THE AMAZING PSYCHIATRIC WARD

Первым, что пришло в голову при пробуждении, была отчаянная надежда. Надежда, что все, что произошло вчера, окажется дурным сном, типа тех, которые обычно снятся при высокой температуре, когда тело горит, а мозг бредит. Не оказалось. Помни с трудом разлепила глаза. Спалось просто отвратительно — матрас жёсткий, подушка просто никакая, а стены вообще картонные. Половину ночи она смотрела в стену. Оставшуюся половину попытки закрыть глаза более чем на десять минут постоянно прерывались звуками из палат соседей. То мешал лающий смех, который обрывался так же внезапно, как и возникал. То скрежет ногтей по полу. То чьи-то разговоры во сне. Иногда раздавалось пение: женский тонкий голос. Но хуже всего был стук: размеренное, ритмичное “тук-тук-тук” по стенам. Надзиратель этих коридоров бдил даже в ночи. Сердце норовило выскочить из груди и пульсировало в такт этим стукам. Закрыть голову подушкой не помогало. Звуки просачивались сквозь набивку, непрошенные и беспардонные. Пружины протяжно завыли, когда девушка села и коснулась босыми ногами холодного пола. Ее сонный взгляд бегло скользнул по окружению. Интересная, однако, комнатка. Пахло чем-то сладковатым — как будто печеньем, и химией — либо таблетки, либо просачивалась хлорка из коридора. Окно зашторено полупрозрачной жёлтой занавеской с ромашками. Стены тоже жёлтые, но блеклые и обшарпанные, цвета чистейшей, дистиллированной тревоги. На потолке, близ лампы, сияла ослепительно радостная рожица с красным носом. Смайлик, нарисованный скорее всего баллончиками граффити. На двери висела маленькая картинка в рамке с изображением нелепого клоуна. Помни казалось, что она уже видела его ранее, когда проходила по коридору в том месте, где на стенах не было свободного от рисунков места. Местечко, очевидно, раньше содержало кого-то другого, и даже пока ещё не успело запылиться со времён ухода предыдущего пациента. Очень хотелось верить, что бедолага дожил до выписки. Эта вера значила бы, что у нее тоже есть надежда. Из под кровати скромно выглядывала пара обычных домашних тапочек. Темные, коричневого цвета, на размер больше, чем её. На каждом — по пушистому жёлтому помпону. Смотрелось по дурацки, но, за неимением лучшего, пришлось неохотно просунуть ноги в них. Помни чувствовала себя не лучше, но уже определенно чуть более реально, хотя хотелось бы, конечно, не чувствовать вовсе. Хотелось либо продолжить ночные рыдания, либо расчесать на себе кожу до крови, либо умереть. А лучше — все и сразу. О, на тумбе лежало что-то. Вещи? Она подошла и коснулась стопки. Действительно, принесли новую одежду. Помни прошлась по ткани пальцами. На ощупь мягкая, даже приятная. Разложила на подушке. Комплект включал в себя тёмно-серые клетчатые штаны и рубашку с мягким закругленным воротничком. Рукава рубашки короткие и различались по цветам: один — красный с редкой горошинкой, другой — синий с нелепыми полосками. От шеи до груди — опять эти идиотские жёлтые помпоны в количестве двух штучек. И ниже — два разноцветных кармана. Если — когда — она вернётся, отрежет злосчастные шарики со шнурков худи к черту. Давно пора было. Теперь ещё и повод нашелся. Штаны, оказавшиеся изнутри колючими, подошли почти идеально, если не считать некоторую лишнюю ширину в талии. Застиранная кофточка же была великовата и висела на тонких плечах мешком. Она пахла стиральным порошком. Помни не могла посмотреть на себя в зеркало, но это было и не нужно — очевидно, вид не обрадовал бы ни на йоту. Маэстро, или кто бы ни подсунул ей этот дурацкий наряд, явно добился своего. Девушка почувствовала, как из нее настойчиво пытаются извлечь остатки личности и ввести в этот безумный круговорот — чистой, новой и обработанной. Даже имя отобрали и выдали вместо него какую-то насмешку. А дальше что? Помпон на груди качнулся, когда Помни вздохнула. Он был такой жёлтый и