал. Робин шла чуть медленнее, и улыбка на её лице была такой тёплой, что даже воздух вокруг, казалось, стал мягче. Она ничего не сказала – только посмотрела на Луффи, и этого взгляда хватило. Нами, увидев капитана, с облегчением выдохнула: – Ну отлично. Все в сборе. На губах Санджи играла довольная ухмылка. – Меньшего не ждал от тебя, Луффи, – сказал он, и в голосе его звенела гордость. Луффи хихикнул – довольно, по-детски, будто ничего особенного не случилось. Часовщик смотрел на всё это с открытым ртом. Его мир, его идеальный, выверенный механизм, который никогда не давал сбоев, – рушился на глазах. – Как? – прохрипел он, глядя на Луффи. – Как ты смог отказаться от своей мечты⁈ – А кто сказал, что я отказался? – Луффи усмехнулся. – Я просто взял мясо и ушёл. А мечту я и сам в силах осуществить. Санджи, стоявший чуть поодаль, усмехнулся и достал новую сигарету. – А мы сделаем всё возможное, чтобы эта мечта стала реальностью, – сказал он, щёлкая зажигалкой. Голос его звучал спокойно, буднично, но в этой простоте была твёрдая уверенность. Рядом кивнули Нами и Усопп. Чоппер радостно сжал маленькие копытца в кулаки. Робин мягко улыбнулась – и в этой улыбке читалось то же самое обещание. Часовщик смотрел на них и не мог вымолвить ни слова. – Вы… – начал он и замолк, потому что до него дошло. Луффи – человек с большой волей к жизни. Мечта – самое уязвимое место человека, и часовщик это знал. За долгие годы он повидал сотни, тысячи людей. И все они мечтали о чём-то: богатстве, власти, покое, любви. И когда он давал им это – когда рисовал перед ними идеальный мир, где желания исполнялись мгновенно и без усилий, – они без колебаний принимали этот дар. Слишком лёгкой казалась такая победа. Они тонули в своих грёзах, не пытаясь всплыть. Но мечта Луффи не делала его слабым. Она делала его сильным. Потому что он не заменял реальность мечтой. Он шёл к ней – принимая всё, что встречал на пути. Даже боль, потери, разлуки, сомнения – всё это было частью дороги. И он не хотел другой. Часовщик перевёл взгляд на остальных. «И они все такие же, – подумал он с тоскливым удивлением. – Никто из них не хочет лёгкой мечты. Они хотят сами пройти этот путь». А потом он вспомнил о другом. О том, кого они уже забыли. О мечнике с тремя катанами и зелёными волосами. «Ророноа Зоро», – пронеслось в голове часовщика. Он вдруг отчётливо понял: этот мечник, наверное, такой же ненормальный, как и его капитан. Таких не удержать в клетке. Часовщик сглотнул. В горле пересохло, хотя воздух вокруг был влажным от близкого водопада. Луффи заметил на земле несколько мятых листовок. Валялись они тут же, у корней дерева, – видимо, выпали из кармана часовщика, когда того привязывали. На одной красовалась соломенная шляпа, на другой – тёмные волосы и спокойный взгляд, на третьей – три серьги в ухе и зелёные волосы. – Ого, – Луффи поднял одну из них, перевернул, прочитал имя и довольно кивнул. – Ророноа Зоро. Он выглядит сильным. Из-за его плеча вынырнул Санджи, перехватил листовку и скривился так, будто ему поднесли прокисшее молоко. – Ну и рожа, – протянул он, брезгливо держа бумагу за самый край. – Луффи, только не говори, что хочешь его в команду взять. Луффи рассмеялся, запрокинув голову к небу. – Ты серьёзно? – Санджи даже опешил на секунду, но капитан его уже всё решил. Усопп, стоявший рядом, вытянул шею, заглянул на портрет и зябко передёрнул плечами. – Слушайте, таких страшных людей не стоит близко подпускать, – осторожно сказал он. – Я прямо через эту фотографию убийственную ауру чувствую. У него, наверное, и улыбки-то не бывает. – Вау! – восхищённо выдохнул Чоппер, глядя на Усоппа снизу вверх. – Усопп, ты как экстрасенс! Усопп скромно потупился, поправил бандану и, чуть откашлявшись, выдал: – А я тебе не рассказывал? Однажды я нашёл секретный документ, используя