THE AMAZING PSYCHIATRIC WARD

Король не помнил, когда в последний раз ему снился не цирк. Если сказать точнее, он даже не мог вспомнить, засыпал ли вообще: грезы и реальность давно уже смешались в единое целое, пестрящее яркими красками. Он открыл глаза, когда в лицо ударил свет софита. Круглый луч прожектора скакал по шахматной плитке солнечным зайчиком, выхватывая из полутени обрывки сцены, реквизита и занавеса. Несколько таких же лучей вращались рядом. За сценой, со своим привычным величием, звенел и жил своей жизнью шатер. Он встречал гостей озорными огоньками гирлянд, радужными мыльными пузырями под потолком, запахом попкорна и громкой веселой музыкой, какая обычно играет в парках развлечений. В такт музыке плясали и пульсировали цвета. Желто-красные стены буквально взрывались на периферии, и тогда жёлтый становится солнечным, а красный — почти кровавым. Окрас декораций — оранжевый, голубой, розовый синий, зелёный — собрал в себе все возможные оттенки, каждый из которых кричал о себе, врезался в глаза, плыл и гипнотизировал, и только чёрно-белая плитка пола позволяла взгляду хоть немного отдохнуть. Дом, милый дом. Он потянулся как мог, скрипя своим деревянным телом. Ощутил плитку под собой. Черные квадраты всегда теплые. Белые всегда прохладные. Здесь все имело смысл. Каждая деталь была создана, чтобы это смысл в себе нести. Иногда он мог забыть об этом — у него вообще было плохо с памятью — но смысл никуда не девался. Он был здесь всегда. В воздух перед Королёром взвился конферансье и завис, крутя в руке свою трость. Когда он раскрыл челюсти, пара разноцветных глаз уставилась на монарха. — Проснись и пой, мой древесный пони! — Кейн щёлкнул пальцами перед косыми глазами собеседника, возвращая того из прострации, — Ты снова пропустил свой выход. Если продолжим в том же духе, закончим репетицию заставки только к завтрашнему дню! Король медленно моргнул, поочередно каждым глазом. Кейн был близко. Как всегда. Ткань фрака, шуршащая и блестящая алым, пропиталась запахом баблгама и сладкой ваты. Именно так пахнет праздник. Возможно, бесконечный. К этому запаху хотелось возвращаться. Даже если в нем иногда почему-то проступало нечто… химическое. Почему химическое? Спирт...? Хлор? Мир раздвоился. Ровно на секунду. Одну его половину заполнял кричащий, ликующий цирк, а вторую - исцарапанные, жёлтые стены, пыльный пол. И человек в белом халате. Кто…? Разве не в.. красном фраке? Он тряхнул головой. Корона сжала голову тисками. Вторая половина исчезла. Человек исчез. Остался только Маэстро. Всегда Маэстро. — Ну нет, я не собираюсь этим заниматься весь день, — буркнула, меняя рожки местами, Зубл, — Мне это н[#@!*]й не сдалось. Рожки прикреплялись к ее треугольной голове с тихим “клац”. Один — зебровый, полосатый, другой — голубой, похожий на плоскую куриную лапку. Персонаж-конструктор сидела на краю сцены и поправляла детали. — Зубл, дорогая, мы не можем снять заставку для нашего шоу без тебя! Ты ведь тоже его персонаж. Ты — угловатое, расцветастое сердце нашего цирка! — он одобрительно похлопал ее по голове, — Ещё один дубль. Приступаем! — Есть, босс! — из-за спины Королера вылетел маленький, блестящий, зубастый пузырь, сплющенный под весом камеры на его голове. За его спиной маячили силуэты. Кукла, высокий, фиолетовый кролик и вихревой торнадо из красных лент. Кролик шагал из стороны в сторону, и когда к нему приблизилась ленточка, он хохотнул и выставил подножку. Торнадо утих моментально — его эпицентр, споткнувшись, ударился об пол. Раздался звук бьющегося фарфора. Будто кто-то уронил чашку из дорого сервиза. — Моя… моя маска комедии..! — Ленточка свернулась на полу, присев. В ее “руках” остались две половинки улыбающейся маски, разделенных зигзагообразным сколом. На ее лице осталась другая, такой же формы, но с пустыми черными глазами, грустной скобочкой рта и маленькими голубыми капельками слез. — Джакс! — Зубл смотрела на кролика. Раздраженно. С укором. — Что? — он