Пасха

Вечер пятницы накрыл Елец мягким золотистым светом. После четырёх пар голова гудела даже у тех, кто, как Матвей, половину времени провёл в телефоне. Воздух стал заметно холоднее, и компания — Матвей, Никита, Маша и Кристина — потянулась к «курилке», пятачку за углом корпуса, скрытому от глаз преподавателей. Матвей, похлопав себя по карманам и обнаружив там лишь пустоту, бесцеремонно толкнул Никиту в плечо. — Слышь, Никит, стрельни сигаретку, а то мои кончились, — сказал он. Никита молча протянул пачку. Щёлкнули зажигалки, и над ребятами поплыл густой сизый дым. — Ну вот и пережили третью учебную неделю в ЕГУ, — выдохнул Матвей, прислонившись к кирпичной стене и щурясь на заходящее солнце. — Не то слово, — Кристина раздражённо затянулась, поправляя выбившийся из хвоста локон. — Мне Коробейникова в деканате сегодня все мозги вынесла… — Чем? — Маша с интересом подалась вперёд, она всегда была готова посочувствовать. — А ты на неё посмотри, она на ведьму похожа, — вставил Никита, ухмыляясь. — Ей только метлы не хватает для полного образа. — Не то слово, — подхватила Кристина. — Ей только дай волю! Стоит мне там появиться, сразу: «Петраускайте, давай иди сюда! Тут новые опросы пришли, скинь двести шестнадцатой группе. А почему ты это не сделала раньше?» Как будто я у неё на зарплате сижу. — Ужас, — вздохнула Маша. — Бедная ты, Крис. Матвей, до этого момента разглядывавший носки своих кроссовок, поднял глаза на старосту. — Слушай, фамилия у тебя реально интересная — Петраускайте. Звучит как заклинание какое-то. — Ага, литовская, — коротко ответила она. — Это ты чё, литовка, получается? — Никита удивлённо приподнял бровь. — Ну, типа того. Дед из Литвы когда-то приехал, осел здесь, — Кристина пожала плечами, будто в этом не было ничего особенного. В этот момент мимо них, сутулясь под тяжестью рюкзака, прошёл Федя в синей куртке. Он мельком глянул на шумную компанию и тихо махнул рукой, не замедляя шага. — Федька, пока! — гаркнул Матвей ему вслед. — Пока… — донеслось откуда-то из-за угла. — Тихомиров вообще, конечно, мальчик-загадка, — Кристина проводила его взглядом. — Ни с кем не общается, вечно сам по себе. — Ну, может, он такой человек просто, необщительный, — рассудительно заметила Маша. — Стесняется, наверное. — Да ладно вам, — заступился Матвей. — Все люди разные. Нормальный чел, тихий, зато подлянок не строит. — Да, и мирный, — подтвердил Никита. — По нему видно, что он даже мухи не обидит. Ну чё, народ, какие планы на выхи? Я вот сейчас до дома — и в гаражи. Пацаны уже там, движ начинается. — А я на концерт завтра поеду в Воронеж, — глаза Кристины азартно блеснули. — Приезжает ЛСП и Фараон. — Нифига себе! — Матвей даже сигарету изо рта вынул. — Это ж уровень. Сколько ж туда билеты сейчас стоят? — Много, — отрезала Кристина, но по её довольному лицу было ясно, что оно того стоит. — Копила всё лето. — Круто… — Маша чуть грустно улыбнулась. — А я в Ефремов поеду к семье. В общаге за эти три недели надоело уже до чёртиков, хочется домашнего супа и тишины. — А ты, Матвей? Опять в своём Задонске пропадёшь? — Никита хлопнул Матвея по спине. — Не, — Матвей довольно ухмыльнулся, затушив окурок. — Пацаны мои приедут через пару часов. Заберут меня прямо отсюда, и завалимся куда-нибудь. Они постояли ещё пару минут, обсуждая предстоящие зачёты и ворчливых вахтёрш, а потом, обменявшись дежурными «ну, давай», «счастливо» и «с пивом не переборщи», начали расходиться. Матвей остался у ворот один. Он накинул капюшон, засунул руки в карманы и стал ждать. Над Ельцом сгущались сумерки, а впереди была та самая пятница, ради которой стоило терпеть и ТГП, и английский, и даже капризы Коробейниковой. Елец