Уотергейт

На камне имя — как рубец,

Как тихий, неживой конец.

И ветер шепчет между строк:

«Ты опоздал… ты не сберёг».

Он держит боль внутри себя,

Где «если бы» — сильней, чем «да».

И голос, что давно умолк,

Всё так же режет, как осколк.

Но в этой тишине живёт

То, что ни время не сотрёт —

Любовь, пришедшая не в срок,

И вечный, невозвратный долг.

Озеро Влюблённых в тот день казалось обманчиво мирным, словно сама природа решила притвориться, что ничего не происходит. Вода лежала тёмной, почти зеркальной гладью, лениво покачивая лодку, и только редкие круги расходились по поверхности — медленные, тяжёлые, будто что-то глубоко под ней время от времени шевелилось во сне. С берега доносились приглушённые звуки жизни: смех, музыка, чьи-то голоса, но здесь, ближе к середине, всё это растворялось в звенящей тишине, которая казалась почти искусственной. Рик Ганджубас не видел в этом ничего странного. Он вообще редко замечал странности, предпочитая списывать их на чью-то глупость или собственное воображение. Он только недавно вышел из тюрьмы — три года за сбыт наркотиков, — и был слишком занят возвращением к привычной жизни, чтобы всерьёз воспринимать слухи, которые ползли по городу. Истории про убийства на озере, про исчезновения, про то, что вода здесь «нехорошая», казались ему обычной провинциальной истерией. Люди всегда любят приукрасить, особенно в таких дырах, как Хоукинс. — Озеро как озеро, — пробормотал он себе под нос, заглушив мотор и откинувшись на деревянную скамью. — Понапридумывают чёрт-те что, лишь бы языки почесать. Он закинул удочку, закурил, с наслаждением втягивая дым, и позволил себе наконец расслабиться. Вода мягко покачивала лодку, убаюкивая, солнце слепило глаза сквозь полуприкрытые веки, и на несколько минут всё действительно стало привычным, почти спокойным. Рик даже ухмыльнулся своим мыслям — вот так и живут нормальные люди, без всякой мистической чуши. Пока не появился звук. Сначала он был почти неразличим — то ли стон ветра, то ли скрип старого дерева. Рик не обратил внимания, списав на игру воображения. Но звук повторился, стал чуть отчётливее — протяжный, тянущийся, будто кто-то пытался что-то сказать, но слова размывало толщей воды. Он не доносился с берега и не звучал где-то рядом — казалось, он поднимается прямо из глубины под лодкой, проникая сквозь доски, вибрируя в самом воздухе. Рик нахмурился, выпрямляясь и инстинктивно вглядываясь в воду. Никого. Только его собственное отражение, искажённое рябью. Но голос — теперь он слышал его отчётливо — постепенно складывался в слова, ритмичные, почти как считалочка.

Ты считал чужую боль — своим товаром,

Раздавал чужую жизнь по дешёвым барам.

Половину прятал — в тени, под замком,

А другую — продавал, будто мусор кругом.

Курьеры платили не деньгами — телом,

Ты ломал их волю — спокойно, умело.

Ты смеялся, когда кто-то просил…

А теперь посчитай — сколько должен сам был.

— Эй… — Рик резко сел ровнее, озираясь по сторонам. Его голос прозвучал слишком громко в окружающей тишине. — Кто здесь? Это что за хрень? Ответа не было. Только вода всё так же лениво плескалась о борт лодки. Но голос стал ближе — теперь он звучал прямо у него в голове, обволакивая, проникая под кожу.

Ты думал — всё можно, пока ты живой,

Пока за спиной не встаёт тот, другой.

Ты брал, ты давил, ты решал, кто слабей…

Теперь же считай — сколько должен людей.