улыбался во всю морду, пожимая плечами, — Я всего лишь делаю заставку чуть более правдоподобной. Гэнгл у нас плакса. Не будем же мы обманывать наших дорогих зрителей ее фальшивым счастливым личиком? Правда, режиссер? Кейн обернулся, взмахнув полами фрака. Он все ещё левитировал над землёй. Он никогда не опускался. — Никакой фальши в нашем шоу! Гэнгл может показать нам свои чудесные слёзки, но в другой раз! В этот нам нужна только позитивная экспрессия. Давайте, раз, два, три, Начали! Маэстро щелкнул пальцами. Обломки маски потянуло друг к другу и они моментально склеились между собой, чему ленточная девочка очень обрадовалась и с благодарностью надела её поверх своего грустного лица. Перед камерой сомкнулась полосатая табличка дубля с надписью, гласящей что это уже пятьдесят седьмой. Софиты, ранее кружившие вокруг сцены как мухи вокруг сладости, сосредоточились в центре, осветив фигуру незадачливого режиссера. Он смотрел в камеру. А затем начался скучный, вычитанный до дыр, знакомый сценарий. — Добро пожаловать в удивительный цифровой цирк! Меня зовут Кейн, я ваш конферансье, и я здесь, чтобы показать вам самые челюстеотвисательные, сердцезамирательные и мозгосминательные штуки, которые вы когда-либо видели! Не так ли, пузырек? — Все верно, Кейн! Не могу дождаться чтобы посмотреть, что ты приготовил нам сегодня! — Ну, тогда не будем терять времени! Давайте начнем шоу! Объектив камеры переместил свой взор на сцену, где под милую песенку быстро сменяли друг друга персонажи. “ Здесь Гэнгл…” Ленточка натянуто улыбнулась и помахала рукой, “...и Зубл” Конструктор стояла, скрестив руки на груди. “... и Королёр.” По сценарию, Королёр должен был быть вне своей подушечной крепости, но он в который раз упорно сооружал ее на сцене и забивался внутрь. Мягкая полутьма тянула к себе, как свет тянет мотылька. Он никогда не мог объяснить почему, но даже когда в голове не было никаких мыслей (что бывало довольно часто), ему хотелось зарыться среди подушек и одеял, спрятавшись от яркости окружающего мира. И от этой идеи становилось как-то странно. Зачем ему это? Он ведь… всегда любил эти цвета. Этот свет. Этот вечный хаос внутри шатра, где никогда не гаснут огни. Но тьма обещала показать что-то иное. Что-то из другого мира. Что-то… что Королёр никогда не мог вспомнить. И каждый раз, когда он был близок к осознанию, его вытаскивали наружу или он сам случайно выходил. Внутри всегда было тихо и темно. Свет едва пробивался через подушки, очерчивая на тканях цветные полосы. Здесь пахло пылью и старой тканью. И… ею. Каждый раз, когда ему позволялось провести здесь достаточно времени, он мог видеть ее. Теплую, милую тень. У тени было имя — красивое и гордое, под стать — Королева. У тени были грустные глаза, которые он не видел, и грустный голос, которым она не говорила. И он не помнил точно, почему, но каждый раз, когда она появлялась, его бестелесная рука в перчатке тянулась к ней, в попытке схватиться. Вспомнил. Репетиция. Если не выйдет сейчас, заставят переснимать ещё дубль. Как бы сильно ни уставала труппа, режиссер может продолжать этот спектакль вечность, не теряя ни в энергии, ни в энтузиазме. Возможно потому что он не был человеком в отличие от них. Возможно потому, что он для этой цели и был создан. Королер выглянул из крепости и кадр сменился. Он выдохнул с облегчением, не услышав “стоп” и понадеялся, что это последний дубль. “ … Рагата” Милая кукла в голубом платье и с пуговицей вместо глаза. “...и Джакс” Кролик. Разлёгся на полу… “...