превращался в то, чем он был на самом деле — в древнее, затаившееся переплетение теней и тусклых фонарей. Воздух стал колючим, по-настоящему осенним. Матвей шёл по разбитому тротуару, засунув руки глубоко в карманы ветровки. Город зажигал огни. В окнах купеческих особняков, где теперь располагались то аптеки, то конторы, загорался жёлтый свет. Над Красной площадью по-прежнему доминировал Вознесенский собор, но теперь его громада казалась не величественной, а скорее давящей, тёмной на фоне фиолетового неба. Матвей свернул в сторону центральной улицы. До приезда пацанов оставалось ещё часа полтора, а желудок после скудного университетского обеда уже начал подавать голос. Яркая вывеска «Пятёрочки» в одном из старых зданий смотрелась как инородное тело. Матвей толкнул стеклянную дверь, окунувшись в тепло и специфический запах овощей и свежей выпечки. Он лениво двинулся вдоль рядов, присматривая что-нибудь перекусить на ходу. В отделе снеков его внимание привлекли двое пацанов лет четырнадцати. Они вели себя слишком суетливо даже для школьников: один постоянно оглядывался, прикрывая собой другого. Матвей, привыкший в школе замечать любые «движения» на задних партах, сразу понял, в чём дело. Тот, что стоял спиной к полке, ловким, но нервным движением запихивал большую пачку чипсов в полуоткрытый рюкзак товарища. Матвей сократил дистанцию в два шага. Его тень накрыла пацанов. — Хорош, деятели, — негромко, но так, что у школьников подкосились ноги, пробасил Матвей. Пацаны подпрыгнули. Тот, что с рюкзаком, едва не выронил его из рук. Они уставились на смуглого, коренастого парня с тяжёлым взглядом, который выглядел как человек, точно знающий, что делать с воришками. — Мы ничего… мы просто смотрим… — залепетал один, пятясь. — Смотрят в музее, — отрезал Матвей, чуть наклонив голову. — А здесь либо платишь, либо выкладываешь обратно и валишь отсюда, пока я охранника не позвал. Выложил. Быстро. Он не был моралистом, просто не любил крысятничество Школьник дрожащими руками достал измятую пачку чипсов и положил её обратно на полку. Оба парня, не дожидаясь продолжения, пулей вылетели из магазина, едва не снеся тележку на входе. — Школота, — буркнул Матвей себе под нос, даже не обернувшись им вслед, — ещё молоко на губах не обсохло, а они тырят. Он подошёл к холодильнику, выудил запотевшую жестяную банку колы, а на соседнем стеллаже взял пачку сухариков с холодцом и хреном — классика, которая никогда не подводила. На кассе была небольшая очередь. Матвей стоял, прислушиваясь к пиканью сканера и разглядывая людей вокруг. Обычные работяги, уставшие женщины с полными сумками — пятничный вечер для всех выглядел по-разному. Когда подошла его очередь, он молча выложил покупки. — Пакет нужен? — устало спросила кассирша, не глядя на него. — Не, не надо, — ответил Матвей, расплачиваясь мелочью и мелкими купюрами, — дайте ещё пачку сигарет. Выйдя на улицу, он с наслаждением щёлкнул ключом банки. Он вскрыл сухарики, закинул один в рот и побрёл в сторону площади, к месту встречи. Елец продолжал жить своей неспешной жизнью, но теперь Матвей чувствовал себя здесь чуть более своим. Он уже не был просто приезжим из Задонска — он был студентом ЕГУ, который завтрашний день проведёт дома, а сегодня… сегодня он просто ждал друзей под сенью великого собора. Матвей миновал исполинские стены собора, которые в наступающих сумерках казались почти чёрными, и вышел к стеле. Елецкая Красная площадь, а именно таким столичным названием в этом городе, который страше на год самой Москвы, называлась одна из центральных площадей, дышала историей: прямо перед ним высилась колонна с гербом, отмечающая статус города воинской славы, а слева тяжёлой