лишь своё восьмое чувство. – Восьмого чувства не бывает, – вздохнула Нами. – Когда отлично развиты шестое и седьмое – бывает, – парировал Усопп. Робин тем временем молча наблюдала за Санджи. Повар всё ещё держал листовку – теперь уже не за край, а как-то рассеянно, пальцы сжимали бумагу сильнее, чем требовалось. Взгляд его застыл на портрете, и в этом взгляде было что-то, чего Робин не видела раньше. Она чуть наклонила голову, улыбнулась краешком губ и мягко сказала: – А он хорош, правда, кок-сан? Санджи вздрогнул, будто его застали за чем-то постыдным. Листовка едва не выпала из пальцев. – Что вы такое говорите, Робин-чан? – он попытался изобразить возмущение, но голос предательски дрогнул, а на щеках проступил откровенный, ничем не скрываемый румянец. Нами, заметив эту сцену, только покачала головой. – Надеюсь, он будет отличным рулевым, – сказала она буднично, возвращая разговор в практичное русло. – А если он не захочет к нам присоединяться? – подал голос Чоппер, в его голосе слышалась робкая тревога. – А у него есть выбор? – хмыкнул Санджи и, сунув изображение мечника в карман, сделал вид, что ничего не случилось. И все перевели взгляд на Луффи. Капитан стоял и улыбался. Глаза его уже сияли тем особым светом, который всегда появлялся в предвкушении нового приключения. Он смотрел куда-то вперёд, на тропу, на лес, на горизонт – туда, где их никто не ждал, но они всё равно шли. – Пойдёмте, – сказал Луффи и шагнул вперёд. – Он нас уже заждался. – Сначала сокровища, – отрезала Нами, даже не оборачиваясь. – Пф, – фыркнул Санджи, вспомнив зелёные волосы с листовки. – Голова-трава, – и зашагал следом за Нами, пряча улыбку в воротник.

***

Тем веменем у Зоро

Солнце клонилось к закату, когда они вернулись на «Мерри». Тёплый оранжевый свет разлился по палубе, и корабль, казалось, выдохнул вместе с командой. Нами сияла. Мешки с золотом, добытые в пещере за водопадом, перекочевали в трюм и теперь тихо позвякивали при каждом движении корабля – музыка, которую навигаторша готова была слушать вечно. Усопп сидел на бочке, надраивая рогатку до блеска. Чоппер в лазарете раскладывал лекарственные травы, которые собрал на Юносиме. Луффи дрых на палубе, раскинувшись звездой; запас мяса, который Санджи выдал ему на дорогу, был съеден ещё до того, как они дошли до причала. Цирк они профукали. Пока выбирались из пещеры, пока несли золото, пока отбивались от пиратов, жаждущих отжать сокровища, – прошло два дня. Афиши на столбах сменились объявлениями: следующее представление только через месяц. И сейчас, ближе к вечеру, Санджи и Зоро шли по портовой улице вдвоём. Надо было докупить продукты перед отплытием. Завтра утром они снимаются с якоря, и повар хотел, чтобы в кладовой было всё необходимое на ближайшие две недели. В мясную лавку Санджи зашёл первым. Зоро остался на улице, прислонившись к косяку, и лениво проводил взглядом облака. Изнутри доносился звонкий голос хозяйки – женщины с пышными формами и громким смехом. Обычно Санджи в таких местах моментально выдавал: комплименты, цветочки, «ах, мадам, ваши глаза сияют ярче всех бриллиантов в этом порту». Но сегодня Зоро слышал только деловой разговор: «Третья нога в подарок к двум? Ну вы даёте, хозяюшка. Тогда я возьму ещё и тот окорок». Санджи вышел с увесистым свёртком, кивнул хозяйке на прощание – вежливо, без тени привычного флирта – и зашагал дальше. Зоро проводил его взглядом, чувствуя, как в груди застревает что-то колючее, неудобное. Потом была лавка с овощами. Там работала молодая девушка с веснушками, и Зоро внутренне приготовился к представлению. Он почти слышал привычное: «О, мадмуазель! Какая прелесть!» – но Санджи просто взял корзину, перебрал перец. «Пять килограммов помидоров, три – огурцов. И ваш лучший чеснок, пожалуйста», – сказал он ровно. «Возьмите ещё