Пасха

Матвей поднимался по лестнице медленно, тяжело переставляя ноги. Хмель выветрился окончательно, оставив после себя только гудящую пустоту в голове и ледяные пальцы. В подъезде было зябко, но он этого почти не чувствовал — внутри всё ещё колотило от адреналина и этой бессильной, выжигающей злости. Он осторожно повернул ключ в замке, стараясь не шуметь. В квартире царила густая, ватная тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов. Из-за двери комнаты Феди не доносилось ни звука. Матвей заглянул туда на секунду: в слабом свете уличного фонаря был виден неподвижный силуэт под одеялом. Федя спал, отвернувшись к стене, — спокойный, правильный, бесконечно далекий от того ада, который только что разверзся в голове у Матвея на улице 9 Января. Матвей прошел на кухню, не зажигая свет. Сел на табурет, уставившись в окно на заснеженные крыши Ельца. Вспомнилось всё сразу: как орал на Кирилла, как едва не ударил эту дуру Яблочкину, как бежал за машиной по сугробам, задыхаясь и выкрикивая проклятия в пустоту. И ради чего? Машина ушла, номера в грязи, а он стоит посреди ночного города — злой, одинокий и по колено в снегу. — Блин, вот я дурак... — негромко выдохнул он, обхватив голову руками. Ему стало тошно от самого себя. От своей несдержанности, от того, как легко он сорвался на ребят в зале, которые, в общем-то, были не виноваты. От того, что опять повёл себя как «тот самый Соболев», которого все так старательно пытались исправить. Он вспомнил лицо Феди, когда тот защищал курсовую — бледное, честное, преодолевающее страх. Федя боролся с собой, чтобы стать лучше. А он? Он просто бежал за серебристым «Соляриса», распугивая прохожих и матерясь на весь район. Матвей поднялся, подошел к раковине и плеснул в лицо ледяной водой. Стало чуть легче. Он вытерся полотенцем и снова посмотрел на дверь соседней комнаты. Завтра нужно будет как-то смотреть Феде в глаза. Завтра нужно будет решать, что делать с этим «Солярисом», который теперь точно — не глюк. Но сейчас... сейчас он просто хотел провалиться в сон, чтобы не видеть ни грязных номеров, ни заплаканных глаз Богородицы из того альбома. Матвей зашёл в свою комнату, едва не зацепив плечом дверной косяк. В голове до сих пор пульсировало: рёв мотора, грязные номера и визг Яблочкиной — всё смешалось в какой-то липкий, неприятный ком. Хмель окончательно выветрился, оставив после себя только дикую, свинцовую усталость. Он не стал зажигать свет. В полумраке скинул куртку прямо на пол, туда же отправились джинсы и свитер. Оставшись в одних трусах, Матвей на мгновение замер перед зеркалом в шкафу. В слабом свете из окна обрисовался его силуэт — крепкий, коренастый, широкоплечий, с густой порослью волос на груди и ногах, придававшей ему сейчас вид какого-то затравленного, но всё ещё огрызающегося зверя. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя колючую щетину, отросшую за день и холодную кожу. Рука до сих пор ныла после удара о дерево, костяшки саднило. — Блин, вот я дурак... — негромко пробормотал он, глядя на своё отражение. Вся эта дерзость, крики у Кирилла, беготня за «Солярисом» — сейчас всё это казалось мелким и бессмысленным. Он чувствовал себя выжатым. Матвей рухнул на кровать. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он даже не стал забираться под одеяло, просто натянул край пледа на поясницу и уткнулся лицом в подушку, которая всё ещё пахла чем-то домашним и спокойным. Сон накрыл его мгновенно, как тяжёлый обух. Ему уже не снились фары и погони — только гулкая, морозная тишина спящего Ельца. *** Свет из окна бил прямо по глазам, безжалостно высвечивая каждую пылинку в воздухе. Матвей почувствовал, как кто-то настойчиво трясёт его за плечо. — Матвей, Матвей, что ты дрыхнешь? — голос Феди над ухом звучал слишком бодро для этого похмельного утра. Матвей застонал, не открывая глаз, и попытался зарыться лицом в подушку. — Я сплю... — прохрипел он. — Мне ко второй... — У нас сегодня пар нет, — спокойно констатировал Федя. Матвей резко поднялся на локтях, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд