На полной громкости

Вечерний воздух был пропитан запахом надвигающейся грозы и влажного асфальта. После разговора с Намджуном в кафе Чимин чувствовал себя так, словно из него выкачали весь кислород. Отказ от сделки, которая могла бы подарить ему спокойствие, казался одновременно самым правильным и самым безумным поступком в его жизни. Он шел к своему дому, не замечая прохожих. Слова Намджуна. Чонгук это продукт, а ты баг в программе. Крутились в голове навязчивым рефреном. Чимин задавался вопросом. Стоит ли его крошечная, человеческая правда той огромной машины разрушения, которая уже начала движение? Юнги, который превращал его жизнь в психиатрический триллер, и Намджун, готовый стереть его ластиком корпоративной этики. Они оба были правы в одном. Чимин был лишним в этой системе координат. Когда до подъезда оставалось несколько десятков метров, из глубокой тени раскидистого клена, растущего у обочины, отделилась высокая фигура. Чимин вздрогнул, на мгновение решив, что это Юнги пришел закончить начатое, и его сердце испуганно забилось о ребра. — Ты слишком глубоко в своих мыслях, Чимин-а. Так недолго и под машину попасть. Голос был низким, с характерной хрипотцой, которую невозможно было спутать ни с чем другим. Из тени вышел Ким Тэхён. На нем было длинное черное пальто, воротник которого был поднят, а на глаза нахлобучена широкая шляпа. Он выглядел как персонаж из классического нуарного фильма, за исключением того, что в его руках был стакан с кофе из круглосуточного маркета, а на губах играла та самая, нечитаемая улыбка, которую Чимин видел в павильоне. — Тэхён? — Чимин остановился, пытаясь унять дрожь в руках, — Что ты здесь делаешь? Тебя тоже прислал Намджун? Тэхён издал короткий, бархатистый смешок и сделал глоток кофе. — Джун-а слишком занят планированием твоей депортации в Осаку, чтобы посылать меня. Нет, я здесь по собственной инициативе. У меня аллергия на скучные финалы, а Намджун всегда пытается свести всё к сухому контракту. Он подошел ближе. Тэхён был выше Чимина, и его присутствие ощущалось как странная смесь опасности и защиты. Он не давил своей аурой, как Намджун, и не пугал, как Чонгук. Он просто наблюдал, словно весь мир вокруг был большой театральной сценой. — Ты отказался от его предложения, — констатировал Тэхён, — Смело. Глупо, но очень смело. Знаешь, Чонгук сегодня разбил вторую гитару за неделю. Он не говорит о тебе, но он буквально фонит твоим присутствием. Это забавно. — Забавно? — Чимин почувствовал, как в нем закипает обида, — Мою жизнь рушат на куски. Меня выставляют сумасшедшим. Мой бывший присылает мне букеты с угрозами, а ваш менеджер называет меня ошибкой. Что в этом забавного? Тэхён внезапно посерьезнел. Он сократил дистанцию, заставляя Чимина немного закинуть голову. Его глаза, темные и глубокие, внимательно изучали лицо Чимина, словно он пытался найти в нем ответ на какой-то свой внутренний вопрос. — Забавно то, — тихо произнес Тэхён, — Что ты единственный, кто заставил его чувствовать себя живым за последние три года. Всё остальное музыка, слава, толпы фанатов для него лишь белый шум. А ты стал звуком, который он не может заглушить. Даже если очень хочет. Чимин отвел взгляд. Эти слова были именно тем, во что он боялся верить. — Слушай меня внимательно, — Тэхён коснулся плеча Чимина, и это прикосновение было неожиданно поддерживающим, — Завтра вечером состоится закрытая вечеринка. Официальный повод, завершение записи альбома. На самом деле это будет ярмарка тщеславия в особняке в Чхондаме. Там будут все. Пресса, инвесторы, Намджун и, конечно, Чонгук. Чимин горько усмехнулся. — Зачем ты мне это говоришь? Меня туда не пустят и за километр. Намджун, вероятно, уже вывесил мой портрет на каждом посту охраны с пометкой стрелять на поражение. Тэхён хитро прищурился. — Намджун контролирует парадные входы. Но он не знает, что у этого особняка есть старый винный погреб, который выходит прямо к саду. И он не знает, что один из его артистов очень любит играть не по правилам. Тэхён достал из кармана пальто небольшую пластиковую карту-ключ без каких-либо опознавательных знаков и вложил её в ладонь Чимина. — Завтра в одиннадцать вечера. Я пришлю тебе точку на карте. Надень что-нибудь черное, в желтом ты слишком заметен. Я проведу тебя внутрь. Чимин посмотрел на холодный пластик в своей руке. — Почему? Зачем тебе это, Тэхён? Что ты получишь от того, что я там появлюсь? Тэхён на мгновение замолчал. Его взгляд скользнул по окнам дома Чимина, где в некоторых квартирах уже гас свет. — Я хочу посмотреть, что произойдет, когда продукт столкнется с реальностью в присутствии всех тех, кто пытается сделать его роботом. Мне надоело смотреть, как он медленно умирает внутри себя, Чимин-а. Возможно, ты это то самое лекарство, которое вызывает ужасную аллергию, но в конечном итоге спасает жизнь. Тэхён сделал шаг назад, снова сливаясь с тенями деревьев. — Подумай об этом. Намджун предложил тебе исчезнуть. Юнги хочет тебя запереть. Я же предлагаю тебе шанс один раз посмотреть ему в глаза без всяких зеркал. Решай сам. Но помни, если ты не придешь завтра, баг будет исправлен окончательно. И Чонгук больше никогда не вспомнит, как звучит твое имя. Тэхён развернулся и легкой, почти танцующей походкой направился в сторону припаркованного неподалеку автомобиля. Через мгновение красные габаритные огни скрылись за поворотом, оставив Чимина в звенящей тишине двора. Чимин сжал карту-ключ в кулаке так сильно, что её края впились в кожу. Он знал, что Тэхён ведет свою игру. Он знал, что это может быть ловушкой, еще более изощренной, чем план Намджуна. Но внутри него, под слоями страха и усталости, пульсировала одна единственная мысль. Я не позволю им стереть меня. Он поднялся в квартиру, бросил ключи на тумбочку и подошел к зеркалу в прихожей. В его отражении больше не было того растерянного парня, который неделю назад проснулся в чужой постели. Было что-то новое — решимость человека, который готов сжечь мосты, чтобы просто услышать правду. Завтрашний вечер должен был стать финальным аккордом. Либо Чонгук признает его перед всем миром, либо Чимин навсегда исчезнет в тени этой огромной, сияющей лжи. Он достал из шкафа черную рубашку. Это было его единственное оружие.