базилик, – посоветовала девушка, чуть задержав на нём взгляд. – Свежий, сегодня привезли». «Беру», – кивнул Санджи, расплатился и вышел, даже не обернувшись. Зоро смотрел ему в спину и не узнавал этого человека. Тот, кто боготворит леди, – куда он делся? Где эти вечные «Нами-сван» с растянутыми гласными, эти припадки обожания, от которых хотелось закопаться в землю? Вместо этого рядом шёл спокойный, рассудительный мужчина, который просто делал свою работу. – Ну, осталось тебе пойло купить, – бросил Санджи через плечо, даже не оборачиваясь. Голос был будничным, без привычной ехидцы. – И можно загружаться. Зоро посмотрел на него. Он выглядел как всегда – и в то же время был совершенно другим. – Эй, – окликнул Зоро. Санджи остановился, повернул голову: – М? Глаза – голубые, тёплые. Без привычного вызова, без насмешки, без той искры, которая обычно вспыхивала, когда они смотрели друг на друга. – Что такое? – Санджи чуть наклонил голову. Зоро отвёл взгляд. – Да так. Сыр ещё забыли. – Точно, – Санджи кивнул, и на губах его мелькнула короткая, рассеянная улыбка. – Спасибо, что напомнил. У Зоро внутри всё сжалось. Винная лавка оказалась в конце улицы, у самого пирса. Санджи, без долгих разговоров, взял ящик сакэ – тех самых, которые Зоро обычно пил. Даже не спросил, каких. Просто знал. А на выходе он протянул ему одну бутылку: – Держи. Пока дойдём до корабля, осилишь. Зоро взял, молча открутил крышку и сделал глоток. Горло обожгло привычным теплом, но оно не согрело. Они пошли обратно – мимо редких прохожих, мимо чаек, которые кричали на столбах, провожая закат. – Слушай, – сказал Зоро, не глядя на повара. – Ты сегодня какой-то… другой. Санджи не ответил сразу. Он шёл, смотрел куда-то вперёд – на море, которое уже начинало темнеть на горизонте. – Просто день хороший, – наконец пожал он плечами. – И сокровища нашли, и погода ясная. Чего зря нервы трепать? – То есть раньше ты зря нервы трепал? – Зоро прищурился, пытаясь поймать его взгляд. – Раньше – да. Раньше я был дураком, – усмехнулся Санджи. Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Огонёк на секунду осветил его лицо, выхватив из сумерек спокойные черты. – А теперь, наверное, поумнел. Зоро смотрел на его профиль – освещённый лучами заката, тёплый, но какой-то отстранённый. Он не знал, что ответить. Он сделал ещё глоток сакэ, потом ещё – надеясь, что алкоголь притупит это странное, щемящее чувство в груди. Не притупил. Санджи выпустил дым в вечернее небо и спросил, чуть наклонив голову: – А каким я должен быть? Зоро не ответил. Только сжал бутылку крепче и зашагал быстрее, оставляя вопрос висеть в воздухе. Тишина между ними стала плотной – неловкой, почти осязаемой. Слышно было только их шаги да далёкий крик чаек, провожавших закат. Они прошли ещё несколько шагов. И вдруг Зоро остановился. – Не таким, – сказал он глухо, глядя себе под ноги. – Я не знаю, каким… но не таким. Санджи повернулся. На его лице проступило что-то усталое – и в то же время слегка обиженное. Такое выражение бывает у человека, который старался изо всех сил и всё равно получил не то, что ждал. – Зоро, я не понимаю, чего ты хочешь. Тишина. Зоро молчал. Смотрел в мостовую, в щербины между камнями, в свои собственные ботинки – куда угодно, только не в эти голубые глаза, полные растерянности и усталости. Он не мог выдавить из себя ни слова. Горло сдавило – то ли от невысказанного, то ли от страха наконец это произнести. – В чём проблема? – продолжил Санджи, и в его голосе прорезалась настойчивость. – Ты не хотел, чтобы я вечно ворчал? Я перестал. Ты хотел, чтобы я не бегал за девушками? – он усмехнулся уголком губ, но усмешка вышла грустной. – Я и это сделал. Ты хотел взаимности? – он запнулся на секунду, будто сам не верил, что говорит это вслух. Будто эти слова давались ему тяжелее, чем любой удар в