весёлый. Будто издевался. Она не могла посмотреть на себя в зеркало, но была уверена, что оттуда на нее будет смотреть уже не Элизабет. Горестные мысли прервало значительное наблюдение — на тумбе стояло что-то ещё. Пластиковый стаканчик с заботливо прикрепленной к нему запиской. На дне три таблетки. Две круглых белых и одна розовая. И записка: “Выпей во время завтрака, милая. Две для спокойствия, одну для настроения. Чтобы мир стал ярче. Рагата.” Мир и так был слишком ярок. До тошноты. Поразмыслив, она закинула в карман всю горсть. Разберётся позднее. И скрипнула дверью — вышла. Коридор жил. Где-то вдалеке играло радио. Разносился запах дешёвых сигарет. В комнатах шуршали и переговаривались пациенты. Такие же бедолаги, как и она. Мимо прошла, погруженная в свои мысли, невысокая девушка довольно неформальной внешности. Пучок розовых волос, потемневших у корней, сбитый набок; выбритые виски. Выражение лица — равнодушно скучающее, но не агрессивное. Глаза на удивление выразительные и… нормальные для этого места. Лейкопластырь на переносице. Дама носила рыжую майку, такие же клетчатые штаны как и Помни и разного цвета полосатые митенки. Плечи незнакомки украшало несколько замысловатых абстрактных татуировок, которые очень ей шли. Образу отчаянно не хватало пирсы и нескольких пар серёжек. Хотя судя по шрамам на лице, до попадания сюда пирсинг присутствовал. И кроксы! У нее были очаровательные зелёные кроксы, что вызывало даже некую зависть — на собственные тапки без смеха было не взглянуть. — Эй, постой! — Помни позвала, сокращая дистанцию. Голос звучал громче чем она ожидала, отраженный эхом. Дама вздрогнула и обернулась. — Ебать. Ты кто? — А… мм… я тут новенькая. Со вчера. — И как же тебя так угораздило, а, новенькая? Помни не ожидала такого вопроса. Несмотря на мат, её неожиданная собеседница не звучала злобно, но… ответить на это ей она пока не была готова. Она бы даже себе на это не хотела отвечать, если уж совсем честно. — Потом объяснишь. Жрать пошли. И они пошли. Не сказать что прямо вместе, но, как минимум, параллельно. Столовая встретила гостеприимно — запахом сладкого чая и молочной каши, звяканьем ложек по тарелкам и десятком чужих приглушенных голосов. Внутри уже вовсю кипела жизнь: взгляд цеплялся за новые лица, с которыми предстояло познакомиться. Множество лиц. В животе предательски закрутило: это волнение ворочалось на самом дне, готовясь проснуться. Если оно успеет сделать это достаточно быстро, кое-кто сегодня останется без еды. Она прижала руку к животу в попытке унять спазм. Рубашка под пальцами была тонкой. Неприятное чувство… незащищённности. Между рядов столов прохаживалась Рагата с подносами. Она была улыбчива и легка сегодня, хотя улыбка ее была, скорее всего, также нарисована поверх лица, как и тот смайлик на потолке. Медсестра раздавала еду — одинаковые порции почти для всех, за небольшим исключением: кто-то получал дополнительные куски хлеба. В числе этих счастливчиков был и Джакс. Он сидел, деловито закинув ноги на соседний стул, и его зайцы-тапки оглядывали столовую со злым прищуром. Парень вертел в руках зажигалку. На лице его застыло выражение смертельной скуки. Получив свою порцию, он демонстративно закатил глаза и отодвинул тарелку в сторону, принявшись неохотно грызть хлеб. Не торопясь. Куда было торопиться? Помпом присела на стул. За столиком ждала девушка из коридора и напротив сидела ещё одна милая девочка, все внимание которой было сосредоточено на блокнотике, в котором она усердно что-то рисовала затупившимся простым карандашом. — Я Зубл. — первая из них представилась, — А это, — она кивнула на девочку с блокнотом, — Гэнгл. — Привет! У тебя очень милая пижама! Хочешь, я тебя нарисую? — Гэнгл оживилась. Милая. Слово кольнуло. Помни совсем не чувствовала себя милой. Она была скорее ряженной куклой, в чужой одежде, с чужим именем. Ничего милого