— Хватит! — резко бросил Рик, поднимаясь на ноги и заставляя лодку угрожающе качнуться. — Я не знаю, кто ты и какую игру затеял, но лучше прекрати, пока я не… Он осёкся. Удочка дёрнулась так резко, что катушка взвизгнула, а леска натянулась до предела, до звона, и с нечеловеческой силой ушла вниз, увлекая за собой всё снаряжение. — О, чёрт… — Рик инстинктивно схватился за удилище, но тяга была слишком мощной, не рыбьей, а какой-то механической. — Да что за хрень там вцепилась?! В этот момент что-то ударило по лодке снизу. Тяжёлый, глухой удар, от которого доски жалобно заскрипели. Рик замер, его руки, сжимавшие удочку, побелели. — Это не смешно, ясно?! — выкрикнул он в пустоту, и его голос сорвался на фальцет. Ответом стал второй удар, который был гораздо сильнее первого. Лодка подпрыгнула, накренилась, зачерпнув воду. Внутри всё похолодело. Это уже не было похоже на шутку пьяных приятелей. — Ладно, к чёрту это… — пробормотал он, бросая удочку и кидаясь к мотору. Он дёрнул шнур стартера. Раз. Мотор чихнул и затих. — Давай, давай, сука… Два. Мотор захрипел, на секунду ожил — и заглох с жалобным металлическим стуком. — Да ты издеваешься?! — взвыл Рик, снова дёргая шнур. Третий раз. Пусто. Мотор молчал, как мёртвый. Сзади снова ударило, на этот раз прямо в днище под его ногами. Лодка угрожающе накренилась, зачерпнув ледяную воду. Рик, матерясь сквозь зубы, бросил мотор и схватился за вёсла. — Спокойно… спокойно, мать твою… сейчас выгребем… Первое весло едва коснулось воды, как что-то с силой дёрнуло его вниз и в сторону. Он даже не понял, как оно исчезло — просто разжал пальцы, и весла не стало, будто его и не было. Второе вырвало из рук следом, с тем же безжалостным, нечеловеческим усилием. — Нет-нет-нет… — зашептал он, пятясь к середине лодки. И в следующую секунду мир перевернулся. Вода сомкнулась над ним мгновенно, как ледяной капкан. Холод ударил в тело, выбивая воздух из лёгких, проникая под одежду, впиваясь тысячей ледяных иголок в каждую клетку. Рик вынырнул на поверхность, жадно, судорожно хватая ртом воздух и отплёвываясь. — Твою мать! Помогите! Он огляделся дикими глазами, заметил далёкий берег и поплыл, не думая ни о чём, кроме одного — выбраться, выжить, убраться с этого проклятого озера. Но не успел он сделать и пяти гребков, как что-то сомкнулось на его лодыжке. Хватка была стальной, абсолютно неумолимой. — АА! СУКА! — заорал он, дёргаясь всем телом, пытаясь лягнуть невидимого противника. Его потащило вниз. Не рывками, а плавно, неотвратимо, как тянет на дно якорь. Рик сумел вырваться каким-то чудом, вынырнул на секунду, захлёбываясь и кашляя водой, и в панике обернулся. И увидел его. Лицо проступило сквозь толщу воды, будто соткавшись из самой темноты. Длинные, кудрявые волосы плавали вокруг головы, как чёрные водоросли, покачиваясь в такт подводному течению. Скулы — острые, почти резкие, словно выточенные из мрамора. Кожа бледная, полупрозрачная в этом холодном, рассеянном свете, проникающем с поверхности. И глаза. Чёрные, бездонные, знакомые до дрожи. Пустые и в то же время слишком осмысленные, слишком живые для того, кто давно мёртв. — Ты?.. — голос Рика сорвался в сиплый шёпот. Узнавание ударило его, как физический удар. — Ты же… ты умер… Существо чуть наклонило голову набок — этот жест был пугающе человеческим, пугающе знакомым. Тень усмешки скользнула по бледным губам. — Что, не рад меня видеть? — тихо, почти насмешливо прозвучало в ответ. Голос был таким же, как и тогда — с хрипотцой, с вечной издёвкой. Рик задёргался с удвоенной силой, паника окончательно захлестнула его разум. — Нет… нет, ты… это не ты, ты мёртв, я знаю, что ты мёртв, я читал в газетах… — Не я? — голос стал ближе, интимнее, страшнее. Существо подплыло почти вплотную, и Рик почувствовал исходящий от него могильный холод. — А кого