бою. – Я её тебе сейчас даю. Голос его дрогнул на последней фразе – не от слабости, а от той самой открытости, которую Зоро так боялся и так хотел увидеть. Он шагнул ближе, и Зоро почувствовал, как воздух между ними стал плотным. – Но почему тогда ты снова закрываешься? – спросил Санджи тихо. – Неужели я недостаточно для тебя постарался? Зоро наконец поднял взгляд. И увидел – перед ним стоял не тот насмешливый, вечно взбудораженный кок, который сыпал комплиментами направо и налево. И не тот идеальный, лишённый всех недостатков человек. Перед ним стоял Санджи. Просто Санджи. С его обидой, с его усталостью, с этим странным, почти детским недоумением в глазах: «Я сделал всё, что ты хотел. Что опять не так?» И в этом взгляде – таком открытом, таком незащищённом – Зоро вдруг услышал эхо чужих слов, сказанных на крыльце старой избы: «Он и не должен быть "таким", он должен быть собой». Старик Хару смотрел на него тогда сквозь годы, сквозь расстояние, и улыбался. А Зоро молчал. Он понял это только сейчас, глядя в голубые глаза напротив. Понял, что не «не таким» был Санджи. А таким – слишком правильным, слишком удобным, слишком старательным. Он менялся. Ради него. Ломал себя, подстраивался, отказывался от того, что делало его собой – от дурацких вспышек, от бесконечной болтовни, от этой нелепой, иногда невыносимой, но такой живой одержимости женщинами. И Зоро вдруг отчётливо осознал: он скучал по тому, прежнему. По тому, кто восхищался улыбкой Робин. По тому, кто взрывался из-за любой мелочи и тут же отходил. По тому, кто называл его «тупым маримо» и при этом ни за что на свете не позволил бы, чтобы с ним что-то случилось. Санджи ждал ответа. В его глазах уже не было обиды – только выжидание, смешанное с лёгкой, усталой обречённостью. – Я не хочу, чтобы ты менялся, – выдавил Зоро, и голос его прозвучал хрипло, будто он долго молчал и слова давались с трудом. Санджи моргнул. – Что? – Я не хочу, чтобы ты менялся, – повторил Зоро. – Тот, прежний... он… был настоящим. А сейчас… ты будто себя потерял, – он замолчал, чувствуя, как горло сдавливает колючий комок. – И мне страшно, – признался он тихо. – Потому что я не знаю, куда ты делся. И вернёшься ли ты. Санджи стоял, не двигаясь. В его глазах было сначала удивление, потом оно сменилось неверием. Он смотрел на Зоро так, будто видел его впервые. Или будто наконец узнавал. – Глупый маримо, – выдохнул он. А потом он улыбнулся. Той самой, прежней улыбкой – кривоватой, чуть насмешливой и до боли родной. – Я никуда не делся. Он сказал это так тихо, будто боялся спугнуть собственные слова. Он сделал шаг. Один. Второй. И вот уже между ними не осталось расстояния – только сбитое дыхание и тепло, которое вдруг стало таким ощутимым, почти осязаемым. Руки Санджи поднялись – медленно, будто через силу – и опустились на плечи Зоро. А потом обняли. Неловко, но крепко. Зоро замер. Он не думал об этом. Не вслушивался специально, не ждал. Просто в тот момент, когда Санджи прижался к нему – щекой к плечу, грудью к груди, всем телом, таким тёплым и таким… чужим, – он вдруг понял, что чего-то не хватает. Тишина. Не та, что бывает между словами – когда оба молчат, но всё сказано. А другая. Пустая и неправильная. Там, где должно было быть биение – мерное, живое, знакомое до дрожи – ничего не было. Тишина. Зоро замер. Его собственное сердце бешено колотилось – панически, сбивчиво, будто пыталось компенсировать чужое молчание. Он не понимал. И сам не зная зачем, прислонился ухом к груди Санджи. Туда, где под ключицей, под тонкой тканью рубашки должно было биться сердце. Тишина. – Твоё сердце… – голос Зоро прозвучал глухо, будто из-под воды. Он не договорил. Не смог. Санджи обнял его крепче. Ладонь легла на затылок Зоро, пальцы запутались в зелёных прядях – привычно, будто делали это сотню раз, – прижимая