Записки с Маяка и всяческих окраин

      Тревизо в вечерних сумерках полон теней.       Тени отбрасывают дома: высокие, низкие, с каменными шпилями и куполами цветного стекла; стрельчатыми окнами, чьи кованые решетки переплетаются друг с другом, будто виноградные лозы.       Тени отбрасывают мосты: изогнутые белые арки, парящие над темной водою каналов. На их горбатых спинах горят фонари, масляные пятна света скользят по черному бархату, теряясь в его глубине.       Тени отбрасывают люди: даже под пятой антаама Тревизо, истинная жемчужина в короне Антивы, живет и шумно торгует: словно отрешившись, крепко зажмурив глаза и старательно сделав вид, будто никаких страшных чужаков на улицах нет.       Тут и там он замечает Воронов. Их несложно узнать по плащам и накидкам, украшенным перьями; бархатным и стальным маскам с длинными узкими клювами; темной, облегающей все тело броне. Глаза их сверкают, щурятся, провожают; скользят с любопытством по его фигуре и фигуре Нэв, но с ними — Андаратейя Кантори, а значит, острые оценивающие взгляды так и останутся взглядами.       Не превратятся в кинжал, вонзившийся между лопаток.       Огненный шар меж ладоней Квинтилия, огромный топор, воткнувшийся ему в спину; пламя рассыпается в искры, искры скачут по мостовой. На сапогах — красное. Красное пачкает Квинтилию губы; кто же из них кричит?..       Паленая шкура кунари пахнет, как запеченное мясо с офицерской кухни. Рогатые валят вперед — серые жестокие волны; месят тяжелою поступью трупы, а у него — пальцы дрожат, и руки уже отнимаются. Посох драконьей кости, слишком тяжелый для его двенадцати лет, падает в темно-красные лужи. Губы сухие; внутри — пустота, в висках ужасно колотится кровь, а лириума больше нет; может, пара склянок еще остается у Квинтилия в сумках, но мертвых обшаривают лишь мародеры; кунари так близко, дыхание — дым гаатлока; отец, как же страшно, отец, я не хочу умирать!..       Пальцы дрожат и сейчас.       Усилием воли он заставляет себя успокоиться. Не время и не место вспоминать прошлое: если он предстанет жалким перед Первым Когтем…       Нэв говорит: им нужен лучший из всех убийц. Тот, кто справится даже с богом… и он у Воронов есть.       Нэв понижает голос, когда говорит о нем; словно этот человек может проникнуть даже сюда, на Маяк, затерянный в Тени и надежно укрытый магией Соласа:       «Демон Вирантиума».       Мыслей в голове слишком много. Они переплетаются, путаются, перескакивают одна на другую… Хмурясь, он пробует вникнуть в рассказ Андаратейи об оккупации — Создатель, пожалуйста, просто Тейя!.. — но помогает не слишком.       Где он? Кто с ним?       Тревизо — красивый город, даже полный Вороновых теней. Каринус… тоже был таковым, а теперь он именуется Вентус, и, кажется, весь Тевинтер предпочитает забыть, что случается на его улицах в сорок пятом.       Как будто целый город — всего-навсего разбитая ваза, и осколки ее… можно без труда замести под ковер.       «Отходим! Отходим, надо отходить, не то поляжем тут все! Пусть рогатые ублюдки подавятся своей победой, мы все равно выбьем их отсюда! Давай, поднимайся, живучий мальчишка, твое счастье, что мы подоспели вовремя… Падать не смей, не смей, я сказал, да отцепись же ты! Плачешь? Ну, и чего ты плачешь, остроухий дурак? Благодари Создателя — или в кого ты там веришь — за то, что все еще жив. Это война, тут умирают взаправду! Это тебе не прогулка!.. Да перестань ты рыдать, как щенок! Отцепись!..»       Нельзя думать о Каринусе.       Нельзя думать о…       Нельзя.       Он в Тревизо. Здесь Вороны, вино и каналы.       Хватит ли глубины каналов, чтоб утопить здесь весь антаам и Мясника в придачу?..       Нэв оборачивается через плечо. Смотрит пронзительно, знающе: она ведь всегда и всё знает, в этом — ее ремесло…       Нэв молчит.       Он… благодарен.       Тревизо в вечерних сумерках полон не только теней, но и запахов. Он пахнет ряскою из каналов — и старой кровью, намертво въевшейся в камни. Горячим вином — и редкими пряностями, но еще… Тревизо пахнет дубленой кожей. Маслом для рогов. Удушливой вонью из влажных лесов Сегерона.       Сперва он не видит кунари: только слышит шаги; мрачный тяжелый топот, который ни с чем не спутать. Четверо: двое спереди, двое сзади; их огромные уродливые туши идут по плохо освещенному мосту шагах в тридцати.       Патруль. Всего лишь патруль с ленивым равнодушием переходит на другую сторону канала, а ему кажется, что это — закаленный сотнями боев бересаад.       