DEAD NOISE

[ ЛИНИИ ХЭЙЗ И МОЛЛИ ] ОРЕГОН, 12:28. ПОРТЛЕНД, АЛДЕР-СТРИТ И КРЫШИ. Ржавые петли потолочного люка протяжно, мучительно взвизгнули, когда Молли вложил в толчок последние крохи физических сил. Тяжелая металлическая крышка откинулась назад, и ослепительный, выжигающий сетчатку солнечный свет ударил ему в лицо. Он вывалился на залитую раскаленным гудроном крышу, судорожно глотая обжигающий воздух. Внизу, в бетонной шахте, продолжала копошиться, щелкать и биться о стены слепая мясорубка, но они не могли последовать за ним на свет. Молли перекатился на спину, глядя в безжалостно синее небо. Ремень, которым он перетянул распоротый живот, врезался во внутренности так глубоко, что каждый вдох отдавался в мозгу слепящей белой вспышкой. — Я сдохну здесь... я просто истеку кровью, — прохрипел он, чувствуя, как по щекам катятся горячие, злые слезы боли, смешиваясь с грязью и чужой кровью на лице. Крыша превратилась в гигантскую сковородку. Жар пропекал сквозь джинсы, плавящийся гудрон лип к рукам. Оставаться здесь было равносильно медленному самоубийству — тепловой удар убьет его раньше, чем кровопотеря. Молли заставил себя перевернуться на четвереньки, скуля сквозь стиснутые зубы от разрывающей боли в фасциях, и пополз к парапету на солнечной стороне улицы. Там, прилепленная к раскаленному кирпичу, висела внешняя пожарная лестница. Она полностью находилась на солнце — чистая зона. Спуск превратился в пытку, где каждое движение выдирало из него куски сознания. Пальцы, скользкие от собственного пота и чужих мозгов, едва удерживали раскаленные перила. Окровавленную кочергу он засунул за ремень, и холодный чугун больно бил по бедру. На уровне второго этажа его влажная ладонь предательски соскользнула с металла. Ноги потеряли опору. Молли рухнул вниз, с оглушительным грохотом проломив брезентовый навес какого-то закрытого кафе, и тяжело рухнул прямо на выставленные у фасада пластиковые столы, разлетаясь вместе с ними по залитому солнцем асфальту. Хэйз отшатнулась от темно-синего седана, в котором заперся парень, когда в двадцати футах от нее раздался чудовищный треск ломающегося пластика и разрываемой ткани. Ее истощенная нервная система сработала на голом адреналине. Она резко развернулась, вскидывая перед собой обмотанную изолентой рукоять шеф-ножа. Легкие снова свело болезненным спазмом, а в глазах потемнело от резкого движения. Среди обломков пластиковой мебели, в самом центре залитого солнцем тротуара, барахталось что-то огромное, полностью перемазанное в почти черной, запекшейся крови. — Только не это... блядь, только не беги сюда! — в панике закричала Хэйз, пятясь назад и выставляя дрожащее лезвие перед собой. Человек в груде обломков издал влажный, булькающий стон и медленно начал подниматься. Хэйз видела его бордовые глаза, залитые потом, широкие плечи и живот, туго перетянутый ремнем, из-под которого сочилась свежая, ярко-алая кровь. В его руке была зажата тяжелая чугунная кочерга. Молли, пошатываясь, выпрямился. Перед глазами все плыло. Он увидел перед собой размытый силуэт в черной худи, который держал в вытянутых руках длинный нож. Рефлексы выживания сработали быстрее разума. — Только дернись, сука... — прохрипел Молли срывающимся, полным отчаяния басом, двумя руками поднимая тяжелую кочергу, несмотря на то, что мышцы живота буквально кричали от боли. — Я тебе череп проломлю... пополам, нахуй, расколю! Хэйз вздрогнула, услышав человеческую речь, но нож не опустила. Ее колотило так сильно, что лезвие ходило ходуном, отражая солнечные блики. — Стой на месте! Ни шагу ко мне, ты понял?! — ее голос сорвался на истеричный визг, по щекам текли слезы пополам с потом. — Я буду резать! Клянусь богом, я вскрою тебе горло, если ты подойдешь! Они замерли друг напротив друга посреди раскаленного асфальта. Два раненых, доведенных до абсолютного животного ужаса человека, готовые убить за одно неверное движение. Молли тяжело, с присвистом дышал. Его грудная клетка судорожно вздымалась, а из-под ног падали капли крови. Он смотрел на девчонку с рыжими волосами, на ее янтарные глаза, расширенные от паники. Она не бросалась на него с рычанием. Она не пыталась сбить его плечом. И самое главное — она тяжело, надрывно дышала, глотая воздух открытым ртом. Зараженные не чувствовали усталости. Зараженные не плакали. — Ты... — Молли сглотнул вязкую, горькую слюну, чувствуя, как кочерга оттягивает руки к земле. — Ты дышишь. Хэйз судорожно всхлипнула, не опуская ножа. Она вглядывалась в его перепачканное лицо. Он потел. Он жмурился от яркого солнца, а не покрывался багровыми пузырями. Твари не могли стоять под прямым ультрафиолетом дольше нескольких секунд. — А ты стоишь на солнце, — прошептала она, и напряжение в ее руках внезапно лопнуло. Нож тяжело опустился вниз. — Ты разговариваешь... пиздец. Ты живой. Молли позволил концу кочерги со звоном опуститься на асфальт и тяжело оперся на нее, как на трость. Боль в распоротом животе накатила с новой силой, заставив его согнуться. — У тебя... — он закашлялся, выплевывая на асфальт кровь из прикушенной губы. — Вода есть? Я сейчас сдохну... Хэйз нервно оглянулась на запертый синий седан, в котором все еще сидел ошалевший от жары парень с травматом, а потом снова посмотрела на истекающего кровью гиганта перед ней. — Нет, — ее голос все еще дрожал, но истерика медленно отступала, оставляя место холодному осознанию того, что они в одинаковом дерьме. — Я сама сейчас сдохну от обезвоживания. Но если мы останемся стоять посреди улицы, нас зажарит солнце. Она указала концом ножа на стеклянные двери аптеки в конце квартала. Их козырек отбрасывал небольшую, но безопасную полутень, а стеклянные двери были разбиты. — Идти можешь? — спросила она, напряженно вглядываясь в его кровоточащий бок. Молли стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. — Если не смогу... просто не подходи ко мне с этой заточкой, ладно? — прохрипел он, делая первый, мучительный шаг. Они двинулись по раскаленному асфальту параллельными курсами, не сводя друг с друга подозрительных, настороженных взглядов. Два чужака, которых свела вместе случайность, абсолютно не доверяющие друг другу, но объединенные одной первобытной целью — пережить этот гребаный день.