ближе. Ближе, чем было возможно. Ближе, чем следовало. – Зоро, – тихо сказал он. – Могу ли я довериться тебе? Зоро моргнул. Слова не сразу дошли – слишком неожиданными они были, слишком неправильными для этого вечно колкого, вечно прячущегося за насмешками кока. – Что? – выдохнул он. Санджи улыбнулся. Грустно. Почему-то грустно, хотя в этой улыбке было и облегчение – такое, какое бывает, когда наконец перестаёшь прятаться. Зоро затаил дыхание. Он не понимал, куда идёт этот разговор, но чувствовал – каждой клеткой, каждым нервом – что сейчас произойдёт что-то важное. – Твоя головная боль – это я, – продолжал Санджи, и в голосе его неожиданно зазвенело что-то почти весёлое. – Твой вечный раздражитель. Тот, кто выбешивает, кто лезет не в своё дело, кто готовит тебе завтраки и ворчит, когда ты пьёшь сакэ. – Он чуть склонил голову, и в глазах его мелькнула тень прежней, привычной насмешки. – Но я – не только головная боль. – Голос его вдруг стал тише, серьёзнее. – Я – твой смысл, Зоро. Ты сам это уже понял. Слова эти – простые, без пафоса, без вычурных метафор – вдруг стали самыми важными в жизни Зоро. Он не знал, почему они бьют так точно. Может, потому что они были правдой. Той самой, от которой он бежал так долго, прячась за драками и колкостями. Он хотел ответить. Хотел сказать, что да, понял. Что давно понял. Что боялся. Что до сих пор боится. Что каждое утро, просыпаясь, первым делом ищет взглядом светлую макушку. Что его бесит, когда Санджи смотрит на Нами, – не потому, что он завидует ей, а потому что хочет, чтобы этот взгляд принадлежал только ему. Но вместо этого он потянулся вверх. Медленно. Нерешительно – так, как не делал никогда в жизни. Чтобы взглянуть в глаза Санджи. Чтобы наконец сказать то, о чём молчал так долго. Или хотя бы попытаться. Но не успел. Всё исчезло. Санджи. Его тёплые руки, только что сжимавшие плечи Зоро. Его дыхание, такое близкое. Его усталая, грустная улыбка – та, которую Зоро видел впервые и уже боялся забыть. Всё растворилось в воздухе. Будто его и не было. Будто он – всего лишь плод воображения, мираж, который развеялся от первого порыва ветра. Зоро стоял посреди белого, бескрайнего пространства. Ни неба, ни земли. Ни теней, ни света. Только он и эта пустота – стерильная, холодная, враждебная. Ни единой зацепки, ни единого звука, кроме собственного дыхания, которое вдруг показалось чужим. Он оглянулся. Ничего. Только белизна, уходящая в бесконечность во все стороны. Давящая. Безжалостная. Такая, от которой хотелось закричать – но крик, наверное, тоже утонул бы в этой тишине, не долетев даже до собственных ушей. Зоро сжал кулаки – до боли, до хруста в костяшках. Хоть что-то, что напоминало, что он ещё жив. А потом – из ниоткуда, из самой глубины этой белизны – донёсся звук. Смех Луффи. Такой громкий, заливистый, ничуть не сомневающийся. Зоро дёрнулся туда, откуда шёл звук. Белая пустота вокруг него вдруг дрогнула – будто кто-то провёл рукой по запотевшему стеклу. – Вааа, какие красивые ягоды! – восхищённый голос капитана разорвал тишину. Мечник не удержался от короткой усмешки. В груди стало легче – совсем чуть-чуть. – Луффи, красивое не всегда полезное, – донёсся голос Чоппера. – А вот и не угадала! – довольно сказал Усопп. Нами тут же вскинулась, и в её голосе зазвенели колючие нотки: – Усопп, если ты опять жульничать удумал, я тебе это ещё не раз припомню! – Чоппер, иди откачай мясоеда, он опять каких-то ягод нажрался, – проворчал Санджи. А следом, уже мягче, добавил: – Робин-чан, не хотите воды? – Благодарю, кок-сан, – ответ Робин прозвучал мягко, с той самой чуть насмешливой теплотой, которую Зоро узнавал из тысячи. – ЛУФФИИИ!!! Я же сказал, нельзя их есть! Не умирай!!! – завопил Чоппер, и в его голосе смешались паника и привычная забота. И Зоро побежал. Не помня себя, не думая – просто вперёд, туда, где они все: смеются, спорят, ворчат, покрывают друг друга матом и одновременно готовы жизнь отдать за каждого. Туда, где голос Санджи – живой, настоящий, иногда невыносимый – перекрывал остальных. Белая пустота вокруг него содрогнулась. И пошла трещинами. Сначала робко – тонкими нитями, расходящимися в разные стороны. Потом смелее: серые разводы поползли по белизне, заполняя пространство, будто кто-то неторопливо, но уверенно наливал краски в высохший акварельный лист. Трещины становились очертаниями. Очертания – тенями. Тени обретали цвет, форму, объём. Проступили знакомые силуэты, такие родные, что у Зоро перехватило дыхание. Он бежал, не чувствуя ног. Только голоса. Только свет в конце, который с каждой секундой становился всё ярче, всё ближе. И когда он ворвался в реальность – тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем – он увидел их всех. И Санджи, который стоял ко всем вполоборота, что-то ворчал про «идиотов, которые жрут ядовитые ягоды» – и Зоро никогда в жизни не слышал ничего прекраснее. Нами сидела на плоском камне, сняв босоножки, босые ноги лениво касались прохладной травы. Она запрокинула лицо к солнцу – отдыхала. Робин – чуть поодаль, на её плече устроился бельчонок, он держал в лапках кусочек яблока. Усопп и Чоппер возились рядом с Луффи. Капитан лежал на траве, раскинув руки. На щеке у него было фиолетовое пятно – побочка от ягод. Повар щурился на солнце, сигарета дымилась в уголке губ, он поднял глаза. Их взгляды встретились. – Где тебя носит, маримо? – голос прозвучал привычно, с лёгкой, колючей ноткой. – Отлить ходил, – соврал Зоро. Он сам не верил в свою ложь. Но Санджи лишь приподнял бровь – и отвернулся, делая вид, что поверил. – И заблудился, как обычно, – вставила Нами, не открывая глаз. Робин тихо хмыкнула. Даже Чоппер улыбнулся, продолжая возиться с Луффи. Никто не знал. Никто не догадывался. И это было хорошо. Зоро сделал шаг вперёд. Ноги сами понесли его к Санджи, и в каждом движении было невысказанное «скорее, скорее, пока он не исчез снова». Санджи снова поднял на него глаза. В них читалась тень насмешки. – Ну чего? – спросил он. Зоро не ответил. Остановился в шаге – слишком близко для них, для их вечной войны. Он слышал, как билось собственное сердце – тяжело, часто, будто хотело вырваться наружу. Он чувствовал терпкий, чуть горьковатый запах сигарет и морской соли – свежий, солёный, такой родной, что на секунду перехватило дыхание. Зоро поднял руку. Не думая. Не сомневаясь. Просто потому, что должен был убедиться. Должен был услышать то, чего не хватало раньше. Ладонь легла на грудь Санджи – туда, где под тканью рубашки, под рёбрами, билось сердце. Санджи дёрнулся. – Эй! – возмущение вспыхнуло мгновенно, щёки залились краской. Но он не оттолкнул. Замер, глядя на ладонь Зоро, будто не понимая, зачем она здесь. Зоро не ответил. Не двинулся. Только ждал. Секунда. Другая. И вдруг – там, под пальцами он почувствовал первый робкий стук. Будто сердце Санджи нехотя просыпалось, щурилось на свет, не понимая, что его тревожат. Потом второй – смелее. Третий – громче. Сердце заколотилось под ладонью Зоро, набирая ритм, ускоряясь, будто догоняя упущенное время. Зоро выдохнул. – Вернулся, – прошептал он. Еле слышно. Почти беззвучно – так, что сам не был уверен, прозвучало ли это слово вслух или осталось где-то в горле, не решаясь выйти наружу. Санджи смотрел на него с недоумением, с лёгкой тревогой, склонив голову к плечу. – Чего? Но Зоро не успел ответить. Кулак врезался в макушку – звонко, со всей дури, разрывая тишину, возвращая их в привычное, в их собственное, в то, что не надо объяснять словами. – Ай! – рявкнул Зоро, отшатываясь. Рука упала с груди Санджи – не потому, что он убрал её сам, а потому, что инерция отбросила его на шаг назад. – Не лапай