Углядев его бритыми затылками, кунари развернутся, узнают в нем убийцу товарищей и…       Он замирает на месте, в тенях, почти вжавшись в стену. Ноги отказываются идти, легкие — наполняться воздухом. Сердце колотится быстро и гулко. В два звонких — из-за протеза — шага Нэв оказывается подле, что-то взволнованно и строго ему говорит, но он не слышит. Смуглое лицо ее расплывается перед его глазами, как тающее масло.       Тревизо — каналы, Вороны и вино.       Ну почему, почему он снова видит совсем другое?!       Море под Каринусом — черное. Не из-за шторма: из-за дредноутов, встающих на якоря. Их столько, что не сосчитать, и он даже не берется этого делать, во всем полагаясь на старших: Квинтилия — и прочих армейских магов; отца — и других офицеров, которые частенько вечерами приходят к нему поболтать да пораскидывать кости. По хмурым лицам он понимает: дела у города плохи.       — Слишком далеко, — недовольно поджимает губы Квинтилий. Морщины на лбу его становятся глубже, упрямые складки у рта проступают сильнее. — Сейчас их магией со стен не достать, но, когда начнут высадку… обещаю, прием будет теплым.       На весь гарнизон наберется с две сотни боевых чародеев; в самом Каринусе магов намного больше, но вряд ли хоть кто-то из них захочет рисковать своей жизнью: для того существует имперская армия.       Городские дороги забиты паланкинами, лошадьми и рабами.       — Бегут, словно крысы, — с презреньем выплевывает отец, когда после ужина он принимается убирать со стола. Нужно отнести тарелки и чаши во двор, помыть, просушить и вытереть, потом — вернуть в шкаф…       Чья-то ладонь звонко шлепает его пониже спины. Над ухом довольно гогочут.       Он крупно вздрагивает, но вида, что страшно, не подает.       «Хороший солдат должен забыть, как бояться», — учит его отец. Квинтилий вторит этой воинской мудрости своими словами, но смысл остается прежним.       — Ты так привязан к своему эльфенышу, Меркар. Хоть бы поделился разок!       — Своих подберите — тогда и пользуйте, а этот — мой.       — Брось! Завтра к вечеру, может, никого из нас и в живых-то не останется, а в последнем желании — не отказывают!       — Пшел вон отсюда. Быстро! — шипит отец.       Он не понимает, отчего тон отцовского голоса вдруг становится злым и раздраженным, почему в комнате так сгущается-плавится воздух, но спешит поскорее уйти, чтоб еще кого-нибудь не разозлить ненароком.       Утром… уже не до странных слов, не до завтрака или чистки доспехов.       — Надевай. Быстрее! — ревет Квинтилий, вваливаясь в отцовскую комнату. Бросает в него узелком.       В нем мантия. Настоящая, взрослая: бледно-бежевая парча из Вирантиума, кожаные вставки, застежки из сильверита… и капюшон. Глубокий, острый — такой, что надежно скроет его длинные уши от чужих зорких глаз.       Добрая сотня вопросов вертится у него на языке, но вид у Квинтилия — «лучше не спрашивай».       — Поверх! Поверх своей одежонки натягивай, дурень!.. Скорее! — бранится Квинтилий. В дверях сует ему в руки посох.       — Драконья кость. Первое время будет тяжеловат, но тебя учил я. Ты обязан справиться, мальчик.       «Ради меня, ради своего отца, ради всего Каринуса. Докажи, что ты не бесполезный раттус. Докажи, что имеешь право жить свою жизнь» — вот что слышит он в этих словах… и спешит за Квинтилием прочь, на городские стены.       Мантия ему велика.       — Рук, я знаю, что ты не любишь кунари, но нам надо спешить. — Голос Нэв обретает прежнюю силу и четкость. Каринус уплывает обратно в прошлое, покрывается пылью памяти… но вряд ли надолго.       Он снова видит перед собою Тревизо: тени и Вороны, специи и вино. Шпили, купола из цветного стекла, стоячая вода в каналах, тронутая по берегам едко пахнущей темной зеленью. Мелкие цветы, ползущие по выбеленным деревянным решеткам.       Тейя хмурится. Как-то по-особенному, истинно по-антивански: все лицо ее приходит в движение:       — Да, нам стоило бы поторопиться.       Они и вправду теряют время. Из-за него.       Заплутавший на Перекрестке меж прошлым и настоящим, распятый между Каринусом и Тревизо… он просит прощение на тевене.       Понимает лишь Нэв.       Тейя ведет их дальше. Вскоре просторные улицы вдоль каналов сменяются затхлыми закоулками, что с обеих сторон стиснуты высоченными досками. На досках этих то тут, то там виднеются большие заплаты медно-ржавой островной стали. В прорехах воет-гуляет ветер: холодный, злой, пахнущий мусором и цветами.       