SAW the LIGHTS

Следующие несколько дней пролетели для Лёхи как один долгий, суетливый мираж. Он просыпался без будильника, долго валялся на скрипучей общажной кровати, пялился в потолок и привыкал к мысли, что теперь это его новый дом. Никто не стучался к нему в семь утра с требованием позавтракать, никто не пилил за разбросанные носки. Тишина стояла такая, что уши закладывало, и это было одновременно жутковато и сладко. Первым делом Лёха навёл в комнате уют по своему вкусу. На стене над кроватью появился постер с Джесси Пинкманом, на письменном столе пристроилась кружка с динозавриком, подаренная когда-то младшей сестрой, а на подоконнике гордо восседала банка с засохшими кактусами — единственное растение, которое Лёха был способен не убить. Теперь здесь живёт человек, — довольно хмыкнул он, окидывая взглядом результаты своего труда. Каждый день он ходил в университетский корпус оформлять документы, знакомиться с деканатом и получать студенческий. В коридорах мелькали такие же растерянные первокурсники с папками и огромными глазами. В один из дней его даже добавили в чат его учебной группы с деканом и заведующей кафедры, но Лёха пока что не решался туда написать. Вечерами он зависал в наушниках, монтировал заказы на ноутбуке и периодически выходил покурить за территорию общежития. Тамара Васильевна уже не косилась на него волком — шоколадка сделала своё дело, и теперь они даже обменивались короткими, почти тёплыми фразами: — Здравствуй, Леш, — Здравствуйте, Тамара Васильевна, погодка конечно сегодня. — Мир медленно, но верно налаживался. На шестой день его уединённой жизни случилось то, чего он ждал с лёгкой тревогой. Вернувшись из магазина с очередной партией пельменей, Лёха услышал из своей комнаты подозрительные звуки: глухие удары, скрип и чей-то сосредоточенный мат за дверью. Приехал, — выдохнул Лёха, поправляя лямку пакета в руке. — Ну, будь что будет. Он повернул ключ и толкнул дверь. Посреди комнаты, скрестив ноги, сидел кудрявый блондин в серых спортивных штанах и растянутой футболке. Вокруг него громоздились две гигантские сумки и рюкзак. Парень был явно выше и спортивней Лёхи раза в два, с осветлёнными кудрями и припухшими после дороги глазами. Он старательно, но безуспешно пытался починить чемодан, который рассыпался прямо в дверях. Лёха замер на пороге. — Ну здарова, сосед, — сказал он как можно дружелюбнее, заходя в комнату. — Я Деревяшкин Лёша. Похоже, нам с тобой теперь жить. Саша поднял голову. Лицо квадратное, с явными скулами и широким лбом. Глаза светлые, серо-зеленые, взгляд прямой, внимательный. Он кивнул один раз, коротко. — Саша, — пробормотал он и протянул руку— Парадеев. Из Челябинска. Лёха моргнул, постоял и пожал руку. Саша картавил, но у него был очень приятный голос. Лёше почему-то сразу захотелось услышать это снова. Но он быстро одёрнул себя. — Слушай, помочь тебе? — предложил он, подходя ближе. — У меня самого, когда я приехал, чемодан развалился. Колёсико отлетело к чертям. Я его полдороги на руках тащил, представляешь? Саша посмотрел на него внимательно. Потом снова промычал: — Спасибо. Я сам. И всё. Ни улыбки, ни желания продолжать разговор. Лёха постоял секунду, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Уверен? — переспросил он. — Уверен, — промурлыкал Саша уже мягче и снова уткнулся в чемодан. Лёха молча развернулся, натянул кроссовки и вышел в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. На улице он закурил и принялся ходить взад-вперёд у скамейки. Злость нарастала с каждым шагом. — Гандон, — прошипел он себе под нос, выпуская дым. — Просто гандон. Не смог даже нормально познакомиться. Я ему — помощь, историю про чемодан, а он — «я сам». Сам, блять. Он вспомнил квадратное лицо Саши, его прямой холодный взгляд. И причёску эту — кудри дурацкие, осветлённые в пепельный блонд. — Причёска пидорская, — добавил Лёха зло. — Как у девки какой-то. Он прошёл ещё один круг, потом второй. Злился. Но где-то глубоко, на самом дне этого раздражения, против воли всплывало другое — голос Саши. Эта картавость, как мягкое мурлыканье. И от этого становилось ещё хуже. — И картавит ещё, — пробормотал Лёха, затягиваясь. — Картавит, блин… Он не договорил. Потому что понял: ему это нравится. Этот голос, этот рык, эта дурацкая мягкая раскатистость — ему это чертовски нравилось. И он злился на Сашу, злился на себя за то, что не может просто взять и выкинуть это из головы. — Гандон, — повторил он, потушив окурок. — Красивый, но гандон. И голос у него… тьфу. Он поднялся в комнату. Саша сидел на своей кровати, его вещи были уже более-менее разобраны. На Лёхином столе стояла кружка с чаем — пар ещё шёл. Рядом — пачка ирисок, тех самых, которые Лёша купил пару дней назад. Саша поднял на него свои светлые глаза и проговорил с лёгким мурлыканьем: — Я себе чай заваривал, ну и тебе налил. Мы же соседи. И отвернулся к окну. Лёха смотрел на дымящуюся кружку. На широкие плечи Саши. На его прямую спину. Злость ещё не ушла, но где-то рядом с ней, совсем близко, пульсировало что-то тёплое и неожиданное. — Ну, чай так чай, — буркнул он, снимая кроссовки. — Спасибо. Саша не обернулся. Лёха сел на кровать, взял кружку и сделал глоток. Чай был сладкий — именно такой, как он любил. Гандон, — подумал он, пряча улыбку. — Но чай хороший заварил. Он отставил кружку и улёгся на подушку, уставившись в потолок. В голове шумело. Рядом тихо дышал Саша. Дам ему шанс, — решил Лёха. — Но если он будет также меня игнорировать — я его убью. Но патлы эту сначала отрежу. И почему-то от этой мысли стало тепло и спокойно.