и Кауфмо… ву-ху!” Картонная декорация с глухим стуком плюхнулись на пол. Нарисованный клоун. Король почему-то не мог вспомнить, кто это, но при виде силуэта что-то глубоко в подсознании дрогнуло. И тут же угасло, растаяв. Как сахар на языке. А потом что-то случилось. Просто “пуф” — и вся труппа, спотыкаясь и падая, попадала на пол, как кегли сбитые мячом для боулинга. Под ногами мельтешило яркое, звонкое пятнышко. Когда пятнышко встало на свои маленькие ножки, Король смог разглядеть его. Невысокая девчушка в шутовском колпаке с колокольчиками. Костюм был ярок, под стать цирку, сине-красный со вкраплениями жёлтого. На груди — вместо пуговичек — два маленьких весёлых помпона. Ее широко раскрытые удивлённые глаза и круглые розовые щеки были будто нарисованы на кукольном лице. Из под колпака выглядывали плоские тряпки коротких черных волос. Она была напугана. Она блестела, как глянцевая чашка. Она оглядывалась по сторонам и в ее взгляде был… ужас непонимания. — В цирке… пополнение?— спросил Королёр, обращаясь в пустоту. — Ке-е-ейн… — протянул Джакс, — Это одна из твоих НПС или новая лохушка? Потому что если это новый персонаж, нам придется переделывать всю заставку. Королер видел её страх. Это было неправильно, когда в его цирке пахло… тревогой. Это было неправильно, что она боится. Малышка ещё не понимает, в сколь чудесном месте ей повезло оказаться. Появление в мире это волнительно. Конечно, он ее понимает. Он только не понимает, почему девочка смотрит сквозь него. Он почему-то боится думать о том, что она видит. Мысль бьётся в окно и разбивается о стекло. Стекает кровью. Мельтешит в глазах и мешает видеть. Он смотрит сквозь кровавое пятно своего стекла и видит в жёлтых стенах бледную девушку с перебинтованными руками. Она дрожит. Она нервно шаркает по полу своими кроссовками без шнурков. Он моргает, и пятно исчезает. Остаётся только шут. И маэстро, спускающийся с небес чтобы поглядеть на новенькую. — Привет, шут. — Королёр улыбнулся бы ей, если бы у него было, чем, — У тебя… очень красивый колпачок. Кейн дал ей имя. Мягкое и пушистое — “Помни”, и Помни стала жить вместе с ними. Как часть труппы — пока ещё чужая, но ее предназначение уже было предопределено. Даже если она о нем не знала или даже если исполнять его не хотела. Но это, конечно, вздор. С чего бы ей не хотеть? Помни появилась в этом мире как гром среди ясного неба, но сам факт появления уже обозначал, что это навсегда. В цирке рождаются, но не умирают — это детское шоу, а детям объяснить смерть было бы слишком сложно. Первое время новенькие совершенно ничего не понимают и ведут себя как только что вылупившиеся глоинки. Глупо хлопают глазами, кричат и мечутся. Ищут… что-то. Хотят вернуться куда-то. Но куда? Здесь все появляются просто так. Просто “пуф”. Так о чем тогда… она говорит? Кейн мягко коснулся рукой мантии. Взглянул на Королера. В этом взгляде было одно маленькое предостережение, или, скорее, совет: “Не думай об этом. Ты же знаешь, они всегда бредят, как только открывают глазоньки. Это просто цифровые галлюцинации. Они проходят.” И он верил. Как можно было сомневаться в словах маэстро? Никак. Нельзя было. Но день ото дня вопросы всплывали в его голове все настойчивее, обрастая все большим и большим количеством непонятностей. Вскоре они начали жужжать пчелиным роем. Так бывает, когда от смертельной скуки мозг начинает поедать сам себя. Новенькую нужно было хорошенько изучить. Ей нужно было все объяснить, все показать и рассказать о правилах, которые члены труппы должны соблюдать. Ее нужно было осмотреть, потрогать и обнюхать, чтобы убедиться в том, что ее можно принять в семью. Но даже если выяснится, что нельзя, это не станет помехой. Просто станет понятно, над чем следует поработать, перед тем как позволить ей веселиться. И Маэстро знал это как никто другой! Спустя время (Королёр не чувствовал, как проходят дни) он устроил для нее миленькое внутрячковое приключение, безобидное и безопасное, чтобы не спугнуть, но и не дать заскучать. Кейн просто появился в воздухе и объявил, как всегда громко и задорно: — Давно не виделись, мои безглютеновые прянички! — он описал круг своим полетом и застыл так, чтобы видеть труппу, и чтобы она его видела. — Я немного пораскинул мозгами и сгенерировал просто восхитительную идею приключения для нашей новенькой Помни! И вы все — приглашены! Особенно… Зубл. Зубл закатила глаза. — Сегодня вам предстоит участвовать в конкурсе живописцев на огромной арене! Вооружитесь своими кисточками, используйте палитру как щит и творите! Вылейте на свитки все, чего желают ваши маленькие сердечки, и лучшие из картин будут висеть при входе в королевский дворец. Только не испачкайтесь! Иначе… Пузырьку придется вас отмывать. Пузырек булькнул, вылетев из под шляпы Кейна. Расплылся в клыкастой улыбке и оглядел толпу своими черными бусинками глаз. — Нарушение личных границ — это п[#!