Скиталец

      Следующий день       Наруто открыл глаза. Тело не хотело слушаться с момента пробуждения по понятной причине. Он лежал так около четырёх минут, после чего смог еле как подняться. Мышцы ужасно ныли. Нет, они кричали, что им ещё нужно время, чтобы восстановиться. Но Узумаки решил не слушать их, как он и любит делать.       Встав и подтянувшись, мальчик осмотрел свою комнату. Никаких бумажек на столе, а фотография, которая в первые дни была измазана кровью, теперь сияла при лучах солнца. Девушка с красными волосами, мужчина с золотистым оттенком и двое детишек, что стояли под ними и весело улыбались. Когда он только смыл кровь с рамки, его дыхание резко перехватило и парень чуть не задохнулся. Понятное дело, что это семейное фото и что тело будет реагировать на него, но сам Узумаки почему-то пока ничего не почувствовал.       Минато не тот, кем он его помнил. Тот был молодой и энергичный отец, который очень сожалел о том, что оставил сына одного в этом мире. А это был средних лет мужчина. С бородой к тому же. Длинные волосы, которые сзади развевались на ветру прямо на фотографии.       Наруто не винил своего настоящего отца. Никогда. Ведь это жизнь. А жизнь — это всегда препятствия.       Кушина. Она такая же. Абсолютная копия его мамы. Тогда-то мысли и пришли в беспорядок. Эта улыбка была завораживающая. Она тянула его к ней. Он хотел обнять её когда-нибудь. По-настоящему. Не в подсознании.       Его мама была самым лучшим, что он встретил в прошлой жизни. И это были лишь мгновенья.       Маленькая девочка. Намикадзе Хару. Она положила свои руки на голову ещё одного ребёнка. Улыбалась ярко. Очень. И то, что он видел, не сравнится с тем, что запечатлели здесь.       Мальчик. Это он. Тоже улыбался. Тело от этого образа страдало ещё сильнее. Парень и вправду думал, что задохнется в тот момент. Но этого не произошло.       — Курама...       — Что тебе, глупая обезьянка?       — Смогу ли я... — он замолчал. Курама уже услышал, о чём он думает. Ему самому очень жаль своего друга, — обнять маму?       — Сможешь, пацан, сможешь... И не забудь поплакать. Может так ты хоть какой-то груз скинешь со своих плеч.       Это лишь второй раз, когда он смотрит на фотографию. Второй раз, но слёзы сами вышли. Тело не сопротивлялось эмоциям души. Дрожащая рука подтянула фотографию к груди, полностью прижав её к сердцу. Он упал, а спина опиралась об стол. Дискомфортно, но мальчик не замечал этого.       Через десять минут он смог успокоить свои мысли. Свою душу. Наруто поднялся. Положил фотографию на место и протёр её салфеткой, куча которых лежала рядом с ней. Опустил голову. Поднял. Ноги поволокли его к выходу. Дверь хлопнула.       Как только Узумаки вышел, в нос ударил запах. Такой стойкий, но очень ароматный. Других слов не пришло на ум — вкусная домашняя еда. Он осознал, кто может быть дома. И было сложно заставить ноги шевельнуться в направлении кухни. Очень.       Кухня.       — Хару, я всё понимаю. Но я учила тебя фуиндзюцу не для того, чтобы пользовалась чакрой хвостатого так, как тебе вздумается. Это опасно. Очень, — голос подрагивал. Кушина поставила тарелку перед своей дочерью, а потом и сама села за стол. Девушка выглядела бледно, — Ты хоть понимаешь, как я каждый раз переживаю, когда слышу об этом...?       — Прости, мам.       — Нет. Ты прости меня. Если бы я могла поставить печать лучше, мне бы не пришлось тебя подвергать таким тренировкам... — Кушина закрыла лицо руками. — Но это единственное, что я могу дать, в отличие от вашего отца, которого почти никогда нет в Конохе.       — Не говорю так про папу... Он тоже старается... — Хару закрыла глаза. Всё тело подрагивало. Она слышала всхлипы. Ей всё это время страшно не получить наказание от мамы. Потому что каждый раз, когда мать пытается отчитать, плачет и корит себя. — И ты тоже, мама. Самая лучшая мама! Слышишь?       — Нет, Хару... Я самая худшая... — Кушина наклонила голову вперёд. Последний всхлип. — Ладно... Ладно... Давай мы успокоимся.       Сестра Наруто даже не притронулась к палочкам, хотя перед ней стоял очень вкусный рис с сочной свининой. Она не могла есть в такой ситуации. И долго не сможет.       — Как там Наруто? В отличие от тебя, он вообще нас видеть не хочет...       — Нормально... Всё как всегда, — ухмыльнулась Хару. Только на ещё более грустном лице после упоминания брата улыбка не выглядела убедительной. Это натолкнуло её мать на кое-какие мысли.       — Эта Рин... Она как-то навредила Наруто?       — Н-нет, — Намикадзе резко дёрнулась при упоминании этого. Перед глазами всплыл этот шрам. Он не был ужасный, но очень выделяющийся на этом лице. Хару подтянула к себе одну коленку и обняла её.       — Вижу, что ты врёшь... Ладно, как он проснётся, сама спрошу.       Кушина встала и взяла ещё две тарелки риса с мясом. Одну она положила на место, где сидела, а вторую рядом. Её дочь понимала, что это неизбежно. Она вспоминала слова, которые сказал ей отец, когда они в последний раз виделись. Это было... Три года назад. И Хару до сих пор их помнит. И помнит, как мама смотрела на неё тогда.       — Доброе утро.       Наруто вошёл на кухню. Он слышал этот знакомый голос. Любящий, но в то же время он винил себя за что-то. Узумаки не поднимал головы. Зашёл прямо с опущенной. Парень понимал, что шрам может напугать живую Кушину. Парень не хотел лишних переживаний на его счёт.       Он сел рядом с матерью. Та спокойно ела в отличие от дочки. Хару быстро опустошила миски, громко хлопнула и поблагодарила за еду. А потом поспешно ушла. Кушина не торопилась. Сегодня её первый выходной за несколько месяцев. Столько дел в больнице не было последние пару лет.       Наруто тоже ел неспеша. Медленно разжёвывая каждый кусочек свинины, каждую крупицу риса.       — Вкусно... Очень вкусно... Слишком вкусно...       Курама молчал. Он не хотел влезать, пока парень не разберётся с тем, с чем сейчас столкнулся. Лис готов в любой момент его поддержать. Но не в таких ситуациях. Ему самому сложно после стольких лет заточения общаться с людьми. Конечно, Наруто исключение. Но когда это дело касается его настоящих эмоций... Он лишь может молча поддержать в такую минуту. А если этот паренёк захочет, то биджу поговорит с ним.       Послышался звук гремящей посуды. Потом снова еле слышимый скрип: Кушина вернулась сразу на своё место. Выдохнула. Она видела, что парень не хотел на неё смотреть. Она понимала, что он может и даже имеет право ненавидеть её. Кушине никогда этого не хотелось, но что в итоге? Она сама виновата в этом.       — Наруто... — нежный ласковый голос сбил темп Наруто. Кусок мяса упал обратно в миску. Он, с дрожью в руках, поднял свой взгляд на неё. — Боже! Откуда этот шрам?!       Она неожиданно подскочила к нему и начала осматривать его лицо. Узумаки осознал, что она близко. Он хотел её обнять. Очень сильно хотел. Невероятно сильно. Но почему-то не мог.       — Наруто! Просто скажи, что произошло! Кто это сделал?! Эта Рин?!       — Мам... — слёзы. Она не ожидала их увидеть. У неё в груди всё сжалось. Настолько сильно, что дышать в моменте стало трудно. — Мам...       Не только слёзы. Он обнял её. Так сильно и крепко, будто в одночасье обрёл семью, которую всегда и хотел. Кушина не могла понять, что это за эмоции проснулась у сына. Не могла понять, но могла принять. Мать обняла своего сына в ответ.       — Я... Я... так... скучал... мам!       — Ну-ну. Я здесь, сыночек. Не волнуйся.       