ты тогда видишь, Рик? Посмотри внимательнее. Хватка на его ноге усилилась, когти проткнули кожу. Рик попытался оттолкнуться, забиться, но тело будто перестало слушаться, скованное ужасом. Существо подплыло ещё ближе, так что их лица почти соприкоснулись. — Забыл уже? — тихо, почти интимно продолжил голос. — Или память у тебя стала такая же дырявая, как твоя совесть? Рик замотал головой, разбрызгивая воду. — Я не знаю, о чём ты… я ничего тебе не сделал! Слабая, почти болезненная улыбка тронула губы существа. В ней не было ни тепла, ни прощения — только холодная констатация факта. — Конечно, не знаешь, — прошептало оно. — Ты никогда не знал. Ты просто брал то, что хотел. А остальное тебя не касалось, правда? Пальцы — тонкие, но с удлинившимися, заострёнными, тёмными когтями — скользнули по его запястью в почти ласковом жесте. А потом сжали. Сильно, до боли, до хруста. Рик дёрнулся, закричал. — Отпусти! Отпусти меня, чёрт тебя подери! — Вот так, да? — голос стал ниже, в нём прорезалась угрожающая вибрация. — Помнишь это? Такое знакомое ощущение, правда? Хватка усилилась. — Помнишь, как ты вдавливал меня в свой грязный диван, — продолжило существо почти шёпотом, и от этой тихой интимности становилось только страшнее. — Как держал за руки, чтобы я не дёргался. Чтобы не сопротивлялся. Рик замер. Его глаза расширились, дыхание перехватило. — Нет… — прохрипел он. — Я… это было не так… — Сжимал запястья, — будто не слыша его, продолжал голос с ледяным спокойствием. — Так сильно, что потом неделями оставались синяки. Помнишь? Ты ещё смеялся и говорил, что это «следы страсти». Пальцы сжались ещё крепче, вырывая из горла Рика стон боли. — Я не… я не заставлял тебя… ты сам пришёл ко мне за дозой… — Душил, — перебило его существо, и его свободная рука начала медленно подниматься к горлу Рика. — Пока я не переставал сопротивляться. Пока тело не становилось послушным. Рука сомкнулась на его горле — лёгким, почти невесомым касанием. И в этом было что-то страшнее любой грубой силы. Интимность насилия, которое он так хорошо помнил. — Помнишь, как я переставал дышать? — тихо спросило оно, заглядывая прямо в его расширенные от ужаса глаза. — А ты накачивал меня своей дрянью, чтобы я не мог попросить помощи, чтобы я вообще не мог связать двух слов… Рик задёргался, паника накрыла его окончательно, лишая рассудка. — Прекрати! Я не… я не хотел причинить тебе боль, это всё было… мы просто развлекались! — Теперь уже не хочешь меня? — холодно, почти равнодушно усмехнулось существо. — Когда-то ты был более… настойчив. Оно оказалось вплотную, лицо к лицу. Глаза — бездонные, мёртвые, но полные такой древней, осознанной ненависти, что у Рика перехватило дыхание. Холодные, синие губы коснулись его губ в пародии на поцелуй. Рик попытался отвернуться, сжать рот, но не успел — вода хлынула в горло, в лёгкие, заполняя всё. Он захрипел, захлёбываясь, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха была только ледяная, чёрная озёрная вода. Паника захлестнула его полностью. Он бился, царапался, пытался вырваться, но его держали крепко. Слишком крепко для человека. — Теперь твоя очередь, — прошептал голос у самого его лица. — Просто расслабься. Ты же всегда говорил мне расслабиться. Рик уже почти ничего не видел — сознание ускользало, края поля зрения затягивало чёрной пеленой. Последнее, что он почувствовал с чудовищной, невыносимой ясностью — это резкая, разрывающая боль в груди. Когти вошли глубоко, методично, ломая рёбра и разрывая внутренности с анатомической точностью. Над озером раздался оглушительный, влажный треск шейных позвонков, и тело Рика обмякло, превратившись в безвольную куклу. А потом наступила тишина. Озеро снова стало гладким, как зеркало. Перевёрнутая лодка одиноко покачивалась на воде. Где-то на берегу всё ещё играла музыка.