меня, ясно?! – Санджи тряс кулаком, на его щеках расплылся пунцовый румянец. – Да больно надо! – огрызнулся Зоро, потирая ушибленную голову. – Думаешь, мне в радость твою костлявую тушу щупать? Санджи вспыхнул мгновенно – щёки залило краской до самых ушей. – Ты меня ща тощим назвал?! Мох-переросток! Сам-то в дверях боком проходишь! – И бледный, как поганка, – лениво продолжил Зоро, даже не думая защищаться. – И злой, как собака. У Санджи из ушей начал валить пар. Буквально. Сигарета в зубах дрожала от ярости. – БЕЗ ТЕБЯ БЫЛО ТАК ХОРОШО, ТИХО! – рявкнул он. – ПОЧЕМУ ЖЕ ТЫ ВСЁ-ТАКИ НЕ ПОТЕРЯЛСЯ?! – У меня чуйка на вредного кока развита, – хмыкнул Зоро. – Я тебя за километр чую. Жаль, не в другую сторону. Санджи сжал кулак. – Ах ты тварь... Кулак полетел в челюсть. Зоро увернулся – легко, будто только этого и ждал, – и в следующую секунду катана уже зазвенела, встречаясь с подошвой повара. – Опять ругаются... – вздохнул Усопп. Робин оторвалась от бельчонка, который успел доесть яблоко и теперь сонно жмурился у неё на плече. – Удивительно, – произнесла она задумчиво, – но иногда в таких спорах видно, как много люди заботятся друг о друге. Если бы им было всё равно – они бы просто молчали. Усопп хотел возразить, но посмотрел на Зоро – тот уворачивался от удара и почти неуловимо улыбался краешком губ. Чоппер, на минуту оторвавшись от попыток привести Луффи в чувство, посмотрел на драку, вздохнул и вернулся к капитану. – Ну почему они не могут просто поговорить? – бормотал Чоппер, переворачивая Луффи на бок, чтобы тот не захлебнулся собственной слюной. Нами, не открывая глаз, потянулась на камне. – Поговорят, когда придёт время, – сказала она буднично. Санджи уже пытался заехать Зоро локтем в челюсть, а тот, уходя от удара, неловко споткнулся о рюкзак и едва не полетел в траву. – Какого..? – рявкнул Зоро. – ХА! – радостно выдал Санджи, пользуясь моментом, и замахнулся для нового удара. Зоро уворачивался от очередного удара – легко, будто они не дрались, а танцевали под какую-то только им слышную музыку. Потом, в один момент, он перехватил руку Санджи – рывком притянул к себе, заставляя потерять равновесие. Санджи охнул, когда лопатки коснулись земли. Трава приятно холодила спину, а сверху, заслоняя солнце, навис Зоро. Колени мечника упёрлись в землю по бокам от его бёдер, руки зафиксировали запястья над головой – не больно, но крепко, так, что не вырвешься. – Слушай, – голос Зоро звучал низко, почти мурлыкающе, в его глазах плясали насмешливые искорки, от чего по спине Санджи побежали мурашки. – Давай потом поговорим. Сердце кока заколотилось где-то в горле. Санджи дёрнулся – резко, будто его ударило током, – выскользнул из захвата быстрее, чем Зоро успел среагировать, и, вскочив на ноги, метнулся за спину Усоппа. – Ты чего удумал?! – выпалил Санджи. Щёки его пылали. Зоро не спеша поднялся с травы, отряхнул колени. Пожал плечами и почесал затылок – так безмятежно, будто ничего особенного не произошло. – Ничего такого, чего твоя извращённая башка напридумала, – лениво бросил он. Усопп переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как напряжение между ними искрит, будто оголённые провода. – Поговорить вам, – сказал он осторожно, – и правда не помешало бы. – Я тебя не спрашивал! – рявкнул Санджи, не глядя на него, продолжая сверлить взглядом Зоро. Мечник лишь немного устало усмехнулся. Усопп вдруг почувствовал себя лишним. Зоро понял: он устал бегать. От себя, от него, от того, что между ними росло, пугало и одновременно давало сил. Он не знал, как это назвать. Но одно он знал точно: он больше не будет молчать. Возможно, не сегодня и не сейчас. Но когда-нибудь скоро – он скажет. А пока – пусть кок идёт рядом. Пусть ворчит, огрызается, называет его «тупым маримо». Пусть. Потому что они идут в одном направлении. И это главное.