Ладонь потянулась к макушке. Наруто не мог себя контролировать. Как только он увидел её лицо мир сразу перевернулся в лучшую сторону. До этого бывший герой войны ловил себя на мыслях о Кушине. Что он почувствует, как будет говорить, что делать. Но ему уже всё это неважно. Главное, что может обнять. По-настоящему.       Пока он плакал, Кушина продолжала гладить его по голове. Она была рада. Очень рада. За то, что он больше не отстраняется от неё. За то, что не ненавидит. Девушка сама чуть не начала плакать, но сдержалась.       — Успокоился? — она чуть отстранилась от него, смотря на заплаканное лицо.       — Угу.       Это лицо. Любящее, доброе и самое светлое, что было в его жизни. Он вытер лицо рукавом.       — Я рада, что ты меня не ненавидишь... — выдохнула мать, взяв его за плечи. Её глаза закрылись и в то же мгновенье открылись. — Но этот шрам... Рин, да? Почему просто сразу не пошёл ко мне?       — Гендо вылечил. Совсем не больно было! — Узумаки похвастался. Раньше ему этого не удавалось. Ни перед кем.       — А-а-а... Этот проказник маленький, за которым Кендзиро присматривал, — Кушина тихо посмеялась, вспоминая, как он пришёл и сказал только за Хару и Рин, — Но ты не ответил: шрам Рин оставила?       — Нет... само вышло.       — Если ты Гендо-куну также сказал, со мной такого не прокатит, — она не прекращала гладить его. Просто не могла этого сделать.       — Э-эм... Ну, всякое же бывает, мама.       — Ты... — Кушина замолчала. Не знала, как реагировать на это. Наруто, которого она помнила — смелый и честный, но в то же время немногословный. А этот чувствуется по-другому. Будто он — это не он. Но она постарается для себя это не замечать, — Я лучше пойду сама спрошу. После того, как ты уйдёшь в академию, я тоже туда приду. И буду говорить с Кендзиро.       Узумаки промолчал. Она отпустила его. Это было жестоко. Но он понимал, что родительский инстинкт никак нельзя подавить. Как и то, что мальчишка ведёт себя и вправду как мальчишка.       Они больше не говорили. Наруто после слов Кушины сразу же ушёл с кухни. Поднялся по лестнице. И остановился. Через некоторое время послышался хлопок двери. Он спустился обратно.       Лестница не скрипела. Были лишь приглушённые звуки шагов, которые врезались в голову. Спустившись, он увидел пустой дом. Это ему напомнило о том, как сам он жил один. В такой же тишине. Она давила. Но была не пугающей. Наруто привык.       Он прошёлся по всему дому. По всем комнатам. Везде — пусто. Какая бы комната ни была. Узумаки даже не смотрел, как они обустроены. Не хотел. Или не мог.       Снова спуск по лестнице. Два ответвления — кухня и гостиная. Полностью серые. Солнце за окном скрылось, а свет, испускаемый им, едва проходил сквозь грозовые облака.       Через десять минут он вышел, но не за пределы этого дома. Позади был маленький сад, в который Наруто зашёл. Парень сел на зелёную траву. Она была тёплой от света солнца, а само светило уже перекрывалось облаками. Тёмными. Тучи.       — Курама...       — Я здесь. И всегда буду. Не волнуйся, Наруто. Ты не один. И больше не будешь один.       — Ха-ха... Ха-ха.       Он вспоминал объятия. Тёплые нежные руки касались его спины. Головы. Наруто не мог определить, что за чувства. Они были похожи на то, когда парень в первый раз её встретил. В тот момент, в подсознании. Но это слишком отличается.       Прошёл час. Дождь хлынул. Но он не сдвинулся с места.       Второй час. Наруто встал. Осознал многое, принял многое. Он выдохнул.       Через меньше чем минуту промокший с ног до головы мальчишка оказался дома. Парень сразу же пошёл в душ. После него — в свою комнату, где уже переоделся.       Если до этого он ходил в светлой футболке и шортах, то сейчас ему приглянулись тёмно-серые штаны с толстовкой. Обычный спортивный костюм. Тёплый и надёжный.       После этого — он сел медитировать. Наруто знал — тело не успеет прокачаться. Надо было использовать самый опасный для него вариант.       — Курама.       — Я подстрахую.       Узумаки Наруто начал то, до чего не хотел доходить — насильственно расширять каналы-чакры. Первые пару минут было щекотно, потом же настал момент, который он запомнит навсегда.       Ощущение, будто кости раздробились и впились в мышцы, медленно разрывая их. Слёзы текли, пот смешивался вместе с ними. Блондин прикусил губу — теперь пошла алая струйка со рта. Невыносимо. Будто тело умирает, а потом заново перестраивается.       Девять часов продлились как вечность. Он вспомнил, как попадал в Цукуёми Учихи Итачи. Это был словно ад на земле. Но тело почти не ощущало этого, только мозг. Теперь же и оно прошло через такое.       На десятый час, в ранний вечер, он упал. Наруто подумал, что только одел новую одежду, а теперь приходится кидать её в стирку. Но это меньшая беда — чакро-каналы смогли незначительно расшириться для таких объёмов, как у него. Может для другого и хватило бы, но не ему.       — Кх. Курама, как они?       — Нормально. Без повреждений. Неплохо для первой попытки.       — Ха-а... Ты так считаешь?       — Обезьянка. Это — лучшее, что случалось с телом. Просто попробуй.       — Ага, попробуй. Я сейчас могу развалиться на тысячи кусочков, тупой Курама.       — Пф-ф. Нашёл из-за чего ныть.       Узумаки лежал так ещё пять часов, пока не смог подняться.       Первое, что его удивило — Хару не было дома. Обычно вечером на весь дом пахнет этим отвратительным раменом, сейчас же даже намёка на запах не было. Наруто подумал, что она просто поздно вернётся. Но он не подозревал, что может произойти.       Следующий день.       Он всю ночь не спал, а медитировал. Наруто всегда делал короткие перерывы, чтобы дать разуму и телу отдохнуть. И он снова заметил, что Хару не было дома. Хоть сейчас и утро, она наверняка может быть в академии. Парень догадывался, что что-то могло случиться с ней. Он надеялся, что сестричка не сцепилась с Рин и они оба не отправились в больницу.       Ночь.       Узумаки не спит двое суток. Хару до сих пор нет. При мысли о ней руки сами сжимались в замок, а из лёгких выходил весь воздух, который он в себя вбирал.       — Что-то случилось... Курама.       — Ты про Хару? Она такая же дурочка, как и ты. Сидит где-то недалеко от дома.       — Недалеко?       — Ну... Хрен знает. Наверное, на полигоне.       Наруто решил: нужно будет её проверить.       Спустя несколько дней.       Хару сидела на полигоне. Слышен лишь звук ветра и треск деревьев. Погода не располагала для тренировки, ведь тучи держались уже третий день в небе. Хоть дождя сегодня никто не обещал, но он будет. Она уверена в этом.       Глотая последнюю каплю воды из второй бутылки из четырёх, Намикадзе встала. Выдохнула. Прошло всего три дня с того разговора. Она подслушала их снаружи. Потом сразу же отправилась сюда.       С полигона она не выходила. Не хотела, пока не станет ещё сильнее. Девочка надеялась, что это многое изменит. Но правда ли это — другой вопрос. Слишком далекое будущее.       Хару стояла и пыталась отдышаться. Несколько деревьев были повалены, а следы на них остались нечеловеческие — рваные, будто волк их снёс. Голос возникал и в тот раз, когда она дралась с Рин. Она поддалась ему. Но сейчас хочет контролировать это.       — Жалкая. Ты что, вправду пытаешься взять хоть крупицу моей чакры под контроль? Не смеши меня!       — Заткнись, чёртов лис. Если не смогу, в глаза никому не смогу смотреть.       — И не сможешь. Потому что я тебе не позволю. И уж точно не тому, кто так халатно относится к моей силе, будто она чья-то, а не моя собственная.       Девочка ощущала, как из печати вырывалась энергия. Чакра была почти неподконтрольной, но выходила в умеренных количествах благодаря тому, что её мать — мастер фуиндзюцу.       