громадой застыл Вознесенский собор. Он устроился на лавке, вытянул ноги и снова щёлкнул зажигалкой, распаковав новую пачку. Кола, сигарета и вид на древние камни — в этом был свой кайф. Но идиллия длилась недолго. Из глубины сквера, где тени ложились особенно густо, донёсся резкий, прокуренный голос: — А чё ты не куришь? Тебе что, всечь, чтоб задымил? Ты чё, правильный дофига? Матвей медленно обернулся. В паре десятков метров, в неосвещённом углу площадки, два типа в спортивках и кепках зажали третьего. Тот вжался в парапет, пытаясь стать невидимым в своей синей куртке. Соболев не любил лишних движений, но ещё больше он не любил, когда наглые рожи борзели на пустом месте. Он поднялся, не гася сигарету, и быстрым, тяжёлым шагом направился к ним. Подойдя ближе, он узнал в «жертве» Федю. Тот стоял, опустив голову, и даже не пытался огрызаться. — Э, шахтёры, — басовито прилетел голос Матвея, разрезая назревающую драку. — Проблемы какие-то? Гопники синхронно обернулись. Перед ними стоял смуглый, коренастый парень с таким выражением лица, будто он только что вышел из клетки с медведем и не прочь вернуться обратно. Взгляд Матвея был тяжёлым, уверенным и совершенно не сулил ничего хорошего. — Слышь, ты кто такой? Иди куда шёл, — вякнул один из нападавших, но попятился, оценивая ширину плеч Матвея. — Я-то пойду, а вот вы сейчас куда подальше пойдёте, если через секунду тут маячить будете, — Матвей сделал шаг вперёд, почти вплотную к заводиле, и чуть наклонился. — Это мой кент. Вопросы остались? Типы переглянулись. В Ельце чуйка на тех, кто может «ответить за базар», развита хорошо. Матвей не выглядел как испуганный первокурсник. — Да ладно, чё ты… Мы просто сигарету спросили, — буркнул второй, и оба, стараясь сохранить остатки достоинства, быстрым шагом скрылись в тени деревьев. Матвей проводил их взглядом, пока они не исчезли из виду, и только потом повернулся к Феде. Тот стоял, вцепившись в лямки рюкзака, и, казалось, всё ещё не верил, что «общение» закончилось. — Живой? — Матвей выпустил струю дыма в сторону. — Они ж таких, как ты, за километр чуют. Федя ответил тихо и нерешительно: — Да я… из собора. Матвей усмехнулся, покачав головой. — А-а-а, — протянул Соболев, стряхивая пепел. — Ну ты всё равно по злачным местам-то не ходи. — Спасибо, — едва слышно пробормотал Федя. Матвей бодро хлопнул его по плечу. От этого резкого дружеского жеста Феде явно стало неловко — он чуть вжал голову в плечи, будто ожидал подвоха, но Матвей просто улыбался во весь рот. — Да ладно, чё ты. Свои же люди, двести шестнадцатая группа. Федя немного расслабился, переминаясь с ноги на ногу. — А ты чего, не дома? Пятница же. — Друзей жду, — Матвей кивнул в сторону дороги. — Скоро подкатить должны. — Понятно… Ну ладно, я пошёл, — Федя уже развернулся, чтобы скрыться в темноте сквера, но вдруг замер. Он помедлил секунду, обернулся и, глядя куда-то в район ботинок Матвея, спросил: — Кстати… сигареты не будет? Матвей даже замер с банкой колы у рта. Его карие глаза округлились от искреннего удивления. — А ты что, куришь? Федя смущённо кашлянул в кулак. — Немного… — Ну ты даёшь, Тихомиров, — хохотнул Матвей, выуживая из кармана пачку. — В тихом омуте, как говорится… Он достал сигарету и протянул её Феде. Тот поблагодарил, быстро, почти профессионально прикурил от протянутой зажигалки и, кивнув на прощание, скрылся в тенях Красной площади. Матвей проводил его взглядом, задумчиво затянувшись. — Вот так и не подумаешь, — пробурчал он себе под нос. — Дымит. Он вернулся на свою лавку к стеле. Сумерки окончательно превратились в ночь, и над Ельцом зажглись звёзды, соревнуясь в блеске с золотыми крестами собора. Где-то вдалеке послышался