в этом не было. Разве что смешное. Это ведь абсурд. — А..? Да, если хочешь… меня, кстати, зовут Помни. Гэнгл хихикнула, поерзала на стуле и принялась за работу. Руки девушки выглядели аккуратными, но ногти были обкусаны. Почти до мяса. Она была красива. Черные как ночь волосы девушки были заплетены в длинную внушительного размера косу, падающую ей на грудь. В косу была вплетена сияющая красная атласная лента, явно акцентирующая на себе внимание. На белой кофточке девушки присутствовали закругленные оборки и два маленьких алых бантика. Штаны у нее отличались — розовые, пушистые, с белыми мордочками котиков. Ниже Помни не смотрела. Пялиться было неприлично. Краем глаза увидела движение. Рука Зубл в полосатой митенке двинулась к карману штанов, выудила оттуда что-то и продвинула по столу к рисующей. Это был маленький шоколадный батончик. Сникерс или что-то подобное. Помятая обертка и черная, замазанная маркером линия на том месте, где обычно пишутся обозначения калорий. Гэнгл не оторвала взгляд от блокнота, но ее и без того лучезарная улыбка стала шире. Она заметила. — Зубл, ты просто солнышко. Оставь себе. Не хочу сейчас. — Ты и потом не захочешь, глупая. Ешь. При мне. Знаешь же, не отстану. Девчонка коротко вздохнула, ловким движением развернула шоколадку и отправила в рот полностью. Потом снова схватилась за карандаш, уйдя в себя. — Ты тоже ешь, помпон. Еда и без того говно. Остывшая будет хуже. Помни мотнула головой, отгоняя мысли. Осмотрела содержимое своей тарелки. Аппетита не было совсем, но видя это парадоксально милое и в то же время грубоватое беспокойство, поняла, что нужно съесть хотя бы половину. Она решительно воткнула ложку в вязкую массу. На вкус оказалось также как и на вид — пресно и не очень приятно, но терпимо. Она глотала почти не жуя. Когда остался только чай, цвета застарелой ржавчины, Помни вспомнила о таблетках. Вытряхнула из кармана на ладонь и подумала, что хуже не станет. Все три — залпом — внутрь. Запила. Чай оказался едва теплым, с металлическими привкусом горькой заварки. Таблетки прошли комом, оставив на языке меловую горечь. Посмотрим, насколько это поможет угомонить беспокойство. И… насколько ярче может стать мир. — Зубл. Откуда у тебя батончик? — Помни решила попытаться наладить двусторонний контакт. — Кейн иногда выдает. Если заслужить, конечно. Я в его концертах не участвую, так что мне обычно не перепадает. А вот некоторым… — Зубл косо поглядела в сторону Джакса и указала на него пальцем — перепадает дохуя и больше. Джакс заметил этот маленький жест. Он чмокнул ладонь и послал Зубл воздушный поцелуй, после чего указательный палец на ее руке сменился на средний, заставив парня улыбнуться ещё шире и ещё ехиднее. — И.. почему ты его отдала? — Гэнгл забывает поесть. Особенно в эту фазу. Кашу не хочет, а так… хоть что-то. Если ещё и от ужина откажется, клянусь, я ей этот суп сама залью. Ну и… сладкое я не очень люблю. Последняя фраза звучала скорее как наскоро придуманное оправдание, чтобы скрыть свою странную щедрость. Помни это показалось очень милым. Если даже в таком отвратительном месте существует доброта, значит, не все потеряно. Внезапно шум, лязганье ложек и переговоры стихли. Раздался знакомый “тук-тук-тук”. Так стучит слишком прочный градусник. По стенам. Пациенты ждали по разному: кто-то продолжал беспечно мотать ногами, сидя на слишком высоком стуле, кто-то настороженно навострил уши, кто-то спрятал голову в плечи. Маэстро, сияя, объявился в проходе, распахнув обе двери. Сегодня его шею опоясывал уже другой платок — рубиновый с фиолетовыми звёздочками. В одной руке — неизменный дирижерский атрибут. В другой — длинные листы ватманов, свёрнутые в объёмную трубу, на которых громоздились коробки полные цветных карандашей, мелков масляной пастели, акварельных красок и всякого художественного добра. Из одного кармана его халата торчали кисти