***

Дорога в Иллинойс заняла почти полдня, но Стив почти не заметил, как километры остались позади. Он ехал на автомате, редко включая радио, почти не останавливаясь, и всё это время мысли крутились по одному и тому же изматывающему кругу, не давая передышки. Перед глазами стояли картины последней недели: разговор с Дастином, пустой дом, ночные кошмары. Иногда ему казалось, что он просто едет от чего-то, а не к кому-то, но, когда на горизонте начали появляться знакомые ориентиры, внутри всё же появилось слабое, почти забытое ощущение — он добрался туда, куда нужно. Дом Мюррея выглядел точно так же, как и раньше: слегка оторванный от остального мира, затерянный среди деревьев, с этим странным сочетанием уюта и конспиративного хаоса. Стив припарковался, заглушил двигатель и на секунду остался сидеть, глядя перед собой невидящим взглядом. Он собирался с силами для этого разговора. Он даже не успел постучать. Едва он поднялся на крыльцо, как дверь распахнулась резко, будто её ждали. Мюррей стоял на пороге, прищурившись, с неизменной кружкой чего-то дымящегося в руке. — Я знал, что это будешь ты, — сказал он вместо приветствия, сканируя Стива своим фирменным, рентгеновским взглядом. — У тебя такой вид, будто ты либо вляпался в какое-то очень серьёзное дерьмо, либо активно планируешь это сделать в ближайшие сутки. Стив хмыкнул, но в этом звуке не было прежней лёгкости. Только усталость. — Рад тебя видеть, Мюррей. — Ага, конечно, рад, — отмахнулся тот, но уже в следующую секунду шагнул вперёд и притянул его в короткое, крепкое, мужское объятие. — Заходи давай, пока ты тут не передумал и не уехал обратно в свою личную драму. Я как раз заварил чай. Стив прошёл внутрь, и с порога его накрыло знакомым ощущением: здесь не нужно притворяться. Здесь не нужно подбирать правильные слова или делать вид, что всё в порядке. Здесь можно говорить прямо — или вообще молчать, и это будет понято. Мюррей уже направлялся на кухню. — Пиво будешь? Или что покрепче? — бросил он через плечо. — Да, пиво, — ответил Стив, опускаясь на старый скрипучий стул. — Вот и правильно. Разговор без алкоголя — это допрос, а не душевная беседа. Я, как нелицензированный специалист, должен заботиться о комфорте пациента. Он поставил перед Стивом запотевшую бутылку, открыл свою и уселся напротив, внимательно наблюдая за ним поверх стёкол очков. — Итак, — сказал он, делая первый глоток и откидываясь на спинку стула. — Начинай. Только, умоляю, не начинай с «всё нормально», потому что это будет означать, что мы оба тратим время впустую. Стив усмехнулся и покачал головой, вертя бутылку в ладонях. — Я вернулся в Хоукинс, — начал он. — Уже плохое начало, — немедленно отреагировал Мюррей. — Хоукинс — это не место для жизни, это место для выживания. Или для съёмок фильма ужасов. — Согласен, — тихо сказал Стив, и Мюррей сразу перестал улыбаться. Он сделал глоток пива, давая себе пару секунд, чтобы собраться с мыслями. — Мы встретились. Все. Как обычно. Дастин, Робин, Нэнси, ребята… Посидели «У Энзо», поговорили… всё было даже хорошо. Нормально. Как раньше, до всего этого. — И это тебя пугает? — прищурился Мюррей, подаваясь вперёд. — Нет, — покачал головой Стив. — Пугает то, что было после. Я вернулся домой. В свой пустой дом. Он замолчал на секунду, подбирая слова, и его голос стал глуше. — И там… пусто, Мюррей. Не просто «никого нет дома». А как будто внутри меня тоже ничего нет. Как будто я прихожу не в дом, а в какую-то бездушную оболочку, декорацию. Я там не живу, я там… существую. Мюррей слушал, не перебивая, лишь изредка медленно кивая. Его взгляд был острым и цепким. — Я почти не сплю, — продолжил Стив. — А когда засыпаю — вижу одно и то же. Изнанку. Тот момент. Дастина. И его. Он не произнёс имя, но пауза сказала больше, чем любые слова. — И я думал, что справился, — добавил он с горькой, вымученной усмешкой. — Три года прошло. Все как-то живут дальше, учатся, работают, строят отношения. А я… я, видимо, всё ещё там. Застрял. Мюррей слегка наклонил голову, и его голос прозвучал мягче обычного. — Речь об Эдди, как я понимаю? Стив выдохнул — долгий, протяжный выдох, в котором было больше признания, чем в любых словах. — Да. Он сказал это спокойно, но в этом спокойствии было столько титанического усилия, что Мюррей это сразу считал. — Я не могу избавиться от ощущения, что мог сделать больше, — продолжил Стив, и его пальцы сильнее сжали бутылку. — Что я должен был… не знаю. Остаться с ним. Вернуться за ним. Вытащить его любой ценой. — Классическая ловушка «если бы», — заметил Мюррей, ставя кружку на стол. — Самая бесполезная и самая разрушительная ловушка в мире. «Если бы я тогда… если бы я только…». Ничего не меняет, но сжирает тебя изнутри. — Знаю, — Стив криво усмехнулся. — Я всё это знаю, Мюррей. Но это знание ни черта не мешает ловушке работать. Он покрутил бутылку в руках, глядя на блики света на стекле. — И дело не только в этом, — добавил он тише, почти шёпотом. Мюррей мгновенно уловил перемену в его тоне. Он весь подобрался, как охотник, почуявший след. — Конечно, не только, — спокойно сказал он. — Иначе я не был бы твоим психотерапевтом без лицензии последние три года. Продолжай. В этом кабинете всё конфиденциально. Стив провёл рукой по волосам, на секунду закрыл глаза, собираясь с духом для самого трудного признания в своей жизни. — Я не понял тогда, что чувствую, — признался он. — Всё было слишком быстро, слишком опасно, слишком… Короче, не было времени разбираться в себе. Времени вообще ни на что не было. Он открыл глаза и посмотрел прямо на Мюррея. В его взгляде была смесь отчаяния и решимости. — А сейчас это всё вернулось. Все чувства, которые я тогда запихнул поглубже. Только уже слишком поздно. — Поздно для чего? — уточнил Мюррей, и его голос прозвучал на удивление бережно. Стив не сразу ответил. Он долго смотрел в одну точку на стене. — Для всего, — наконец выдавил он. — Для того, чтобы что-то исправить. Для того, чтобы сказать. Для того, чтобы просто быть рядом. Мюррей сделал долгий, медленный глоток пива и поставил бутылку на стол с тихим стуком. — Хорошо, — произнёс он спокойно, но с той прямой, бескомпромиссной интонацией, за которую его одни ненавидели, а другие ценили. — Тогда давай без обходных путей. Мы оба знаем, что ты приехал сюда не для того, чтобы ходить вокруг да около. Стив напрягся, предчувствуя вопрос. — Ты любил его как друга… или как нечто большее? — спросил Мюррей. Просто, прямо, без осуждения. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неотвратимый. Стив открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Он замолчал, глядя куда-то мимо Мюррея, в тёмный угол комнаты. И впервые за всё это время он не попытался отмахнуться от ответа, не стал переводить всё в шутку или молчание. Он позволил себе вспомнить. По-настоящему. Смех Эдди — громкий, заливистый, совершенно не соответствующий моменту. Его голос. Его взгляд исподлобья, в котором всегда было больше, чем он говорил. То, как рядом с ним становилось… легче. Словно весь мир со своими монстрами и ожиданиями отступал, и оставалось только настоящее. — Я… — начал Стив, но снова запнулся, чувствуя, как перехватывает горло. — Не думай, — тихо, почти по-отечески сказал Мюррей. — Просто отвечай. Здесь нет неправильных ответов. Здесь есть только правда. Стив выдохнул — долгий, прерывистый выдох, в котором было всё. — Я хотел, чтобы он остался, — сказал он медленно, и каждое слово давалось с трудом. — Не просто выжил там, в Изнанке. А чтобы был рядом. Всегда. Он поднял взгляд на Мюррея. В его глазах стояли непролитые слёзы. — Я думал, что это просто… привязанность. Что это нормально после всего, что мы вместе пережили. Боевое братство, травма, всё такое. Он покачал головой, и горькая усмешка тронула его губы. — Но это не так. Я врал себе. Слова давались легче с каждой секундой, словно плотину наконец прорвало. — Я любил его, — сказал он наконец. Просто. Как констатацию факта. И в этот раз не отвёл взгляд. — Не как друга, — добавил он, и его голос стал твёрже. — А как человека, с которым… — он на секунду усмехнулся, но без горечи, скорее с тихой печалью о несбывшемся, — с которым хотят прожить жизнь. С которым хочется просыпаться