на щуплой фигуре друга. Короткие тёмные волосы Феди были уже аккуратно причёсаны, сам он выглядел подозрительно свежим. — Да? — переспросил Матвей, туго соображая. — Да. — А нахрена ты меня будишь тогда?! — Матвей с досадой рухнул обратно, натягивая плед на голову. — Время двенадцать часов, ты вставать собираешься? — Федя не унимался, продолжая стоять над душой. — Отстань, Федька... Федька-редька... — пробормотал Матвей уже откуда-то из-под пледа. — Дай поспать человеку. — Ночью что делать будешь? — рассудительно поинтересовался Федя. — Спать... — донеслось в ответ. Федя вздохнул, видимо, поняв, что воспитательный процесс зашёл в тупик, и тихо вышел из комнаты. Матвей честно попытался провалиться обратно в небытие. Он ворочался, подминал под себя подушку, пытался считать овец, но в голове назойливо закрутились вчерашние кадры: серебристый бок «Соляриса», заляпанные грязью номера и визг Яблочкиной. Хмель ушёл, оставив вместо себя противную бодрость и сосущее чувство в желудке. Через пять минут он понял, что сон окончательно его предал. Матвей со вздохом откинул плед и поднялся. В одних трусах, босиком, потирая заросшую волосами грудь и заспанное лицо, он вышел в зал. Федя сидел на своём обычном месте, уткнувшись в какую-то очередную умную книгу. Матвей остановился посреди комнаты, щурясь от яркого света, и почёсывал бок, выглядя в своём первозданном виде как большой и слегка помятый лесной житель, случайно забредший в библиотеку. — Ну и чё ты не спишь? — буркнул он, глядя на Федю. — Двенадцать часов ему... Самый сок для студента. Федя поднял взгляд от книги, скользнул им по лохматому и полуголому Матвею, но ничего не сказал, только едва заметно улыбнулся кончиками губ. Матвей тяжело опустился на диван рядом с Федей, пружины привычно скрипнули под его весом. Он сидел, широко расставив ноги, уперев локти в колени, и чувствовал себя на удивление паршиво для человека, сдавшего зачёт на четыре. — Я вчера на вечеринке... перебрал, — хрипло признался Матвей, глядя в пол. — Зря ты не пошёл. Там было интереснее, чем в книжке. Федя даже не повёл бровью, продолжая смотреть в текст, но через секунду всё же аккуратно заложил страницу пальцем. — Мне уже доложили. Матвей вскинул голову, щурясь от света: — Кто? — Кристина, — Федя наконец повернулся к нему. — Она спрашивала — дошёл ли ты до дома, или побил кого-нибудь со злости от лжесвидетельства. Переживает. Матвей горько усмехнулся и опустил взгляд на свою правую руку. Костяшки были сбиты, кожа вокруг них неприятно посинела и припухла. — Побил... дерево, — буркнул он. — Я вчера видел ещё... серебристый «Солярис». Книга в руках Феди медленно опустилась на колени. Его лицо вмиг стало серьёзным, а взгляд — цепким. — Где? — В начале 9 Января, около дома Кирюхи, — Матвей начал говорить быстрее, голос задрожал от подступающей ярости. — Эта сука. Этот звук... он как тогда. Это он. Он! Злость, которая копилась вчера, внезапно рванула наружу. Матвею нужно было её куда-то деть, обо что-то разбить, а под рукой был только воздух, Федя и стена за спинкой дивана. Он резко развернулся и с размаху впечатал кулак в стену. Глухой удар отозвался болью по всей руке, по сбитым вчера костяшкам полоснуло как ножом, но Матвей даже не поморщился. Он только стиснул зубы так, что заходили желваки. Федя вздрогнул и почти отпрянул, глядя на него во все глаза. — Матвей, ты что делаешь? Матвей медленно разжал кулак, глядя на свежую ссадину, из которой начала сочиться сукровица. Тяжёлое дыхание постепенно выравнивалось. — Не обращай внимания, — бросил он, всё ещё не глядя на друга. — Просто... накрыло. Он здесь, Федь. Он в городе. И я его найду, клянусь, я его из-под земли достану. Федя молчал, глядя на его волосатую, вздрагивающую от напряжения и дыхания грудь. Он не стал читать нотации или говорить, что самосуд — это плохо. Он поднялся. Его шаги были почти бесшумными — он скрылся на кухне и через минуту вернулся, держа в руках пожелтевший пузырёк перекиси и клочок ваты. — Ты так заработаешь себе чего-нибудь... заражение или ещё что, — негромко, почти