*@]ц как весело! — пузырь в предвкушении высунул язык. Кейн с удивлением уставился на своего несмышленного коллегу. — …Что с тобой не так..? — произнес он неожиданно серьезно. В стене материализовался переливающийся радугой портал. Арена… ждала своих творцов. Это был знакомый зал, чем-то напоминающий аудиторию художественного класса, но в разы большую и обустроенную в винтажном стиле. Кейн выдал бумагу — стопки хрустящих свитков, пожелтевшие страницы и пергамент выглядели как вафли, которые забыли полить сиропом. Гэнгл вертелась вокруг своего шедевра как пчёлка. Ее ленты плясали, разбрызгивая краску ,пока на холсте оживали своды цирка. Она держала мелок, и карандаши, и кисти… все одновременно. И когда карандаш ломался от нагрузки, она на него обижалась. Джакс смотрел в свой холст с неизменной ехидной улыбкой. Он вдавливал карандаш с силой, в которой едва уловимо читалось раздражение. Или… попытка хоть что-то здесь контролировать. Маленький бунт. Единственный бунт, который он может себе позволить. Зубл не рисовала. Зубл… просто не пошла с ними. Как всегда. Она осталась с Рагатой на одном из уютных диванчиков в холле. Королер не знал, чем они собирались заняться. Помни сияла. Очень странным светом. Она смотрела на пустой лист и жмурилась. Она смотрела на Короля. И… ему казалось, что теперь она видела его правильно. Но продлилось это недолго. Спустя время шут взяла несколько карандашей и погрузилась в работу. Королер не помнил, умел ли он рисовать. Он помнил запах бумаги, смешивающийся с пылью, он смутно помнил как держать в руке перо. Потом оно просто задвигалось — тело помнило, каково это — рисовать. Тело всегда помнило больше, чем он сам. Рука помнила Ее. Ту милую тень из крепости. Рука неуклюже скользила по бумаге, но с каждой нарисованной линией тень обретала формы. Тень была высокой, как он, в меховой мантии, как он. У тени были печальные глаза и корона — изящная, без креста, как у него. Тень была его отражением. Отражением, которое он пытался вспомнить, нащупать в чужих линиях и запечатлеть. Когда он закончил, она посмотрела на него из этой белой чистоты своими мертвыми глазами. И стало не по себе. — Смело, мой король. — сказал маэстро, указывая золотым наконечником трости в сторону картины. — Очень смело. Вот этот рисунок достоин висеть во дворце. Я сохраню. И он забрал его. Король не сопротивлялся. А затем, когда пришло время оценивать чужие холсты, что-то случилось и взгляд Королера упал на картинку, нарисованную шутом. Дверь. Недвусмысленная. Просто красная дверь с ручкой. И буквами. ВЫIХОД. Две палочки в букве “ы”. Она писала как ребенок. Выход. Какой выход? Куда выход? Зачем? Разве… все это, вокруг, это не… и есть весь мир? Реальность треснула. Крак-крак-крак — и трещины расползлись тонкой паутиной. И из основной, самой глубокой, зияюще-острой дыры, на него смотрела не арена, а небольшая комнатушка пропахшая краской, которую занимало сборище больных людей. Он знал, что они больны. Если бы напряг мозги, мог бы даже сказать, кто и чем. Он знал, потому что был одним из них. Шатер исчез. Лопнул, как пузырь, не оставив после себя ни капли брызгов. Его только что уронили в реальность — холодную, мокрую и злую — и никак не смягчили падение. Попкорн и вата закончились. Воздух тут же стал сырым и затхлым, кислым. Кислым из-за лекарств? Или из-за чьего-то пота? Или так пахло что-то ещё? Не знал. Разум каждый раз забывал эти запахи, но тело — оно всегда помнило. Его пробило коротким спазмом, и ему пришлось хватать ртом и носом