по утрам и спорить о какой-нибудь ерунде. Мюррей медленно кивнул, внимательно глядя на него. В его глазах не было ни жалости, ни удивления — только глубокое, сосредоточенное понимание. — Ну вот, — сказал он. — Мы хотя бы определились с главным. Диагноз поставлен. Ты любил его, и ты потерял его. И вместо того, чтобы прожить это горе, ты три года убегал от него по всей стране. Стив выдохнул, будто сбросил с плеч часть невыносимой тяжести. Но внутри всё равно оставалось ещё очень много всего. — И что теперь? — спросил он тихо, почти по-детски. Мюррей задумался на секунду, потом откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Теперь ты перестаёшь убегать от этого и делаешь то, что должен был сделать с самого начала. То, чего ты боялся больше всего. Стив нахмурился. — Например? Мюррей посмотрел на него прямо, без обиняков. — Ты был на кладбище? На его могиле? Стив замер. Вопрос ударил его под дых. — Нет, — ответил он после долгой, мучительной паузы. — Я не смог. Когда хоронили — я там был. А потом… я просто не мог заставить себя туда вернуться. — Пора, — просто сказал Мюррей, и в его голосе не было ни давления, ни осуждения. Только спокойная, неоспоримая констатация. Стив отвёл взгляд в сторону. — Не уверен, что это хорошая идея. Я даже не знаю, что я там буду делать. Разговаривать с камнем? — Именно поэтому это отличная идея, — парировал Мюррей. — Ты застрял между «было» и «не могу отпустить». Ты носишь в себе этот незаконченный разговор уже три года, и он тебя пожирает. Нужно закрыть круг. Он сделал паузу, а потом добавил, и его голос стал серьёзнее: — Съездим вместе. К нему. И к Уэйну. Стив резко поднял голову. — К Уэйну?.. — переспросил он, и что-то в его груди тревожно сжалось. Что-то в голосе Мюррея изменилось. Он вздохнул, снял очки и начал их протирать — верный признак того, что он тянет время перед трудным разговором. — Ты не знаешь? — спросил он, и в его тоне прозвучало искреннее сожаление. Стив почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось в тугой, холодный комок. — Чего не знаю? Говори прямо, Мюррей. Мюррей помедлил, будто давая ему шанс самому догадаться, смягчая удар. Но потом всё же сказал, тихо и прямо: — Уэйн умер. Почти два месяца назад. Стив уставился на него, и мир на секунду замер. Слова доходили медленно, словно пробиваясь сквозь толщу воды. — Что?.. — его голос был чужим. — Инсульт, — тихо ответил Мюррей, глядя в стол. — Врачи сказали, что всё произошло очень быстро, во сне. Что он не мучился. Ничего нельзя было сделать. Стив откинулся на спинку стула, будто его ударили в грудь. В ушах зашумело. — Я… — он провёл рукой по лицу, пытаясь осознать. — Я не знал. Мне никто не сказал. Я был… я в это время был где-то в Небраске, я даже не… — Многие не знали сразу, — мягче сказал Мюррей. — Он жил один, замкнуто. Только Дастин к нему иногда заходил, проведывал. Но, если честно… все, кто его знал, понимали. Стив поднял на него непонимающий взгляд. — Что? — Что дело не только в инсульте, — ответил Мюррей с тяжёлым вздохом. — Он так и не смог смириться. Ни со смертью племянника, ни с тем, как к Эдди отнёсся весь город после смерти. Ни с тем клеймом, которое на них повесили. Слишком много было… всего. Горя. Одиночества. Несправедливости. Стив опустил взгляд. Перед глазами встало лицо Уэйна — уставшего, сгорбленного, с этим вечным взглядом человека, который потерял всё. Но держащегося. Держащегося из последних сил, когда они вдвоём с Дастином опускали гроб в могилу, выкопанную своими руками. И вдруг Стив с ужасающей ясностью понял, что тот действительно не мог это вынести. Что это горе было слишком тяжёлым даже для такого крепкого человека. Тишина повисла между ними, густая и горькая. — Поехали, — тихо, но твёрдо сказал Мюррей, поднимаясь со стула. — Прямо сейчас. Ты должен там быть. Вы оба этого заслуживаете. Стив не ответил сразу. Он просто сидел, глядя в стол, и чувствовал, как внутри снова поднимается то самое тяжёлое, неотвратимое чувство приближающейся расплаты за все годы молчания. Но на этот раз он не отвернулся от него. Он встал и взял ключи от машины.

