На полной громкости

Чонгук не просто затащил Чимина внутрь, он впечатал его в дверь всем своим весом, выбивая из легких остатки кислорода. Его руки, украшенные черной вязью татуировок, лихорадочно обхватили лицо Чимина, пальцы впились в волосы, оттягивая голову назад. Поцелуй был похож на столкновение двух стихий: жадный, яростный, со вкусом виски и металлической ноткой крови на искусанных губах. Чонгук буквально пожирал его, не давая ни секунды на вдох, словно пытаясь через этот контакт выжечь Чимина из своего сознания, заменить фантомную боль реальным, осязаемым безумием. — Ты, — прохрипел Чонгук, отрываясь от его губ лишь для того, чтобы впиться зубами в нежную кожу шеи, — Зачем ты пришел? Почему ты такой невыносимо настоящий? Его руки спустились ниже, остервенело разрывая черную шелковую рубашку. Пуговицы брызнули по ковру тихим дождем, а тонкая ткань соскользнула с бледных плеч Чимина. Чонгук не церемонился. Его ладони, горячие и влажные, грубо сминали кожу Чимина, оставляя багровые отметины на ключицах и ребрах. Он жадно припал к его груди, оставляя на ней влажные дорожки поцелуев и резкие, жадные укусы, заставляя Чимина выгибаться и хрипло стонать, впиваясь ногтями в широкие плечи айдола. Чонгук рывком развернул Чимина, прижимая его лицом к двери. Одной рукой он намотал его светлые волосы на кулак, заставляя Чимина задыхаться, а другой лихорадочно расправился с оставшейся одеждой. Когда его ладонь грубо легла между бедер Чимина, тот вскрикнул, но этот звук тут же утонул в новом рывке. Чонгук не просто раздевал его, он разоружал его, лишая последней защиты. Он развернул Чимина обратно, подхватил его под бедра и одним резким движением усадил на массивный письменный стол. С полированной поверхности полетели папки, хрустальная пепельница вдребезги разбилась о пол, но этот звук лишь подстегнул их одержимость. Чонгук встал между его разведенных ног, и его взгляд — темный, животный, лишенный всякого разума, прошелся по телу Чимина. — Смотри на меня, — прорычал он, и его голос вибрировал от сдерживаемой агрессии, — Ты хотел правды? Вот она. Здесь нет масок, Чимин. Только эта грязь. Он опустился ниже, и его язык, горячий и умелый, начал исследовать тело Чимина с пугающей тщательностью. Это не было лаской это было присвоением. Он целовал его бедра, внутреннюю сторону колен, доводя Чимина до исступления, заставляя его тело мелко дрожать от невыносимого напряжения. Когда Чонгук наконец поднялся, он не стал ждать. Его вход был резким, глубоким и беспощадным, вырывающим из горла Чимина гортанный, надрывный крик. Чонгук двигался рвано, жестко, вбивая себя в Чимина так, словно хотел пробить его насквозь, разрушить эту хрупкую оболочку, которая посмела взломать его идеальный мир. С каждым толчком стол жалобно скрипел, а руки Чонгука сжимали талию Чимина так сильно, что на ней наверняка останутся черные гематомы. Это не была близость двоих влюбленных, это была битва, в которой оба проигрывали. В самый пик этого отчаянного, лихорадочного акта, когда сознание Чимина начало рассыпаться на искры, Чонгук прижал его к себе, вжимаясь лицом в его плечо. Его дыхание обжигало кожу, а шепот, похожий на предсмертный хрип, вонзился в самое сердце Чимина. — Уходи сейчас, — прохрипел он, и его голос сорвался, — Скройся. Уезжай завтра из города. Потому что если ты останешься, если я позволю себе привыкнуть к тебе, я тебя уничтожу. Я выпью тебя до дна, Чимин. Я сломаю твою жизнь, потому что моя уже превратилась в пепел. Убирайся, пока я еще могу разжать руки. Чимин замер, ловя ртом воздух. Он смотрел в затылок Чонгука и вдруг всё понял. Эта ярость, эта грязь, эта попытка унизить близость, всё это было лишь броней. Чонгук боялся не Намджуна. Он до смерти, до дрожи в коленях боялся того, что начинает зависеть от Чимина. Он боялся, что этот бледный парень станет единственным, ради чего он захочет дышать. Именно в этот момент, когда мир для них сузился до размеров этого стола, раздался резкий, властный стук в дверь. — Чонгук. Я знаю, что ты там. Открывай немедленно. Хватит этого цирка. Голос Намджуна прозвучал как выстрел в тишине. Чонгук отпрянул от Чимина так резко, словно тот превратился в раскаленный металл. Лихорадочный блеск в его глазах мгновенно погас, сменившись ледяной, парализующей пустотой. Он судорожно начал натягивать одежду, застегивая пиджак дрожащими пальцами, и его лицо на глазах превращалось в маску. — За портьеру. Живо, — скомандовал он Чимину коротким, ледяным шепотом. Чимин, дрожащий, со спутанными волосами и пылающей кожей, едва успел подхватить остатки рубашки и скрыться за тяжелыми бархатными шторами, когда замок щелкнул. Дверь распахнулась. В кабинет вошел Намджун — безупречный, холодный, воплощение порядка. Он медленно обвел комнату взглядом. От перевернутых папок на столе до осколков хрусталя на полу. Его ноздри едва заметно дрогнули, запах секса и алкоголя в комнате был слишком явным, слишком вызывающим. Чимин наблюдал через узкую щель, почти не дыша. И то, что он увидел, ужаснуло его сильнее, чем любая грубость Чонгука. Айдол стоял у окна, лениво поправляя воротник. На его лице не осталось ни следа недавней агонии. Он выпрямился, и на него мгновенно легла маска золотого мальчика. Безразличие, легкая надменность и идеальная покорность. — Ты совсем потерял голову? — Намджун подошел к нему вплотную, — Ты волок этого парня через весь зал на глазах у инвесторов. Ты хоть понимаешь, сколько мне будет стоить замять этот скандал? — Расслабься, хён, — голос Чонгука был абсолютно ровным, лишенным всяких эмоций, — Это был просто танец. И этот парень. Ну, он просто удачно подвернулся под руку. Развлечение на одну ночь, ничего серьезного. Я уже забыл, как его зовут. Пойдем, гости заждались свою звезду. Слова Чонгука вонзились в Чимина глубже, чем любая физическая боль. Удачное развлечение. Забыл имя. — Поправь воротник, — холодно бросил Намджун, — У тебя след на шее. Выглядишь как дешевая подделка, а не как мой лучший проект. Если я еще раз увижу этот мусор рядом с тобой, я вымету его из твоей жизни окончательно. Идем. Дверь закрылась. Чонгук вышел вслед за менеджером, даже не оглянувшись на шторы. Чимин медленно сполз на пол в тени бархата. Он всё еще чувствовал на своих губах вкус Чонгука, а внизу живота тянущую тяжесть после него. Но теперь этот вкус отдавал горечью пепла. Он понял, самая страшная маска Чонгука — та, которую он надевает, чтобы убить в себе человека. И этой ночью он сделал это виртуозно, оставив Чимина одного среди осколков хрусталя и книжной пыли.