этот воздух. Дышать им. Пылью. Хлоркой. Болезнью. Мир сгущался, лишая опор. Он посмотрел на свои руки, и к его ужасу на них не было белых перчаток. На его бледных, худых руках проступали тусклые вены, по которым сердце неумолимо гоняло кровь. Дрожали тонкие пальцы. Он был в комнате. Не на арене. А вокруг были люди. Вместо оскала забавного фиолетового кролика — кривая, уставшая усмешка на лице светловолосого юноши, под глазом которого темнел фингал. Ленточка раскачивалась из стороны в сторону, хихикая и глядя в одну точку. На них всех была нелепая больничная одежда, которую делало ещё более нелепым наличие в ней цветных вставок. Лица. Измученные. Даже если улыбающиеся. И она. Не было больше никакого шута. Вместо кукольных удивлённых глаз на него смотрели живые, человеческие, слегка поплывшие, но все ещё напуганные. Из под бинтов на ее руке наружу смотрели жёлтые синяки укусов. В каждом движении ее худенького тельца сквозила настороженность. Нездоровая. Подозрительная и тревожная. И она — эта нервная перебинтованная девчонка в нелепом наряде и глупых тапках — она смотрела на него с жалостью. Он не мог этого выносить. Он не мог. Он дошел до своей палаты сам. Спешно, нелепо, спотыкаясь об свои же ноги и волоча за собой застиранное тяжёлое одеяло. Маэстро смотрел. Он все понимал. И, должно быть, поэтому тактично удалился — наверняка чтобы придти через пять минут и заставив выпить таблетки снова. Чёртовы, блядские таблетки. Он опустился на колени, на пыльный пол. Прикоснулся пальцами к холодному линолеуму. И заплакал от бессилия. Он снова был здесь. Но что ещё хуже, он снова был им. И маэстро действительно явился. Он без стука отворил дверь, шагнул внутрь и беззвучно ее закрыл. В левой руке — стакан с водой. — С возвращением, Грант. — Кейн говорил необычайно спокойно. Без притворства, без восклицания. Остались только нотки низкой, бархатной сладости. Грант сидел к нему спиной, сжавшись на полу в комок. Не хотел разворачиваться. Развернуться значило бы проиграть. Увидеть человека в белом халате значило бы поставить жирную точку и обозначить последним ударом эту реальность как настоящую. А она не должна была ею быть. Это просто плохой сон. В цирке тоже порой снятся плохие сны. — Не надо. — он удивился звукв своего собственного голоса. Тихий, надломленный и удивительно чужой. — Не зови меня так. — Почему? Это твое имя. Настоящее. То, которое больше никто не помнит. Только я. Маэстро присел на колени, оказавшись позади Гранта, прямо за его спиной. Поставил на пол стакан, рядом, на салфетку, заботливо выложил таблетки. Три розовых. Они были единственным ярким оттенком здесь, среди грязного пола и тусклых, стершихся принтов на подушках. Плечи Гранта дрогнули, как мышцы у напряжённой кошки, почувствовав присутствие. Он ощущал, как спутанные пряди волос рассыпаются по спине и падают на лицо, скрывая его покрасневшие глаза. Он не оборачивался. — Потому и не надо. Ты даже мое имя делаешь своей собственностью. Забираешь. Как и все остальное. Кейн многозначительно молчал. Он смотрел через плечо пациента, почти ложась на него своим подбородком. И видел как тот вжимается пальцами в дряхлое одеяло своей сброшенной мантии. — Я не забираю, Грант. — голос Кейна был тихим, интимным, и каждое его слово путалось в колтунах на светлом затылке, — Я это храню. Твое имя. Твои воспоминания. Твою прошлую жизнь. Чтобы тебе не пришлось. Чтобы ты мог… немного расслабиться. — Расслабиться?! — мужчина издал горький, громкий смешок, — Ты это называешь расслаблением? Напичкать меня амфетаминами и заставить пускать слюни, заставив думать, что я в детском шоу? Он резко обернулся, оказавшись почти вплотную к своему Маэстро и чуть не врезавшись в него лбом. Он испугался этого, дернулся назад и повернулся уже полностью лицом, но отодвинулся при этом на значительное расстояние. Отполз примерно на полшага, выставив колено как барьер. — А то ты думал, что я не знаю? Да, я не психиатр, я, блять, программист. Или