***

По дороге на кладбище они почти не разговаривали. Мюррей, настоявший на том, чтобы сесть за руль, вёл машину спокойно, не включая радио, и это молчание не было неловким — скорее, необходимым. Пространство для того, чтобы собраться с мыслями. Стив сидел, глядя в окно на проплывающие мимо поля и перелески, но почти не видел дороги. Мысли были слишком тяжёлыми, слишком близкими, и с каждой минутой становилось всё яснее: назад он уже не повернёт. Сегодня он доедет до конца. — Заедем кое-куда по дороге, — вдруг сказал Мюррей, не отрывая взгляда от дороги. — С пустыми руками к таким людям не ходят. Это просто неуважение. Стив только кивнул. Слова всё ещё давались ему с трудом. Они остановились у небольшого цветочного магазина на окраине городка. Внутри пахло свежей зеленью, влажной землёй и чем-то сладким, приторным — запахом жизни, который после сухого воздуха дороги казался почти неуместным. Тихо играло радио, и всё это мирное, уютное пространство казалось слишком живым для того, куда они направлялись дальше. Мюррей уверенно прошёл внутрь, не раздумывая долго. Он знал, за чем пришёл. Выбрал белые лилии — строгие, спокойные, без лишней вычурности. — Для Уэйна, — коротко пояснил он, заметив взгляд Стива. — Он был человеком простым и честным. Ему не нужна мишура. Стив кивнул, но сам замер у витрины в полной растерянности. Цветы. Их было слишком много. Слишком разных, слишком ярких, слишком… неподходящих. Он смотрел на букеты, на аккуратные композиции, перевязанные лентами, и чувствовал, как внутри растёт странная, почти паническая растерянность. Ни один из них не казался правильным. Ничто не подходило. Ничто не напоминало ему его. Розы? Слишком пафосно, он бы высмеял. Лилии? Слишком траурно. Что-то полевое? Слишком просто. — Ищете что-то особенное? — раздался мягкий голос рядом. Стив обернулся. Женщина средних лет, флористка, смотрела на него внимательно, но без назойливости. — Я… — он запнулся. — Мне нужно… на кладбище. К… другу. Она кивнула, будто сразу всё поняла по его лицу. — Тогда, может быть, не срезанные цветы, — сказала она задумчиво, окидывая взглядом свой магазин. — Срезанные цветы быстро вянут. Иногда лучше взять что-то, что продолжает жить. Что останется. Стив нахмурился, не до конца понимая. Она жестом пригласила его пройти в другую часть магазина, где стояли растения в горшках. — Вот, например, — она указала на аккуратные горшки с небольшими деревцами, усыпанными нежными цветами. — Плюмерия. Она долго цветёт, не требует сложного ухода, и… — она чуть улыбнулась, подбирая слова, — символизирует вечную память, бессмертную любовь и то, что не исчезает. То, что сильнее смерти. Стив посмотрел на растение. Небольшое, аккуратное, с нежными, почти светящимися бело-жёлтыми цветами, которые казались почти нереальными на фоне тёмной, влажной земли. Живое. Трепетное. Настоящее. Как душа Эдди. Как-то, что он отказывался отпускать. — Я возьму это, — сказал он тихо, и голос его чуть дрогнул. Они расплатились и вернулись в машину.