надрывный рёв мотора. Рёв мотора, усиленный пробитым глушителем, разорвал тишину площади. Из-за поворота, заложив крутой вираж, вылетела заниженная «десятка» цвета «кварц». Она резко затормозила прямо перед лавкой, обдав Матвея запахом жжёной резины и дешёвого бензина. Из машины выскочили Стас и Максим. Стас, как всегда, был за рулём — сосредоточенный и гордый своим статусом «пилота», а Макс уже вовсю сиял, размахивая руками. — Соболевич! Здорово, затворник академический! — Макс первым подлетел к Матвею и сгрёб его в охапку, звонко хлопнув по спине. — Здорово, здорово, — Матвей широко улыбался, отвечая на крепкое рукопожатие Стаса. — Ну чё, не заблудились в наших мегаполисах? — Да тут три сосны, олень и два поворота, — хохотнул Стас, поправляя кепку. — Прыгай давай, а то мы пока тебя искали, все баки осушили. Рассказывай, как там юриспруденция, протокольная морда! Матвей запрыгнул на переднее сиденье. В салоне пахло «ёлочкой»-освежителем и старой обшивкой. Музыка басила так, что заднее стекло ощутимо вибрировало. «Десятка» сорвалась с места, пролетая мимо подсвеченного собора и устремляясь вглубь елецких улиц. Они кружили по городу, мимо тёмных скверов и старых заводов, перекрикивая треки в колонках и обсуждая всё сразу: от задонских новостей до строгой декана Коробейниковой. Накатавшись всласть, пацаны притормозили снова в центре у заведения с неоновой вывеской, которая тускло мигала в темноте. Это был бар из разряда «приличных по-елецки»: внутри было не так накурено, как в привокзальных забегаловках, стояли массивные деревянные столы, а на стенах даже висели какие-то постеры с футбольными командами. Они зашли внутрь, ловя на себе ленивые взгляды местных завсегдатаев. Матвей шёл впереди, привычно расправив плечи — в своём городе или в чужом, он всегда чувствовал себя на своём месте. Они заняли стол в углу. — Я не пью, мне ещё вас двоих до дома везти, — сразу отрезал Стас, отодвигая меню. — Возьму сока какого-нибудь или чаю. — Ну и правильно, трезвость — норма жизни, — хмыкнул Матвей, переводя взгляд на Макса. — А мы по старинке. Подошедшей официантке они заказали. Матвей и Максим по две кружки тёмного разливного — холодного, с плотной шапкой пены, а Стас стакан яблочного сока и гору гренок с чесноком на всех. Когда принесли заказы, Матвей поднял свою кружку, ощущая приятную тяжесть стекла. — Ну, за третью неделю без отчисления, до которой я, надеюсь, не доживу, — пробасил он. Кружки столкнулись с глухим стуком. Первый глоток был горьким и освежающим. Матвей откинулся на спинку стула, глядя на друзей. В этот момент, в этом баре, под гул чужих разговоров и звон посуды, он окончательно понял: пятница удалась. Елец больше не кусался. Вечер только начинался. Матвей сделал ещё один внушительный глоток пива и с хрустом вонзил зубы в горячую чесночную гренку. В полумраке бара, под негромкий гул телевизора, на парней нахлынула та самая ностальгия, которая бывает только у выпускников, чьи пути разошлись всего пару недель назад. Хотя Матвей проучился с ними всего три года — свой «победный» третий раз в девятом классе и два года старшей школы — казалось, что они знакомы всю жизнь. Общие прогулы, общие «враги» среди учителей и одни и те же задонские дискотеки сплотили их крепче любого родства. — А помните, как химик наш, усатый, Матвея пытался заставить таблицу Менделеева наизусть петь? — заржал Стас, прихлёбывая сок. — Тот ещё кадр. — Ой, завали, — Матвей махнул рукой, ухмыляясь. — Если бы не этот козёл, я бы, может, и раньше в люди выбился. Но, видать, судьба была — с вами, остолопами, до одиннадцатого досидеть. Стас, который теперь гордо носил статус студента-железнодорожника, поправил воображаемую