разных цветов и толщины и маленькие ножницы для бумаги. Из другого — небольшая прямоугольная палитра со въевшимися в пластик пигментами. — Доброе утро, мои любимые прянички! — воскликнул он в толпу, ликующе и звонко, — и особенно доброе утро моей дорогой труппе! Он пробежался взглядом по столикам, за которым сидели Джекс, Зубл с Гэнгл и Помни. И подмигнул Рагате. — Как я вижу, у вас в всех сегодня отменный аппетит! Похвально. Пища для тела — это хорошо, но что насчёт пищи для ума? — О, только не это… — вздохнула Зубл. — Очередное приключение? — Ты как всегда права, моя скучающая колючка! Но ошибаешься насчёт скуки. Никакой скуки сегодня! Только азарт, полет фантазии и ваши чистые души, пролитые на холст! Я хочу их видеть. Гэнгл пискнула и захлопала в ладоши. Улыбка на ее лице приобрела почти фанатичный, благодарный оттенок. Это не ускользнуло от взгляда подруги, заставив ее задумчиво увести взгляд. Помни чувствовала на себе взгляд. Его. Даже когда он не смотрел. Так или иначе, ни она, ни ее вчерашние слова не остались незамеченными. — …Но не здесь! Я буду ждать вас в комнате отдыха, через десять минут. Собирайтесь, и не забудьте взять с собой свои… таланты! Маэстро развернулся и исчез, также резко и стремительно, как и появился, оставив в памяти только яркий след своего платка. Воистину, ходячая катастрофа. Взрыв, который не оставляет выбора — ты просто попадаешь в радиус его действия. И приходится гореть. — Всегда он так? — спросила Помни, на ватных ногах бредя за всеми остальными “членами труппы”. Ее отчего-то начало вести в стороны. Пальцы девушки скользили по резным деревянным периллам лестницы. Тоже, должно быть, старым, как и та лепнина. — Всегда. Привыкай, помпон с ушами. — Джакс, идущий впереди, пожал плечами, — Он у нас тоже… “того” — Чего — “того”? — Ебанутый. — Перебила Зубл, и Помни почувствовала, как этот ответ тонет в теплом море ее размягченного разума. Комнату отдыха она ранее уже видела, мельком, через щель двери. Находиться в ней было не тем же самым, что и просто смотреть украдкой. Пахло краской. Гуашью, акрилом, стружками карандаша. Спиртовыми фломастерами. Пол украшали пушистые коврики, яркие, полосатые, в спиральку, с треугольниками — всякие. На стенах - однотонные поцарапанные обои. На обоях — да, прямо на них — рисунки: желто-красные своды шатра, звёзды и острые треугольники зубов, больше похожие на шипы. Из окна бил яркий, тепло разливающийся дневной свет. Два кресла, продавленный диван, два низких столика с уже разложенными на них инструментами из набора юного художника. Шкафчик с книгами. Чёрное матовое зеркало выключенного телевизора. Джакс плюхнулся в кресло у окна, закинув ногу на ногу. Вид у него был нарочито скучающий, но, несмотря на это, паренёк запустил тонкие пальцы со следами круглых от ожогов на костяшках в свой карман на груди комбинезона и достал оттуда черный карандаш. Он тоже собирается участвовать. Ухмыльнулся. Нет, конечно… пришел сюда только чтобы повеселиться, подкалывая ранимых творческих ( и не очень ) людей. Или нет? Гэнгл села на коврик, развернув блокнот. Зубл пристроилась рядом, обхватив руками колени. Помни, пошатываясь, попыталась войти, но ноги не слушались. Она вцепилась в раму дверного проема. Ничего страшного, просто, наверное, кружится голова. Просто нужно минутку постоять. Прислушаться. Присмотреться, кто и как ведёт себя. Подержаться за дверь. Просто необходимо подержаться за дверь. Слух обострился. Девушка услышала глухое эхо шагов в коридоре. Но не только лёгких, прыгающих шагов Кейна. Были ещё… вторые. Тихие. Мягкие. Тяжёлые. И шелест, будто по линолеуму волочили подушку. В коридор действительно поднялись двое. Кейн вел своего любимого члена труппы. Осанка Королёра все ещё оставляла желать лучшего. Длинные, светлые волосы цвета ванили были собраны в слегка небрежный хвост, обнажив острые скулы мужчины и его седые