***

Кладбище встретило их тишиной. Но не той тяжёлой, давящей тишиной склепа, а спокойной, почти умиротворённой. Лёгкий ветер шевелил траву и листья старых дубов, солнце стояло высоко, заливая всё мягким золотым светом, и всё вокруг выглядело слишком обычным, слишком мирным для места, где оставляют тех, кого больше нет. Они шли молча по узкой гравийной дорожке. Сначала остановились у могилы Уэйна. Простое, строгое надгробие без лишних украшений — такое же, каким был он сам. Мюррей поставил лилии аккуратно, чуть поправил стебли и на секунду задержался, глядя на камень. — Привет, старик, — сказал он негромко. — Надеюсь, тебе там спокойнее, чем здесь было. И надеюсь, ты сейчас со своим мальчиком. Стив стоял рядом, не сразу находя в себе силы заговорить. В груди неприятно сжалось от запоздалого чувства вины. — Прости, что не пришёл раньше, — тихо выдавил он, глядя на выгравированное имя. — Я… я не знал. Я должен был знать. Он опустил взгляд, потом кивнул сам себе, будто ставя внутреннюю точку, и сделал шаг в сторону. — Я… к нему, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. Мюррей только кивнул, оставаясь на месте. — Иди. Я тебя здесь подожду. Не торопись. Могила Эдди находилась чуть дальше, под старым раскидистым клёном. Стив замедлил шаг, чувствуя, как сердце начинает биться тяжелее. Словно тело само сопротивлялось тому, что он сейчас увидит. Но он всё равно шёл, пока не остановился прямо перед камнем. Имя. Даты. И тишина. Он опустился на корточки, не сразу решаясь поднять взгляд. Камень был чистым, ухоженным, и только присмотревшись, Стив заметил едва заметные разводы — следы растворителя, будто кто-то не раз стирал с поверхности что-то чужое, лишнее, грязное. Стив сжал челюсть до скрипа. Дастин. Конечно, это был он. Заботился. Приходил. Стирал чужие оскорбления с могилы друга. Даже так. Стив медленно, почти благоговейно провёл пальцами по холодному, шершавому камню. — Привет, — сказал он тихо в пустоту. Слова прозвучали странно. Запоздало. На три года запоздало. — Я… — он усмехнулся, но в этом не было радости, только бесконечная усталость от самого себя. — Я долго собирался прийти. Очень долго. Ты бы сказал, что это в моём стиле — тормозить. Он замолчал, глядя на выгравированное имя, пока буквы не начали расплываться перед глазами. — Знаешь, я наконец понял кое-что, — продолжил он спустя пару секунд. — Понял, почему мне было так хреново все эти годы. Слишком поздно, как обычно. Ты всегда говорил, что я сначала делаю, а потом думаю. Но тут я даже сделать ничего не успел. Голос дрогнул. — Ты бы сейчас сказал что-нибудь дурацкое, да? Типа «о, Харрингтон, дошло наконец, поздравляю, ты получаешь приз за самую медленную реакцию в истории». Он выдохнул, опуская голову. — Да. Дошло. Я… я любил тебя, Эдди. Не как друга. Не как боевого товарища. А так, как… как любят человека, без которого не можешь дышать. И я струсил. Я струсил тогда и струсил все три года после. Тишина была оглушительной. Стив поставил горшок с плюмерией рядом с могилой, аккуратно, будто это имело огромное значение. Поправил листья. — Это тебе, — сказал он. — Не знаю, правильно ли, но… пусть будет что-то живое. Ты заслуживаешь живого. Ты всегда заслуживал только живого, а не всего этого дерьма. Он снова коснулся камня — и в этот момент что-то внутри окончательно, бесповоротно надломилось. Плотина, которую он строил три года, рухнула в один миг. Стив наклонился ближе, уткнувшись лбом почти в край надгробия, и его накрыло. Слёзы пришли резко, без предупреждения, без возможности остановиться или взять себя в руки. Он сжимал пальцы на холодном камне, будто пытался удержаться, но это уже не помогало. — Прости… — выдохнул он сквозь рыдания. — Прости меня, пожалуйста. Я должен был сказать тебе тогда. Я должен был быть с тобой. Я должен был… чёрт, я столько всего должен был… Слова путались, ломались, исчезали в спазмах рыданий. Он просто плакал. Долго, честно, без попытки сдержаться или выглядеть сильным. Он плакал так, как не позволял себе никогда — ни на похоронах, ни после, ни в самые тёмные ночи в мотелях. Он плакал по Эдди, по Уэйну, по себе прежнему и по тому будущему, которого у них никогда не будет. И когда дыхание немного выровнялось, когда он уже почти выдохся, его взгляд зацепился за что-то в траве у основания камня. Маленькое и блестящее, поймавшее солнечный луч. Стив нахмурился, шмыгнул носом, потянулся и поднял это с земли. Чешуйка. Небольшая, размером с ноготь мизинца, переливающаяся в солнечном свете. Не похожая ни на что знакомое — слишком гладкая, слишком прочная, с перламутровым отливом, который менял цвет при малейшем повороте. От рыбы? Нет. От рептилии? Тоже нет. Откуда ей здесь взяться, на кладбище, за много миль от озера? Он смотрел на неё, не понимая, холодея внутри. — Стив, — раздался голос Мюррея совсем рядом. Он обернулся. Мюррей стоял над ним, и в его руке было что-то зажато. — Это было рассыпано у камня Уэйна, — сказал Мюррей, и его голос был напряжённым, лишённым обычной иронии. — И у твоей машины. И вдоль дорожки, по которой мы шли. Как будто нас вели. Он протянул раскрытую ладонь. На ней лежала горсть чёрных, блестящих, идеально круглых жемчужин.