фуражку. — Зато я теперь при деле. В елецком колледже на машиниста учусь. Буду поезда водить, в Лиски гонять, а там, глядишь, и на Москву поставят. Романтика, железка! Максим, сидевший напротив, как-то замялся и недовольно ковырнул этикетку на своей бутылке. — Ну, а я в Задонске остался. — В ПТУ… — сказал Матвей. — В колледже! — тут же поправил он его, встретив насмешливый взгляд Матвея. — Сейчас все ПТУ колледжами называют, Матвей, не тупи. Технологии, все дела. Матвей заливисто расхохотался, отчего парочка за соседним столом неодобрительно обернулась. — Ага, «колледж»! — подначил он друга. — Поступил в бурситет и радуется. Макс, ты хоть называй это Гарвардом, а всё равно на тракториста-механика учишься. — Да иди ты! — Макс шутливо замахнулся на него, но тоже не выдержал и заулыбался. — Зато я через два года уже зарабатывать буду, а ты свои кодексы ещё три года зубрить планируешь. — Ничего, — Матвей вальяжно откинулся на спинку стула, обводя бар взглядом будущего хозяина жизни. — Судьям много не надо, им статус положен. Стас меня бесплатно в СВ возить будет, а ты, Макс, мне участок вспашешь по дружбе. Они ещё долго сидели, перемывая кости бывшим одноклассникам, обсуждая, кто на ком женился по залёту, а кто уехал покорять Воронеж. В этом провинциальном баре, под гору чесночных гренок, Матвей чувствовал себя абсолютно счастливым. Школьные годы, со всеми их вторыми годами и унижениями от «усатых химиков», остались позади, уступив место этой взрослой, пусть и не всегда понятной, жизни. Матвей только занёс руку, чтобы в красках описать, как он «уделал» химика, но замер. Дверь бара скрипнула, впуская порцию холодного воздуха и Лизу. Она замерла у входа, щурясь от тусклого света, и начала оглядываться. Её светлые волосы в полумраке бара казались почти серебряными. — Опа, — выдохнул Макс, толкнув Матвея локтем. — Это чё за модель с обложки к нам пожаловала? Матвей быстро поставил кружку на стол. Внутри кольнуло странное чувство — смесь гордости и резкого желания, чтобы Макс сейчас замолчал и спрятал свои жирные гренки подальше. — Лиза! — крикнул он, прежде чем успел подумать. — Лизавета, иди сюда! Она обернулась, узнала его и, к удивлению пацанов, направилась прямо к их заваленному мусором столу. — Соболев? — она приподняла бровь, глядя на компанию. — Не ожидала тебя здесь увидеть. Я думала, ты уже в Задонске празднуешь своё спасение на ТГП. — Да вот, культурно просвещаю региональные кадры, — Матвей кивнул на друзей, которые внезапно выпрямились и попытались принять интеллигентный вид. — Знакомься: это Стас, будущий повелитель поездов, и Макс… он просто хороший человек. Лиза улыбнулась. — Ну, привет, кадры, — сказала она, и Матвей почувствовал, что вечер внезапно перестал быть просто «пьянкой с пацанами». Ему захотелось сказать что-то умное, но в голову, как назло, лезли только «канделябры». — Слышь, Соболь, — Стас широко улыбнулся, окинув Лизу оценивающим взглядом. — Лизавета, присаживайся, мы тут как раз обсуждали, как поезда под откос пускать. — Спасибо, я воздержусь от крушения поездов, — иронично отозвалась Лиза, даже не дрогнув под его напором. — Я просто зашла заказ забрать и такси подождать. На улице какие-то типы подозрительные у собора трутся, не хочется проверять их гостеприимство. А мой, — Лиза оглянулась на стойку, где уже появился какой-то пакет, — похоже уже сделали. Лиза, изящно обогнув заваленный гренками стол, направилась вглубь зала к высокой стойке выдачи. Матвей сразу вспомнил испуганного Федю и тех двоих в кепках. Внутри что-то щёлкнуло. Он резко встал, отодвинув стул с неприятным скрежетом. — Пацаны, я сейчас. Покурю и даму провожу, — бросил он друзьям тон, не терпящий