виски. Тяжёлая мантия, которую некому было нести, в лице старого одеяла неизменно тащилась за ним, сметая с пола всю пыль. Крест на картонной короне покачивался с каждым шагом, и, когда солнечные лучи выхватывали его из тени, он казался почти драгоценным. Его походка была медленной, неровной, неуверенной, но она была. Ещё вчера Помни почему-то думала, что он разучился ходить ещё давно, да и в столовой она его не видела тоже… разочароваться в своем предположении было неожиданно приятно. Глаза — все такие же глубокие, такие же прозрачные — следили, но все ещё не видели. Маэстро шел рядом — Помни впервые видела его, идущего приземлённым шагом, без бьющей через край энергии в каждом движении, и даже шаги его были почти беззвучны. Его раскрытая ладонь лежала на спине Кингера, где-то меж лопаток; мягко и осторожно, но настойчиво, будто он одновременно пытался и подталкивать его и управлять движением. Он держал. Держал как нечто очень хрупкое и дорогое. Когда из окон на них падал косой полуденный свет, Кейн становился тенью с горящим факелом платка на шее, а король, пронзенный лучами, выглядел как фарфоровая кукла. Его волосы тут же вспыхивали солнцем. Блики танцевали в отражении квадратных очков. Было в этой процессии что-то возвышенное. Что-то действительно отдающее если не величием, то хотя бы его извращённым подобием. Будто сюжет иконы, нарисованной безумцем. Кейн вел неспешно, тихо и… улыбаясь, на удивление, почти искренне. Если это, конечно, не была ещё одна из его масок. Помни с трудом оторвала взгляд. Шагнула внутри. Влетела в свободное кресло. Джакс хохотнул. Над ней? Не важно. Парочка дошла до дверного проема. Кейн ступил вперед, чтобы сделать всем присутствующим объяснение: — Минуточку тишины, друзья. Наше скромное мероприятие решил посетить почетный гость. Ведите себя соответствующе. Прошу, мой король. Тишина воцарилась почти мгновенно. Королер вошёл, сопровождаемый любопытными взглядами. Помни тут же вскочила, освобождая кресло, и пересела на пол. Мужчина в мантии опустил голову, взглянув на нее. Они встретились взглядами. — Шут, — он смотрел сквозь, и она боялась этого взгляда больше, чем если бы он просто пристально пялился, — Спасибо, что охраняла мой трон. Она растерянно кивнула. Когда король опустился на свое место, разглаживая края своего свитера, Маэстро прошел в центр комнаты и хлопнул в ладоши, привлекая внимание аудитории снова к себе. — Как видите, друзья мои, на ваших столах находятся все необходимые материалы для любого вида творчества. И листы, в виде альбомов и ватманов. А также, — он порылся в кармане, — точилки, ножницы и прочие прелести, которыми вы тоже сможете воспользоваться, но только если правильно попросите. Строго под моим присмотром. Мы ведь не хотим, чтобы кто-то поранился, правда? Можете приступать. — А какая тема хоть? — спросила, неожиданно, Зубл. — Как я рад, что ты спросила! — Кейн потрепал ее по голове, заставив смутиться и отсесть подальше. — Тема проста и гениальна: нарисуйте свою мечту. То, чего вам бы от всей души хотелось прямо сейчас! У вас есть два часа. Дерзайте! И пусть ваши музы вас не подведут. Гэнгл подорвалась к столу, как гоночная лошадь, услышавшая свисток старта. Она судорожно шарила по всем пачкам с мелками, выбирая нужные ей цвета. Вытаскивала длинные черные маркеры с цветными крышечками, скидывала на пол, к себе. В конце концов она вытащила из трубы свёрнутых листов один, самый большой, и, разложив его на полу, принялась увлеченно, самозабвенно царапать бумагу карандашом. Зубл не сдвинулась с места. Она молча завороженно смотрела, как ее подруга уверенно проводит цветные линии. Джакс выхватил весь альбом, скорее, для того чтобы использовать его как опору, а не чтобы разрисовать его весь. Он положил его на колени и стал грызть кончик карандаша в раздумьях, периодически поглядывая на босса. Судя по хитрому прищуру