был им, когда-то…Но это все равно очевидно. Ты сажаешь меня на иглу, играешь в цирк и думаешь, что я должен быть благодарен. Кейн не отвечал. Выжидал завершения. Его мягкая, снисходительная улыбка ни на миллиметр не дрогнула. — Я тебя ненавижу. — Грант почти плакал, снова, но из-за злости почти не чувствовал как катятся по лицу горячие слезы. — За то, что ты со мной делаешь. За то что не делаешь, но можешь. За твой голос, присваивающий мое имя. За то, что ты превращаешь мой психоз в спектакль. Я… я не хочу… И осекся. Потому что знал, что это неправда. Просто надеялся, что если сказать ложь достаточно громко, она перестанет быть ложью. — Ты хочешь, Грант. Ты хочешь. — он не просто сказал это, он выдохнул на ухо, тихо и невесомо. Каждая буква имени — Г-р-а-н-т — вибрировала на коже, будто он не просто называл, а касался. И касания эти были слишком. Невыносимо. Грант глухо застонал сквозь зубы. То ли от боли, то ли от чего-то ещё, в чем он никогда бы себе не признался. Его пальцы, вцепившиеся в одеяло, разжались. Кейн медленно, держа на виду, поднес свою руку к плечу блондина. Не спрашивал разрешения. Ему здесь было разрешено все. Опустил ладонь, мягкую и теплую, и начал успокаивающе гладить. Его большой палец нашел небольшую ямку под ключицей, где кожа была особенно тонкой и где бил по венам пульс. Он надавил. Не больно, но очень точно. Грант всхлипнул, и его голова непроизвольно откинулась назад, открывая беззащитную шею. Плечи мужчины, несмотря на этот жест, предательски расслабились. Он дёрнул головой вбок, завешивая шторой из волос свое лицо. — Знаешь, что самое смешное в том, что ты сказал? Я знаю. Я знаю, что ты в курсе. И про таблетки. И про спектакль. Но соль в том, что это вообще ничего не меняет. Мы закончим наш разговор. Ты возьмёшь таблетки. Проглотишь их. И все вернётся на круги своя. Горькая правда. Снова. Он услышал ее и даже не нашел, что ответить. Только огонек бунта в глазах угас, сделав их тусклыми. Маэстро с привычной нежностью коснулся длинных светлых прядей, спадающих на лицо. Отодвинул их, мягко увел за ухо и посмотрел в лицо. Грант смотрел в пол. Глаза его были не такими пустыми, какими их видела в первый день Помни, о нет, теперь в них яростно горела осмысленность. Только не было в ней ничего хорошего. Она жгла изнутри, плавя лёд безумия и заставляя его течь солёной водой из глаз. Глаза его были полными боли. Темные круги обрамляли покрасневшие склеры с красными молниями сосудов. И это было в своей болезненности даже поэтично. А Кейн смотрел на него. Жалкого. На его мокрые ресницы, дрожащие губы и убегающий взгляд. И улыбался. Мягко. Не зубасто. Удовлетворенно. — Ты так красив, когда сдаешься. Когда перестаешь бороться и кричать. Это моя любимая часть нашего с тобой шоу. Его рука скользнула выше — с плеча, вверх по шее, к затылку, где запуталась в копне волос. Он слегка сжал и притянул к себе — всего лишь дал импульс. Грант всхлипнул и его тело, предательски голодное, отвратительно нуждающееся в этом, подалось вперёд и он медленно упал в это объятие, уткнувшись лбом в платок Маэстро. Сегодня — фиолетовый с розовыми спиралями. Грант судорожно вдохнул запах жвачки, ириса и спирта. Его. Запах дома, милого дома и бесконечного праздника, который ждал только своего Короля. А король почему-то медлил. Действительно, почему он медлил? Разве он хотел оставаться здесь, где он просто дрожащий кусок мяса на полу, лишенный всего, что делало его собой? Без жены. Без работы. Он даже не помнил, был ли у него настоящий дом за пределами палаты. И чем в таком случае он так кичился? В каком месте он был более реален, чем Королёр? Тот, по крайней мере, в своем безумии был счастлив. До тех пор, пока реальность не трескалась. Иногда он запутывался в том, какая из них настоящая. — Вот так, моя милая суперзвезда. Все хорошо. Все будет хорошо, Грант. Я позабочусь. Последнее он прошептал в макушку тихим, теплым обещанием. И улыбнулся, когда мужчина снова дрогнул услышав свое