·:*¨༺ ♱✮♱ ༻¨*:·

Лёха полежал ещё пару минут, уставившись в потолок. Где-то за стеной глухо гудела музыка, этажом выше кто-то передвигал мебель, а в коридоре разговаривали девчонки — звонко, перемежая слова смехом. Жизнь в общаге потихоньку просыпалась, и это создавало странное ощущение, будто он оказался внутри муравейника. Шумного, грязноватого, но живого. Он повернул голову в сторону Сашиной кровати. Тот сидел, поджав ноги, и что-то сосредоточенно разбирал в одной из своих гигантских сумок — какие-то папки, провода, книжки. Двигался он размеренно, без лишней суеты, и это почему-то снова начало бесить Лёху. Слишком спокойный. Слишком собранный. Как будто он здесь сто лет живёт, а не только что приехал. Хотя да, он же уже жил тут, а Лёха нарушил всю гармонию видимо. Ладно, — Лёха скинул ноги с кровати и потянулся, хрустнув позвоночником. — Работать надо, а не в потолок пялиться. Он взглянул в телефон. Девять вечера. Время ещё детское, можно успеть закрыть один из проектов, который висел на фоне уже дня три. Заказчик, конечно, уже извёлся весь — прислал пять сообщений с вопросами «когда готово?», но Лёха умело делал вид, что просто не видел уведомления. Он открыл ноутбук, дождался, пока экран оживёт, и запустил проект. Таймлайн, нарезанный кое-как, ждал своего часа. Лёха воткнул наушники, включил привычный плейлист без слов, чтобы не отвлекаться, и начал колдовать. Саша тем временем бесшумно собрал полотенце, какую-то футболку и зашел в ванную. Дверь закрылась за ним мягко — даже не щёлкнула. Лёха выдохнул. Без соседа в комнате стало сразу как-то просторнее, что ли. Он снова уставился в экран, поправил пару склеек, подогнал тайминг, добавил эффектов. Работа пошла. Пальцы сами бегали по клавиатуре, мышка прыгала по таймлайну, и где-то через полчаса Лёха поймал себя на мысли, что не думает ни о чем. Вообще. Работа затягивала его целиком, без остатка, выключая лишние мысли где-то на подступах к сознанию. Таймлайн, склейки, переходы — это был понятный, управляемый мир, где Лёха чувствовал себя хозяином, и ему безумно нравилось это забытьё. Он закрыл последний слайд, пересмотрел результат пару раз на всякий случай, нашёл одну мелкую косячную склейку, поправил её, потом ещё раз пересмотрел — и довольно хмыкнул. Готово. Лёха скинул файл в облако, накидал заказчику ссылку и короткое

