Записки с Маяка и всяческих окраин

      Маяк — странное место. В нем сокрыто столько древней эльфийской магии, что иногда его охватывает липкое, пугающее чувство… будто он тонет в ней. Он барахтается, пытается выплыть на поверхность, глотнуть немного воздуха — здесь странный воздух, если это вообще он, здесь всё, всё странное, как сны во время лихорадки; проснись, проснись, ленивый мальчишка, сколько раз повторять, что ты должен с вечера чистить мои сапоги!.. — но всякая попытка… не опуститься на здешнее дно, не дать себя окутать этими вибрирующими потоками старой магии — бесплодна.       «Маяк — наше укрытие, — повторяет он раз за разом, чтобы успокоить самого себя. — Здесь не найдут. Здесь… безопасно».       Выходит не слишком убедительно… и уж точно — нисколько не жизнерадостно.       Маяк — это все, что есть у него, у Нэв, у Хардинг, у Варрика — прости меня, Варрик, я ведь говорил, что он не послушает, такие никогда не слушают; ты меня не слушаешь, я больше не хочу, не хочу, пусти, меня тошнит от твоих приказов, Каринус снится мне уже шесть лет, отец!..       Может, у него все еще кружится голова после сорванного ритуала: о камни руин в Арлатане его прикладывает крепко. До разбитого в кровь затылка, до болезненно пульсирующих тяжелых висков: как будто бы в них отдается — навсегда застывает — гул рынды с полусотни дредноутов, взявших Каринус в кольцо.       Может быть, это Солас; тихий печальный шепот на грани бодрствования и сна:       «Видишь, что ты наделал? Видишь, что происходит, когда ты действуешь сам?..»       — Ты должен делать, что тебе велят, а не… самовольничать! Меч — не думает. Он продолжение руки хозяина, он разит того, на кого укажут!       — Но я не меч!       — Да. — Отец проводит ладонью по лицу. Потом — привычным жестом взъерошивает волосы, качает головою. Челюсти — сжаты, глаза — колючи, но кроме гнева… в них плещется что-то еще, что-то болезненное, усталое и живое. Что-то… едва уловимо-теплое, из-за чего ему хочется уткнуться лбом в отцовский живот и стоять, стоять так до тех самых пор, пока суровая ладонь не ляжет на его голову, не потреплет ласково по волосам. — И это — проблема.       Маяк — не убежище. Это… темница, почти как у Соласа, только немногим красочней, и все они заперты здесь, на этом дрейфующем в Тени острове — дредноуты сейчас лягут в дрейф, северная стена, магов на северную стену, где тебя носит, ты!..       Может быть, он просто слишком далек… от всего этого.       От первородной эльфийской магии.       «Магия есть искусство. Тонкое искусство для благородных», — учит его старый маг Квинтилий в утренних и вечерних сумерках, посреди таких же, как этот ужасный Маяк, древних руин — только обыкновенных, крепко стоящих на земле, а не повисших где-то в воздухе… одним богам лишь ведомо где.       Лучше бы они так и оставались в неведении.       «К несчастью, большинство сопорати — как твой приемный отец капитан Меркар — видят в магии лишь оружие против врагов Империи… но даже оружие можно сделать изящным. Этим я и займусь, мальчик».       Первый… день? час? вечность?.. он слоняется по Маяку неприкаянным духом. Избегает заботы Хардинг, боится заходить к Нэв. Все еще чувствует вину за случившееся: Нэв получает рваную рану в половину изящного лба и ужасный синяк под глазом, отправившись с ним; это было его решение, всякий раз, когда он что-то решает сам… случается страшное.       — Вот что, — хрипло произносит Змей, и тень его отлепляется от стены за плечом Тарквина. — Ты хороший парень, Фульгур. И хорошо, что ты освободил тех рабов в Нессусе, но сейчас… излишне-пристальное внимание венатори к нашему делу — совсем ни к чему. Ты примелькался. Действуешь яростно. Приобрел… узнаваемый почерк, хотя Драконы должны нести свет, оставаясь в тени.       — Прости, — опускает он голову. — Я не хотел ставить под удар ни Драконов, ни дело…       «Своей медлительностью ты подставишь под удар целую когорту! Еще раз! Быстрее! Быстрее, бездарный мальчишка, вот скажу твоему отцу!..»       — Никто тебя ни в чем не обвиняет, Фульгур, — звучит уже мягче, — но пока тебе лучше залечь на дно. Попадется какая-нибудь работенка под твои таланты — непременно дадим тебе знать. Береги себя, парень, и постарайся лишний раз не злить венатори.       Его «работенкой» становится охота на эльфийского бога, отца обмана и покровителя лжецов, ведь «хэй, Рук, кто как не эльф лучше всего поймет эльфа, даже древнего, как сам мир?..»       Он не любит Варриково прозвище «Рук».       Ладья — лишь фигура на доске для игры в «Королевы». Она важнее, чем пешка, которой можно пожертвовать в любой миг, но все еще — фигура, а фигуры не имеют собственной судьбы. За них решают игроки. Двигают ленивыми холеными пальцами по черно-белым клеткам, заставляют сшибаться лбами, пожирать друг друга…       Ладья — это тоже оружие.       Только в другой войне.       — Рук, ты чего? — Хардинг подходит к нему бесшумно. Она хороший разведчик.       «Знаешь, как тихо разведчики бересаада могут двигаться в полной броне? Ты не услышишь их до тех пор, пока в твое горло не вонзится копье!..»       — Стоишь, как неживой. Тоже не можешь поверить, что мы в Тени? Вот так вот… взаправду?       — Тоже. — Проще согласиться. Спрятаться за словами — ты не спрячешься от меня, несносный мальчишка, я тебя научу слушаться приказов, сколько раз говорил — ни ногой за ворота!..       — Надо решать, что делать дальше, — не отстает Хардинг.       Она права: нужно решать. Брать судьбу в свои руки, ведь иначе к ней протянутся с жадностью чьи-нибудь еще.       Эльгарнана. Гиланнайн.       Они куда страшнее, чем Солас, и они выходят в мир из-за него, Фуль… Рука.       Глупое прозвище. Глупое имя; молния во все тело, прошлое, которое он волочит за собой, как давно сгнивший труп. Какой из него герой и спаситель?..       Кто он вообще такой?..        «Тебе нельзя давать волю, иначе — знаю я тебя!.. — натворишь делов. Я твой отец и твой командир. Я решаю, куда ты идешь, где спишь и что ешь, кого убиваешь, кого защищаешь. А ну, повтори, что я сказал!..»       «Поэтому я и выбрал тебя, Рук. Ты умеешь мыслить не так, как этого ждут. Быстро приспосабливаешься. Не боишься…»       «Замарать руки. Мы солдаты, Фульгур. Мы должны марать руки, чтобы Империя могла жить. Еще хоть раз услышу от тебя, что ты хочешь «повидать Минратос, а если повезет — то и весь мир» — клянусь Создателем, я лично казню тебя за дезертирство».       — Рук!..       Хардинг касается его локтя. Он неловко дергается, как от удара; попадись ты кому другому — не посмотрели бы на магию, продали венатори; будь благодарен, остроухий щенок, ты хоть ел сегодня?.. возьми на столе вон хлеба; тебя всякий раз шатает после занятий с этим старым гургутом, что он там с тобой делает?.. так надо, мальчик, так надо, у тебя кровь из носа, на вот, утрись, ты справишься…       Нужно справиться.       Нет.       Нужно исправить все.       Маяк — очень странное место; но когда его обживают, когда в потоки старой эльфийской магии вплетаются новые лица и голоса — Ассан, я знаю, что ты скучал, но не надо охотиться на мои ноги!.. — он… почти что становится домом.       Странно подумать — для всех.