под нос проговорил Федя. Он не смотрел Матвею в глаза, сосредоточившись на пузырьке. Будучи интровертом до мозга костей, он явно пересиливал себя, вторгаясь в чужое личное пространство, но оставить всё как есть не мог. — Руку дай. Матвей исподлобья посмотрел на него, криво усмехнувшись. После бесконечных драк в Задонске, где разбитые руки считались чем-то вроде естественного состояния, сама мысль о «дезинфекции» казалась ему нелепой. Что мог «заработать» такой коренастый, битый жизнью парень от удара в обои? Но в тихом голосе Феди было что-то такое, чему не хотелось сопротивляться. Матвей нехотя протянул свою массивную, заросшую тёмным волосом руку. На фоне бледных и тонких пальцев Феди его кулак выглядел как кусок обожжённого камня. Перекись зашипела, вскипая на сбитых костяшках белой пеной. Матвей даже не дёрнулся — только наблюдал, как Федя сосредоточенно и бережно вытирает сукровицу. Было в этом что-то непривычное: за его плечами не было ни матери, ни друзей, которые стали бы возиться с его ранами. Обычно всё заживало «как на собаке». Федя закончил, аккуратно сложил вату и, прежде чем уйти на кухню, положил рядом с Матвеем на диван небольшой эспандер-кольцо, который до этого лежал у него на полке. — В следующий раз, когда... накроет, — Федя замялся, подбирая слова, и всё так же не поднимал глаз, — ты вот это возьми. Грей кисть. Стену бить — неконструктивно. Матвей посмотрел на резиновое кольцо, потом на уходящую спину друга. Злость окончательно вытеснилась каким-то странным, колючим чувством признательности, которое он не очень понимал, как выразить. — Спасибо, — негромко бросил он вдогонку. Федя ничего не ответил, только чуть заметно кивнул, уже скрываясь в дверном проёме кухни. Матвей остался сидеть на диване в одних трусах, сжимая здоровой рукой подаренный эспандер. В горле всё ещё стоял ком от упоминания «Соляриса», но рука, пахнущая аптекой, больше не ныла. Он понимал, что охота только начинается, но теперь он был в ней не один. Матвей распахнул балконную дверь, и в квартиру тут же ворвался колючий, ледяной сквозняк, мгновенно остудив его разгорячённую после сна и вспышки гнева кожу. — Колотун-бабай какой... — проворчал он, ёжась и потирая волосатые плечи. Он метнулся обратно в комнату, сцапал с дивана тяжёлый плед и обмотался им с головой. Теперь, в одних трусах, но укутанный в эту серую броню, он стал похож не то на сурового елецкого боярина в меховой шубе, не то на какого-то древнего воина, вышедшего на дозор. Матвей прошагал мимо Феди, который уже вернулся из кухни и теперь сидел за столом. Федя больше не читал — он сосредоточенно вглядывался в экран ноутбука, быстро перебирая пальцами по клавишам, явно что-то выискивая в сети. Он проводил «боярина» коротким взглядом, но ничего не сказал. Матвей вышел на балкон и с силой толкнул оконную раму. Она поддалась со скрипом, впустив ещё одну порцию мороза. Щёлкнула зажигалка. Над Ельцом стояло высокое, бледно-голубое декабрьское небо. Город внизу казался вымершим и застывшим в хрустальной тишине. Сверху открывалась панорама, от которой захватывало дух: заснеженные крыши старых домиков, купола Вознесенского собора, блестевшие на солнце, как сахарные головы, и чёрные ленты дорог, по которым редкими каплями ползли машины. Матвей глубоко затянулся, выпуская густую струю дыма, которая тут же смешивалась с паром. Он смотрел вниз, на улицу 9 Января. Где-то там, среди этого белого безмолвия, вчера прорычал своим неправильным мотором серебристый призрак. Сейчас, завернутый в плед и обжигаемый холодом, Матвей чувствовал странную ясность. Боль в руке утихла, перекись подсохла. Елец лежал перед ним как на ладони — старый, морозный и полный секретов. — Никуда ты не денешься, — негромко пообещал он в пустоту, глядя, как пепел падает вниз, теряясь в сугробах. За спиной, в тёплой комнате, негромко клацали клавиши. В тишину квартиры ворвался резкий, требовательный стук. Кто-то на том конце явно не жалел кулаков, долбя в металлическую дверь с каким-то особенным, хозяйским остервенением. Федя вздрогнул, оторвался от ноутбука