koreshzy

готово, принимай работу

Через три минуты пришло уведомление о переводе на карту. Сумма была не космическая, но приятная — хватит на пару недель нормальной еды, а не только пельменей. — Есть, — прошептал Лёха довольно, откидываясь на спинку стула. В груди разлилось тёплое, знакомое чувство удовлетворения от того, что он всё-таки что-то умеет и может заработать своими руками. Или головой. Или и тем, и другим. В этот момент дверь из ванной открылась. Лёха поднял глаза и замер. Саша стоял на пороге в белой футболке и серых штанах, с полотенцем на плече. Но самое смешное было у него на голове. Волосы, обычно пышные и кудрявые, он собрал в какой-то нелепый пучок на макушке — видимо, чтобы не намочить их в душе. От этого его квадратное, красивое лицо стало ещё более открытым, а наверху торчал этот смешной хвостик, похожий на маленький фонтанчик. Лёха смотрел на эту картину секунду. Потом ещё одну. А потом его взгляд упал ниже, и он замер окончательно. В ушах у Саши поблёскивали маленькие светлые серьги-гвоздики — аккуратные, почти незаметные, но в тусклом свете комнаты они давали короткие блики. Лёха почему-то сразу представил, как Саша их вставлял в проколы. Серьёзно, сосредоточенно, перед маленьким зеркальцем. И от этой картинки внутри что-то странно ёкнуло. Но ёкнуло — и сразу утонуло в волне хохота. — Ты… ты бы себя видел! — выдавил Лёха сквозь смех, хватаясь за стол. — У тебя на башке фонтан настоящий! Ты че, девчонка? Хвостик завязал, серьги нацепил — может, тебе ещё платье одолжить? — содрогался в смехе Деревяшкин. Саша замер, глядя на него без всякого выражения. Потом медленно поднял руку и потрогал свой пучок, будто забыл, что он там. — А что у тебя есть платье? — пробормотал Сашка, проходя вглубь комнаты, а потом продолжил.— Вообще это практично, — промурлыкал он ровно, не меняя интонации. — Волосы так не намочить. Не твоё дело. Но Лёха уже не мог остановиться. Он согнулся пополам, вытирая выступившие слёзы. Всё напряжение последних дней — встреча с комендантшей, сломанный чемодан, Сашина холодность, этот дурацкий чай и ириски, — всё выплеснулось в этом диком, почти истеричном хохоте. А серьги снова блеснули, когда Саша повернул голову. С камушками, — почему-то запомнил Лёха. — Маленькие такие. Идут ему, гандону. Саша молча прошёл к своей кровати, сел и начал разбирать свой дурацкий пучок. Волосы прядями упали на плечи, и Лёха краем глаза заметил, что уголок губ соседа чуть приподнялся. Или ему показалось. — Чего ржёшь? — спросил Саша без злости, скорее с любопытством. — А ты смешной, — выдохнул Лёха, наконец успокаиваясь. — Весь такой серьёзный, с хвостиком и серёжками. Как ты вообще тхэквондо занимаешься. Саша ничего не ответил, но Лёха готов был поклясться, что тот улыбнулся. Совсем чуть-чуть, одними глазами. И от этого почему-то стало тепло даже сквозь остатки смеха. — Ладно, — Лёха потянулся за полотенцем. — Я в душ. А ты тут без меня не смей причёску менять, я ещё похихикать хочу. — Иди уже, — буркнул Саша, но как-то слишком мягко для своего обычного холодного тона. Лёха ушел в ванную, всё ещё улыбаясь своим мыслям. Серьги, — подумал он. — У него серьги. И голос картавый. И кудри. Господи, какой же он… Он не договорил. Потому что не знал, какое слово подобрать. Лёха встал под горячую воду и позволил себе наконец расслабиться. Пар валил столбом, вода приятно шипела в ушах, смывая усталость этого долгого дня. Он стоял и думал о том, что, может быть, не всё так плохо. Саша, конечно, тот ещё тип. Холодный, замкнутый, слова лишнего не скажет. Но все же кажется, что он хороший человек. Лёша чувствовал это на подсознательном уровне. Да и когда Лёха ржал над его у прической — не послал, не огрызнулся, даже почти улыбнулся. Или показалось, — поправил себя Лёха, намыливая голову. — Он ведь может просто молча стерпеть, а потом во сне задушить. Он усмехнулся своим же мыслям и смыл пену. Вернулся в комнату минут через пятнадцать. Открыл дверь тихо, чтобы не шуметь, — и замер. Саша уже лежал на кровати. На боку, лицом к стене. Одеяло было натянуто до плеч, светлые волосы разметались по подушке. Дышал Саша ровно и глубоко, почти беззвучно. Явно спал. Лёха постоял секунду, вглядываясь в его широкие плечи, в эту спокойную, безмятежную спину. Комнату освещал только тусклый свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь тонкую штору. Даже спит красиво, — неожиданно подумал Лёха. — Гандон. Он тихо прошлёпал босыми ногами к своей кровати, сел, скинул полотенце на спинку стула. В комнате было тепло, почти душно, но Лёху вдруг пробрал лёгкий холод. Не от погоды — от чего-то другого. От этого непривычного одиночества рядом с другим человеком. От того, что он здесь чужой. Что нет мамы, которая пожелает спокойной ночи, нет брата и сестёр, с которыми можно перекинуться парой слов перед сном. Только тишина. И спящий сосед, который даже не знает, что Лёха вернулся. Он лёг на спину, уставился в потолок. Полежал так минуту. Потом повернул голову в сторону Сашиной кровати и еле слышно, почти одними губами, прошептал в пустоту: — Спокойной ночи. Никто не ответил.