глаз, идея у него уже была. Королёру подал альбом сам Маэстро. Помог взять в руки карандаш. Шепнул что-то на ухо, так тихо, что даже Помни с ее обострившимся слухом не смогла разобрать слов. И Король начал проводить неуверенные линии. Медленно. Неровно. Но Кейн наблюдал пристально, будто застаёт создание мирового шедевра. Помни сидела над пустым листом. Таким же пустым, как и она сама. Она смотрела в него и не понимала, почему он кажется таким острым. Смотрела по сторонам и не понимала, почему красный мелок в руке Гэнгл настолько красный. Кричаще красный. Или почему Джакс смотрел на нее и смеялся. Или почему каждый раз, когда она моргала, мир вокруг то расплывался, то собирался снова в единое целое? В голове было легко и пусто. Она, казалось, могла сейчас заговорить с кем угодно и о чем угодно, не боясь и не корчась в нервных спазмах. Она потянулась к фломастерам. Красный, снова красный. Жёлтый, как ее тупые кричащие помпоны. Черный… и может быть, синий. Сгребла в охапку — и к себе. Она не хотела рисовать. Она помнила предостережение Джакса — “не играй, если жить хочешь”, и она понимала, что участвовать в этом значило принять правила игры и присоединиться к ней. Она рисовала. Просто моргнула — и руки уже почему-то скользили по холсту, расслабленные и ведомые сами по себе. Она просто хотела чтобы красный мелок Гэнгл перестал на нее смотреть. — Ты чего такая вмазанная, помпон? — Джакс возник перед ней буквально из ниоткуда — странно высокий и сжимающий в руках закрытый альбом. — Ничего не вмазанная. Просто п.. плаваю. Все плывет. — собственный голос звучал чужеродно и неожиданно громко. Будто приставили рупор. — Расслабься, привыкнешь. Мы тут все тоже “плавали”. Просто по разным морям. Башка не болит? — Нет. Мне хорошо. Не страшно. Он в голос заржал и обронил альбом. Тот плюхнулся рядом, раскрывшись на первой странице. Карикатура в черном цвете изображала большую зубастую челюсть в халате. В руках-палочках оно держало большой нож. Подпись “свергнуть власть!” Линии чёткие, продавленные несколько раз, рваные и острые. Получилось почти как в комиксах. Джакс наклонился, поднял альбом, подмигнул Помни и уселся на подоконник, принявшись вновь вертеть свою зажигалку. Это было для него что-то вроде антистресса. Когда мелок перестал смотреть на нее и быть настолько красным, Помни наконец смогла оценить картину Гэнгл. Та рисовала с маниакальным рвением, кроша мелки, царапая бумагу карандашами и пачкая красками свои руки, свою милую кофточку, свои розовые штаны. На картинке размером в хороший такой плакат вырисовывался цирк. Это было похоже на продолжение рисунка со стен. В центре манежа стояла девушка нарисованная в стиле аниме, с огромными звёздными глазами, в улыбающейся маске. На ней было платье всех цветов радуги, в вокруг плясали кляксы, полосы, сердечки и огоньки. Гэнгл ерзала, пересаживалась с места на место, дергалась и хохотала. Суетливая, но увлеченная. Ее рисунок получался действительно красивым. Когда она сломала очередной карандаш, она бросила его об пол и обиженно откинулась назад, забыв, что стены там нет. Упала у ног Королера. — Ленточка? — Король посмотрел на нее с удивлением. Но затем смягчился, протянув ей худую, бледную руку. — Не спеши так сильно, ленточка. Ты сломаешь свою маску и будешь плакать. Но ты не плачь, ленточка. — он всё ещё видел вместо нее что-то своё. Что-то из другого мира. Но в его голосе звучала такая мягкая, отцовская интонация, что у Помни отчего-то защемило сердце. Гэнгл встала, схватив руку. Обиду с ее лица сняло моментально. — Спасибо, Королёр! — она ринулась обратно к своему рабочему месту. Помни мельком взглянула на лист Короля. Он рисовал из рук вон плохо, но на рисунке было можно различить очертания шахматной фигурки в короне со смешными, косящими глазами. У фигурки были ресницы и мантия красного цвета. Он шептал, говоря одними губами, пока