возражений. — О-о-о, — заулюлюкал Макс вслед. — Кавалер! Матвей, не говоря ни слова, двинулся следом. Он шёл чуть поодаль, словно невидимый конвой, перекрывая собой обзор тем немногим посетителям, что рисковали слишком долго задерживать взгляд на блондинке. У стойки было тесно. Пахло жареным мясом и дешёвым освежителем. Девушка-администратор, завидев Лизу, отдала ей крафтовый пакет, от которого исходил манящий аромат пиццы и специй. — Ваш заказ, — буркнула она. Лиза потянулась за пакетом, но Матвей, возникший из-за её плеча, опередил её. Его рука, широкая, уверенно перехватила ручки пакета. — Тяжёлый же, — коротко бросил он, когда она удивлённо обернулась. — Давай, я до машины донесу. — Соболев, я сама справлюсь, тут не три пуда, — фыркнула она, но пакет не забрала. — Справишься, конечно. Но мне так спокойнее будет, — он чуть наклонил голову, и в тусклом свете бара его лицо показалось Лизе совсем другим — лишённым той вечной ухмылки, которую он демонстрировал на парах. Они двинулись к выходу. Лиза шла впереди, поправляя на ходу сумку, а Матвей следовал за ней, неся пакет так бережно, будто внутри был хрупкий фарфор, а не ужин навынос. Проходя мимо своего столика, он даже не посмотрел на Стаса и Макса, которые уже вовсю перемигивались и беззвучно хохотали, изображая в воздухе сердечки. Когда они вышли на крыльцо, Матвей первым делом обвёл глазами тёмную площадь. Те «типы», о которых говорила Лиза, всё ещё маячили где-то в тенях у собора. — Видишь? — Матвей кивнул в сторону теней. — Не зря я пошёл. — Рыцарь на час, — улыбнулась Лиза, прижимая к себе сумку. — Ладно, Соболев, спасибо за сопровождение. Вечерний Елец дышал прохладой, выметая из головы хмель. Матвей достал сигарету, но прежде чем прикурить, посмотрел на Лизу. Та стояла, обхватив себя руками, и смотрела на тёмные очертания Вознесенского собора. — Ты это… не обращай внимания, — глухо произнёс Матвей, щёлкнув зажигалкой. — Пацаны они нормальные, просто… ну, задонские. Простые, как три копейки. — Да я поняла, — Лиза усмехнулась, повернув к нему лицо. — Ты с ними другой совсем. В институте ты как будто роль играешь — то ли второгодника-бунтаря, то ли будущего прокурора. А здесь… ты как будто пытаешься их от меня защитить. Или меня от них? Матвей затянулся, глядя, как дым растворяется в свете фонаря. — Да никого я не защищаю. Просто… — он замолчал, подбирая слова. — Знаешь, Нонна эта, Морковникова, она правильно сказала. Пути разные бывают. Кто-то по прямой идёт, а у кого-то синтез. Вот я на юрфак не за пафосом пошёл. Мне просто… порядок нравится. Чтобы всякие козлы по углам пацанов вроде нашего Тихомирова не зажимали. Лиза внимательно посмотрела на него. В этом взгляде уже не было той иронии. Она заметила, как он держит сигарету — крепко, но аккуратно, и как его взгляд задерживается на верхушках старых елецких зданий, будто он видит в этом городе не просто декорацию для пьянки, а что-то своё, личное. — А ты не такой простой, Соболев, каким хочешь казаться, — тихо произнесла она. — Пиво, гренки, «чёканье»… а глаза у тебя в этот момент другие. Будто ты книжку пишешь, а не сигарету куришь. Матвей криво усмехнулся, пряча взгляд. — Скажешь тоже… Писатель из меня так себе. Я больше по «синтезным путям». В этот момент к бару подкатило такси. — Твой транспорт? — Матвей кивнул на машину. — До понедельника, Лизавета? — До понедельника, — она шагнула к машине, но на полпути обернулась. — И… подготовься к английскому. Там «синтез» не поможет. Она уехала, а Матвей ещё немного постоял на крыльце, глядя вслед красным габаритным огням. Сигарета догорела до самого фильтра, обжигая пальцы, но он не замечал. В голове крутилась её фраза про «другие глаза»