Чакра давила. Не на тело. На голову. Руки в таком состоянии сами тянулись к животу. Но она могла сопротивляться.       Через некоторое время сопротивляться стало невозможно. Рука уже притронулась к печати. Она поняла, что оплошала. Взгляд в мгновенье потух. Дышать было невозможно. Кончики пальцев уже хотели открыть печать.       — Печать 48 Инь и Янь. Хорошая штука.       Голос.       — Но это не значит, что она идеальная.       К коже живота прикоснулись. Нежно, будто боясь навредить ей. Но потом начало жечь. Очень сильно. Хару вскрикнула и сразу упала на колени, схватившись за живот. Намикадзе пару секунд пыталась восстановить дыхание, а как смогла сделать это, сильно удивилась.       Девочка подняла взгляд. Наруто.       — Что ты здесь делаешь, Наруто? — с горечью спросила сестра, осознав, что произошло.       — Ты пару дней не появлялась дома. Что мне, по-твоему, ещё делать, если ты такая дура?       — Как ты смог подавить его? — Узумаки поднял бровь. Он вроде ответил на один вопрос, а за ним, будто проигнорировали его слова, последовал второй.       — Я сказал, что она не идеальная. Оглохла, что ли... Вполне возможно, учитывая влияние биджу...       — Я не об этом. Откуда ты столько знаешь про фуиндзюцу. Мама ведь... только меня обучала.       — Выучился сам. У меня куча книжек под авторством некой Узумаки Кушины, — он хотел уйти от прямого ответа, по итогу наводя Хару на навязчивые мысли.       — Понятно... Значит, она обучила тебя, чтобы ты мог контролировать меня...       — Сразу в крайности. Хар...       — Я не хочу тебя слушать. Уходи.       Между ними повисло молчание. Очень длинное, длившееся пару минут. Наруто выдохнул.       — Думай как хочешь. Не буду же я к тебе лезть, чтобы переубедить тебя.       Узумаки развернулся.       — Я, значит, распереживался, а эта дура так ко мне относится начала.       — Я тебе и сказал, глупая обезьяна. Одного поля ягод вы. Только эта твердолоба и упорна настолько, что помощь от кого-то вообще не хочет принимать ни в каком виде.       — Заметил, — блондин снова выдохнул, — Если ты что-то взваливаешь на себя, Хару, значит совершила где-то ошибку. Просто подумай, что можно сделать в такой ситуации.       Он ушёл. Медленно и не спеша, будто с самого начала был здесь. Через минуту брата уже не было видно. Края губ Намикадзе дрожали. Сильно дрожали. Она готова была заплакать от безысходности, потому что даже родной брат предлагает ей руку помощи.       — Почему... каждый раз я такая слабая? Да что ж это такое...       Заплакала. Она сама не понимает, что именно хочет. Защитить брата, просто стать сильнее? А может, стать сильнее, чтобы мать и отец не волновались? Хару не знала ответа. И ей казалось, будто никогда не узнает.       Наруто смог спрятаться на дереве. Видя состояние сестры перед тем, как уйти, он подумал, что сможет остаться незамеченным и последить за ней. Так оно и вышло. Слыша этот вопрос, он не понимал её.       — Курама. Я понимаю, что ты сказал, что она твердолобая, но...       — Девочка не знает, зачем это делает. Плывёт по течению. И это её жрёт. Будто маленькая обезьянка уплетает рамен. Тут тот же случай.       — Я понял. И кому, как ни мне, с этим разбираться. Безответственные родители...       — Твои такими же были. Взяли, бросили тебя одного на произвол судьбы, а их друзья и даже крёстный, не вспоминали про тебя.       — Не напоминай. До сих пор не могу выкинуть Джирайю-сенсея из своей жизни. Если встречу его, забью до полусмерти и запру где-нибудь, чтобы женщин не видел.       — Ты улыбаешься, идиот.       — Я знаю.       Узумаки после разговора решил, что ещё пару дней последит. Всё-таки язык тела напрямую зависит от эмоций человека. Он хочет понять, чего Хару хочет на самом деле. И, если сможет, то поможет ей понять это, даже если это займёт не день и не год.