рисовал. Он говорил ей что-то. Ей. Своей далёкой королеве, о которой Помни ничего не знала, но думала, что это именно королева. Помни моргнула ещё раз. И ещё раз. И обнаружила себя сидящей перед своим листом. На листе — ее? — рисунок. Она помнит как чертила красный прямоугольник, а здесь он был. Значит, ее. Изображена была дверь. Обычная, красная дверь с надписью “ВЬ||ХОД” большими буквами сверху. И с жёлтой ручкой, похожей на пушистый шарик. Это было её мечтой. Самой прямой и правдивой. Психологи, которые пытались ее лечить, при арт терапии говорили “не думай, что ты рисуешь”. А она и не думала. Проще простого было не думать — в голове не было ничего. Только смазанное ощущение тупого спокойствия. И желание улыбаться. Улыбаться и много говорить. Желание сбежать, конечно, тоже. Она выдохнула. Прикрыла глаза в полудрёме, чтобы отдохнуть от яркости цвета вокруг и остроты форм. А когда открыла, над ее ухом склонился Маэстро, резко пахнущий сладко-сладко и вкусно, жженым сахаром и таблетками. — Звёздочка моя, ты хорошо себя чувствуешь? Звёздочка посмотрела в его глубокие искрящиеся глаза своими большими и глупыми глазами. Поймала себя на мысли — они у него как-то страшно блестят. Вспомнила какое-то слово, ранее сказанное Зубл, но слово утонуло в памяти, как муха в липком сиропе. — Ярко. Маэстро расслабился, улыбнулся шире и понимающе кивнул. — Ты, видимо, выпила свои витаминки, как сказала Рагата? Какая ты хорошая девочка. Потерпи немного. Сейчас мы закончим и ты пойдешь в кроватку. Нужно будет хорошенько выспаться, слышишь меня? — он несильно потряс ее. Слышала. Обрывками. Кивнула. Очнулась на моменте, когда Кейн, стуча градусником об руку, проходился по работам своих подопечных, как преподаватель в художественной школе. Первым показал свою картину Джакс. Маэстро смотрел на нее без особого энтузиазма. Затем на автора. С выражением, говорящим “и это все, на что ты способен?” — Мелко, дружок, очень мелко. Ты можешь лучше. Не забудь дорисовать кровавые пятна, чтобы призыв казался убедительнее. Парень фыркнул, взял альбом обратно и закрыл его. Он явно был раздражен столь посредственной оценкой, но бунта не последовало. Стерпел. Проглотил. Почему проглотил? Затем была Гэнгл. Маэстро хвалил — так, как хвалят талантливую ученицу. Помни слышала лишь обрывками — “потрясающая экспрессия”, “буйство красок” и “наша лучшая артистка “ И видела, что художница расцветает, когда Кейн хлопает её по плечу. Для Зубл бросил одобрительное “в следующий раз у тебя точно появится вдохновение!” Рисунок Королера он изучал задумчиво и долго, затем расплылся в знакомой улыбке и назвал “смелым” и достойным выставки в арт-галлерее. Взял себе. На хранение. Больше никогда не отдал. Король не придал этому значения. Он смотрел в лист, лежащий перед шутом. Казалось, глаза его прояснились и в них промелькнула искра жалости, узнавания и тоски, когда он смотрел на эту красную дверь. Казалось, что в этот момент он… почти был… собой. Подойдя к рисунку Помни, Маэстро остановился. Ее все ещё вело, но несмотря на это, картинка получилась недвусмысленной. Она ждала критики, ждала похвалы, ждала наказания, но вместо всего этого услышала то, к чему готова не была. — Какая… честная работа. Хочешь уйти отсюда, звёздочка? Или тебе просто нехорошо? Бедная моя. Обсудим это завтра, хорошо? В моем кабинете. Я покажу где это. Сегодня тебе нужно… отдыхать. Он заботливо поправил ее воротничок и приложил руку ко лбу, убеждаясь в отсутствии температуры. Тепло его руки было последним, что врезалось в память Помни. Последним что она запомнила из того дня. Остальное — как она шла (и шла ли вообще?) к себе в комнату — стерло из головы начисто. И лучше бы таким же образом стерло и все остальное. Яркий мир действительно был интересным опытом. Проснулась девушка только среди ночи. Во рту стоял вкус жеванного картона, в голове - гул. Таблетки