Тейя говорит: кунари измотаны войной с упрямым Тевинтером, а потому избирают себе цель попроще. Тревизо — не Минратос. У «истинной жемчужины в короне Антивы» нет армии, нет боевых магов и, конечно, нет Дворца Архонта, парящего в небесах, — только Вороны.       Вороны с их уловками и ножами, и опытных Воронов с каждым днем — все меньше и меньше.       На улицах — дети в темной коже убийц.       — Где же ваш Демон Вирантиума? — спрашивает он, нахмурившись. Гулкие стальные пластины отражают его голос, разносят далеко вперед; и Нэв прикладывает к губам указательный палец, затянутый в тонкую кожу перчатки. Брошенный взгляд — красноречивее всяких слов.       Тейя молчит, но копна ее кудрявых волос на миг приходит в движение. Кажется, всего лишь от сквозняка; только он почти уверен: это встревоженно дергается острое ухо. У него самого — так; и отец всегда знает, когда он боится или, быть может, совсем неумело лжет; ты снова солгал мне, непокорный мальчишка, куда тебя носит каждую ночь? что я тебе говорил? сбежишь — и клянусь, я найду тебя, я найду — и убью на глазах у всех; ты не станешь моим позором!..       Хваленого «Демона» нет в Тревизо.       Вот и ответ.       Он хочет поделиться своей догадкою с Нэв, но она столько делает для того, чтобы Вороны приняли их, чтобы сам Первый Коготь выслушал…       «Пусть скажут сами. Пусть они скажут сами, что мы здесь — зря», — думает он и крепче сжимает посох. Ногти выбивают на древке короткую нервную дробь.       Учительская привычка.       — Зря? — неодобрительно щурится Квинтилий, когда он бросает посох на землю и со слезами на глазах жалуется, что тот слишком тяжел. Сейчас продержать учительское оружие в высоко поднятой руке выходит у него не дольше нескольких мгновений.       — Думаешь, вот это все — зря? У тебя должны быть сильные руки, мальчик. Ты будущий боевой маг Империи, а не изнеженный сынок магистра, которому по наследству отойдут и кресло в Магистериуме, и возделанные виноградники, и пара тысяч рабов в придачу! Старайся. Учись. Будь упрямым и живучим, как крапива вокруг этих древних развалин. Поднимайся, когда упал, когда страшно, когда думаешь, что с твоих пальцев не сорвется более ни единой искры! Вот тогда из тебя выйдет толк. Вот тогда нам с твоим отцом не будет за тебя стыдно. А теперь — будь так любезен, немедля подними мой посох. Очисти от грязи. Чтобы не пятнышка, слышишь, это драконья кость!.. Скажи, когда будешь готов продолжать — я переверну часы.       Бой часов на городской ратуше вновь возвращает его в Тревизо.       — Мы пришли, — сообщает Тейя. — Добро пожаловать в «Бриллиант» дома Кантори.       

***

      Перекошенное от гнева лицо Нэв все еще стоит перед глазами; голос ее, надломленно-яростный, — застывает в ушах:       — Драконы Тени держатся вместе, нет? Это твой город, Рук!.. Ты обязан!..       «Ты не можешь быть в тысяче мест одновременно, мальчик, и уж точно не можешь помочь всем и вся. Тебе приказывают защищать рубеж — и ты держишь его, пока не умрешь. На других рубежах умирают твои друзья, близкие, дети, но у тебя — приказ, и ты будешь исполнять его до последнего вздоха. Вот что значит быть боевым магом Империи. Простая, понятная жизнь. Простая, понятная смерть. Не так ли?.»       «Не так!» — восклицает он со всей своей детской пылкостью, и Квинтилий смеется, булькает горлом, как чайка, подавившаяся слишком большою рыбиной.       Пожалуй, сейчас… он бы многое отдал, только б вернуть ту простую, понятную жизнь.       Без оскверненных богов и их оскверненных драконов.       Без странного антаама и странных порождений тьмы.       Без Тедаса, рвущегося на части.       Без Соласа, входящего незваным гостем в его сны.       Но теперь он здесь, на этом новом рубеже, и он должен его удержать.       Так, как всю жизнь учили.       У Минратоса есть Драконы, армия, парящий в небесах Дворец Архонта… у Тревизо же нет ничего. Вороны будут заняты оскверненной тварью; антаам, воспользовавшись моментом, пойдет на штурм… и Тревизо повторит судьбу Каринуса.       Каринуса, вымаранного со всех карт, как пятно позора; Каринуса, которого больше нет: незнакомый Вентус высится на его искореженных, щедро политых кровью обломках; ты должен был справиться, слабый мальчишка, ты должен был убить всех этих рогатых тварей, почему ты не справился, почему; теперь нас ждет трибунал!..       — Мы спасем Тревизо, — обещает он Луканису; вернее — уже его спине, исчезающей в элювиане.       Тревизо — его vindicta.       Его redempzione.       «На этот раз — я достану их всех, отец. Клянусь тебе в этом».