имя. Свободная рука Маэстро легла на спину Гранта, между лопаток, щекоча уязвимый позвоночник. Он снова надавил. Он любил это делать. Самым отвратительным фактом было то, что он всегда знал куда давить. Грант тихо протяжно хныкнул, выгнув спину по инерции. Его пальцы, до этого безвольно лежащие на коленях, вцепились в полы халата Кейна. Сжали. Держась. Как за единственную стабильную опору в этом безумном мире. Точнее, одном из. — Я тебя ненавижу. — он шептал, не поднимая головы. Голос был равнодушным. Пустым. Обесцвеченным. — Я так устал и так запутался. Я… — Не трать слова напрасно. Я знаю. Кейн отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть пациенту в лицо. Их взгляды встретились. Стыд, боль и голод смешались с теплой, непоколебимой властью, мимикрирующей под нежность. — Ты возьмёшь таблетки. — он констатировал, а не спрашивал, — Ты возьмёшь их, потому что сам хочешь. Потому что там ты Королёр. Тебя ждут твой трон, твой яркий цирк и твоя Королева. И даже я. Я тоже буду ждать там. Кивок. —... А здесь? Здесь у тебя есть только я. Счастлив ты или нет, но я — это единственное, что у тебя осталось. И ты можешь бежать от этого. Но ты всегда возвращаешься. Всегда протягиваешь руку к стакану и всегда выбираешь таблетки. Всегда дрожишь и всегда позволяешь себя касаться. А знаешь что потом? Потом, когда шатер расцветает красками у тебя над головой, ты перестаешь плакать. Ты улыбаешься. Для них ты псих. Для меня ты — главная звезда. Маэстро сжал объятия и Грант чувствовал, как становится тепло и мягко. Как шуршит ткань халата и рубашки, встречаясь с его дурацким свитером в катышках. Как его обволакивает и утешает что-то живое, настоящее. От этого всепоглощающего тепла хотелось выть. Он чувствовал себя как голодавшее животное, которое усадили за шведский стол. И оно захлебывалось слюной. Он почти мог обнять в ответ. Наверное даже почти хотел. Эта мысль была так ужасна, так неправильна и абсурдна, что он резко оттолкнулся, часто задышав, и спрятав голову в дрожащие руки. Холод потери тут же обрушился, неумолимо и беспощадно. — Хватит, д-достаточно, черт возьми. Заткнись и дай таблетки. Пока я не передумал. Кейн смотрел на его дрожащие руки и сгорбленные плечи. На глупую попытку сжаться, пытаясь сохранить в себе остатки тепла или не дать ему закончиться полностью. Он не стал спорить. Не стал больше прикасаться. Молча взял с салфетки три розовых таблетки и положил их на раскрытую ладонь. Протянул Гранту. — Хорошо. Возьми. Грант не поднял головы. Взял лекарство — слепо, наощупь, стараясь не думать о случайном прикосновении. Затем отдернул руку, закинул таблетки в рот, схватил с пола стакан, расплескав воду и сделал несколько жадных глотков воды. Жидкость отдавала хлоркой. Как и все здесь, в принципе. Он устало опустился на одну из подушек, заползая в свою крепость. Свет ламп, повсеместно стоящих в его палате, мешал, но был не настолько силен, чтобы удержать его здесь. Когда он закрыл глаза, он видел, как над ним разворачивается шатер. Яркий. Живой. Громкий. Как всегда и как никогда раньше. Королева улыбалась с рисунка, а пол подушечной крепости становился теплым. Он возвращался домой. Он становился Королёром снова. Но даже когда декорации стали уверенной реальностью а в воздухе вновь завитал запах попкорна, он помнил. Пока ещё помнил. Помнил тепло ладони, помнил как дрожали его пальцы, держащие таблетки. Помнил свое тупое, мерзкое желание остаться в том, неправильном тепле. Никогда не уходить и никогда не возвращаться. Расслабиться до конца и упасть безвольной куклой в руки всемогущего Маэстро. Воспоминание резало острее ножа и таяло во рту слаще чем сахарная вата. Он знал, что история циклична. Он вернётся в эту жёлтую комнату с кучей матрасов и подушек. Вернётся к нему, чтобы почти обнять в ответ. И снова сбежать в цирк. Цирк был ложью. А это было правдой. И правда ужасала. К счастью, грани между правдой и ложью легко стирались с помощью нескольких волшебных пилюль.