выветрились. Возвращение было серым и неприятным. Она понятия не имела, когда уснула и кто столь заботливо уложил ее в кровать, как и не знала, который сейчас час. Зрение прояснилось, контуры мебели оставались статичными а в голове одна за другой появлялись стабильные, не смазанные мысли. Если то, что случилось днём, можно было назвать наваждением, то сейчас оно ее наконец отпустило и позволило вернуться в реальность. Грубую, без фильтров и пропусков времени. Реальность в которой скрипит кровать, колется ткань больничных штанов и где пахнет печеньем. Не хватало… звуков? Помни прислушалась. Ни смеха, ни визга, ни царапания ногтями по полу. Все как будто бы улеглось, уснуло и позволяло уснуть ей. Но… ей совершенно не спалось. И все же, нет. Какой-то один звук, столь монотонный и тихий, что она его не приняла во внимание, исходил из седьмой — из комнаты напротив ее палаты. Оттуда, где находилась королевская резиденция. Помни нырнула в грубые тапочки и на цыпочках подошла к двери. Придерживая ее обеими руками, стараясь не кричать, вышла наружу. И замерла. Соседняя дверь была наполовину открыта. Королер спал. Мирно и тихо, как будто восстанавливал запас сил после великой, нечеловеческой усталости. Его голова покоилась на коленях Маэстро. Тот сидел на полу возле подушечной крепости и с какой-то болезненной, просто невыносимой нежностью гладил спящего по голове, перебирая в пальцах пряди его мягких волос, в тусклом свете ночной лампы кажущихся почти шелковыми. Его пальцы двигались медленно, почти лениво, от виска к затылку, к шее. Он не просто гладил, он… изучал. Волосы были тщательно расчесаны, судя по тому, что не путались более. В другой руке Кейн держал небольшую книгу. Устало скользил взглядом по строкам, читая для него вслух. Так читают сказки на ночь маленьким детям, чтобы им не страшно было уснуть. Книга подходила к концу. Когда история закончилась, Маэстро мягко захлопнул ее и отложил на пол поблизости. Теперь второй рукой он мягко касался щеки Короля. И тот… сквозь сон, льнул к ней, как щенок, который давно не чувствовал ласки от человека. — Ты сегодня был великолепен, — его голос был тихим, почти неслышными, каждое слово текло, как капля меда, — Спи сладко, — пальцы его сжали прядь чуть крепче, на грани боли, и он наклонился ниже, так что его дыхание почти коснулось виска Кингера, вздрогнувшего во сне, — мой король. Несмотря на свою внешнюю нежность, это был глубоко собственнический акт. Как будто он заботился о своей любимой игрушке, а не о другом человеке. Помни не верила. Не могла поверить… Но потихоньку понимала, что было что-то в этом глубоко, просто до безумия неправильное. От этой показной ласки хотелось бежать. Бежать, разбудив Королера и схватив его за руку. Ей отчего-то очень хотелось его спасти. Вернуть в реальность, от которой его так бережно ограждает конферансье. Их взгляды встретились. Кейн не был удивлен. Он именно этого и ждал. И улыбался — безумно, благоговейно, приглашающе. Мол — смотри. Это — мое. Как и ты. Как все здесь. У Помни похолодело в животе. Вцепившиеся в дверной косяк пальцы онемели. Она долго не могла отвести взгляд. Он ей этого не позволял. Помни стало досадно и жутко одновременно: она не стала свидетельницей чего-то запретного. Маэстро показал ей ровно столько, сколько хотел показать. Ровно столько, сколько ей нужно было видеть. Даже в этом у нее не было никакого личного открытия. Раздосадованно дернула дверь, прислонилась к ней спиной и слушала, как колотится от страха сердце, выпрыгивающее из горла. Из седьмой палаты не донеслось больше ни звука. Только густая как вата тишина. И в этой тишине она снова видела его улыбку. Та отпечаталась на внутренней стороне век. Так же, как и этот шепот, от которого холод пробегал по спине. “Мой король.” Помни не спалось всю оставшуюся ночь. Она снова смотрела в стену. И думала — интересно что ему сейчас снится?