·:*¨༺ ♱✮♱ ༻¨*:·

Лёха не знал, что Саша не спал. Он лежал на боку, лицом к стене, и слышал каждое слово. Даже это — шёпотом, почти без звука: «Спокойной ночи». Саша замер. В комнате было темно, только уличный фонарь пробивался сквозь штору. Лёха на той стороне уже ровно дышал — отключился. Быстро. Как ребёнок. Парадеев пролежал так еще минут 20, а после медленно, бесшумно перевернулся на спину. Посмотрел в потолок. Потом скосил глаза на соседскую кровать. Лёха спал, раскинувшись звёздочкой, одеяло сползло на пол, одна рука свисала с кровати. Во сне он выглядел совсем беззащитным — не таким, как днём. Без этой вечной полуулыбки, без попыток казаться уверенным. — Дурак, — прошептал Саша одними губами. Он тихо встал, поднял одеяло, накрыл Лёху. Поправил край, чтобы не свалилось снова. Замер на секунду, глядя на его лицо — расслабленное, безмятежное. В свете фонаря русые волосы отливали тёплым золотом. Потом вернулся к себе, лёг и закрыл глаза. Спокойной ночи, Лёша, — подумал он. Но вслух не сказал. И долго ещё лежал, прислушиваясь к чужому дыханию. Ровному, глубокому, успокаивающему.