и нехотя поднялся. — Кого там ещё принесло посреди рабочего дня... — буркнул он под нос. Матвей на балконе замер, не донеся сигарету до рта. Сквозь приоткрытую дверь донеслось приглушённое клацанье замка и визгливый, самоуверенный голос соседа с площадки. Это был дядя Слава — местный «активист», который считал своим долгом контролировать всё: от чистоты ковриков до чужих кошельков. — Тихомиров! — заголосил сосед прямо с порога. — Я за деньгами пришёл. На домофон все сдали, один ты у нас особенный? Неделю за тобой бегаю! Давай быстро, мне ведомость закрывать надо. — Я же говорил вам, — тихо и немного растерянно начал Федя, — что я уже оплатил через приложение по квитанции. У меня чек есть... — Мне плевать, что у тебя там в телефоне! — перебил сосед, явно наслаждаясь своим доминированием над тихим студентом. — В список не внесено — значит, не платил. Давай деньги, не умничай тут, а то вообще без связи останешься, отключим нахрен! Матвей на балконе медленно выдохнул дым. Его лицо превратилось в каменную маску. Он отбросил бычок в банку, резким движением запахнул плед поплотнее, напоминая огромный серый кокон, и двинулся в прихожую. Он выплыл из глубины тёмного коридора — заспанный, лохматый, с хмурым, помятым лицом и мощной волосатой грудью, едва прикрытой краем пледа. Матвей встал за плечом у Феди, возвышаясь над ним как скала. — Слышь, командир, — голос Матвея прозвучал как низкий рокот неисправного двигателя. — Ты чё тут разорался? Сосед, который уже открыл рот для следующей тирады, внезапно поперхнулся воздухом. Он посмотрел на Матвея — на его сбитые, синие костяшки, на суровый взгляд исподлобья и на общую внушительную небритость. Дядя Слава невольно сделал шаг назад. — Я... я по делу. За домофон не сдано, — уже гораздо тише и неувереннее пискнул он. — Тебе сказали: оплачено. Или у тебя со слухом проблемы? — Матвей сделал полшага вперёд, и от него пахнуло табаком, морозом и угрозой. — Иди ведомости свои в другом месте закрывай. Пока я тебе этот домофон на шее не завязал. Он посмотрел на соседа так, будто прикидывал, с какой стороны у того «глушитель» отвалится быстрее. — Да я... я просто... Ладно, разберёмся, — пробормотал дядя Витя, лихорадочно ища ручку двери за спиной. — Чего сразу хамить-то... Сосед ретировался с поразительной скоростью. Дверь в подъезд захлопнулась с той стороны так быстро, будто за ним гнался медведь. Матвей постоял ещё секунду, глядя в закрытую дверь, потом поправил сползающий плед и повернулся к Феде. — Совсем народ страх потерял, — буркнул он. — То Яблочкина, то этот... сборщик податей. Он развернулся и, шаркая босыми ногами по линолеуму, поплёлся обратно на диван, на ходу почёсывая волосатый бок. Федя только молча смотрел ему вслед, явно под впечатлением от того, как быстро «боярская шуба» и хмурый вид Матвея решили проблему, над которой он мучился неделю. *** Матвей с грохотом задвинул ящик комода, так что старенькая мебель жалобно скрипнула. Он швырял в сумку футболки и зарядки, совершенно не заботясь о тишине — в его голове всё ещё крутились кадры ночной погони. Федя в соседней комнате в очередной раз вздрогнул, когда Матвей с металлическим лязгом уронил пряжку ремня на пол. Федя замер, осторожно вешая на еловую лапу стеклянный шар. Громкие, резкие звуки всегда били ему по нервам, заставляя внутренне сжиматься, но сейчас он пересилил себя. Он вошёл в комнату Матвея, когда тот с силой пытался застегнуть молнию на переполненной сумке. — Я тут гуглил... — негромко начал Федя, прислонившись к косяку. — Тебе надо в полицию у себя в Задонске прийти и сказать, что ты похожую машину видел. Пусть они активизируются, хоть и... верится с трудом. Матвей перестал терзать молнию и поднял на него тяжёлый взгляд. — И чё я им скажу, Федь? — он выпрямился, вытирая пот со лба. — «Здрасьте, я тут видел тачку, которая в октябре человека сбила, но номеров не разглядел, потому что они в грязи»? Они меня там на смех поднимут. — Не поднимут, если грамотно подать, — Федя провёл по своей голове рукой, его голос звучал тихо, но уверенно. — Есть такое понятие как «вновь открывшиеся обстоятельства». Ты свидетель. Машина с характерным звуком двигателя, редкий тюнинг для такой модели... Если в Задонске и Ельце она «засветилась», значит, водитель может быть местным. Или часто там бывает в Задонском айоне. Матвей усмехнулся, садясь прямо на сумку, чтобы та наконец закрылась. — Местный... Да я там каждого пса знаю. Если б она там постоянно тёрлась, я б её ещё тогда из-под земли достал. — Значит, он её прятал. А сейчас осмелел, — Федя сделал шаг в комнату. — Или думает, что всё быльём поросло. Ты завтра поедешь — зайди. Просто зафиксируй факт. Матвей помолчал, разглядывая свои костяшки, которые благодаря Фединой перекиси уже не выглядели так страшно. — Ладно, — буркнул он. — Зайду. Чисто чтобы совесть не грызла. Но ты же понимаешь, что шансов — ноль? — Шансов ноль, когда ничего не делаешь, — резонно заметил Федя. — И можно, пожалуйста... не так громко. У меня от твоего грохота скоро мигрень начнётся. — Понял-принял, — Матвей поднялся, на ходу хлопая Федю по плечу, нна этот раз осторожнее. *** Воздух у входа в университет был таким колючим, что каждое слово вылетало вместе с плотным облаком пара. Последний зачёт остался позади — «автомат» по английскому лежал в зачётках приятным грузом. Компания сгрудилась в курилке, пряча носы в шарфы и переминаясь с ноги на ногу. — Ну что, народ, отстрелялись, — Кирилл, щурясь от дыма, обвёл всех взглядом. — Какие планы? Я лично планирую впасть в анабиоз до пятого числа в перерывах между подработкой. — А я к родителям в Питер, — улыбнулась Маша, поглубже пряча подбородок в меховой воротник. — Там сейчас красиво, ярмарки... Матвей, стоявший с тяжёлой дорожной сумкой у ног, кашлянул. Он выглядел непривычно притихшим. — Пацаны... и девчонки. Извините ещё раз за вчерашнее. Чё-то я реально как с цепи сорвался. Вспылил, ну... короче, бес попутал. — Да ладно, Соболев, проехали, — Кристина стряхнула пепел, глядя на него со своей обычной спокойной проницательностью. — Главное, что разобрались. — Слушайте, — Матвей вдруг оживился, — а приезжайте все ко мне в Задонск на каникулах? Места там тихие, погуляем, монастырь покажу. У меня батя баню истопит. Наступила неловкая пауза. — Ой, Матюш, я бы с радостью, но билеты уже куплены, — виновато развела руками Маша. — Работа, старик, — вздохнул Кирилл. — Буду в баре смены закрывать, пока все празднуют. — Я тоже занята, — коротко бросила Кристина, хотя по глазам было видно, что она просто не фанат зимних поездок в райцентры. Один Федя стоял молча, глядя на носки своих ботинок. — А я... я дома буду. Книги, интернет... всё как обычно. Матвей посмотрел на него, хотел что-то сказать, но только хлопнул по плечу. — Ну, смотри, Федька. Если надоест в четырёх стенах — звони. Прощание вышло долгим и на удивление душевным. Матвей, обычно скупой на эмоции, переобнимал всех «по-медвежьи», чуть не сломав рёбра Кириллу и аккуратно притиснув к себе девчонок. Напоследок он ещё раз кивнул Феде и, подхватив сумку, зашагал в сторону остановки, чтобы успеть на маршрутку до автостанции. Задонск встретил его привычным запахом печного дыма и рыхлым снегом. Когда Матвей выходил из автобуса на автостанции, поправляя на плече лямку рюкзака, его взгляд зацепился за яркое пятно. У обочины стояла небольшая красная иномарка. Дверь со стороны водителя распахнулась, и оттуда, цокая каблуками по обледенелому асфальту, вышла Лиза Яблочкина. Она выглядела вызывающе уверенно, поправляя дорогую на вид шубку. — У неё права есть, чё ли, и чё она делает в Задонске? На писающих мальчиков смотрит? — вслух пробормотал Матвей, на мгновение замешкавшись. В голове не укладывалось, как эта «фетишистка» умудряется водить машину, да ещё и так бодро выскакивать на мороз. Лиза обернулась и тут же заметила его. Их взгляды встретились — её, полный надменности и затаённой обиды, и его — хмурый, но спокойный. Матвей на секунду замер, вспомнив повчерашний цирк, но потом только покрепче перехватил рюкзак. Он не стал ни материться, ни кричать, ни даже кивать. С самым гордым и независимым видом, на какой был способен задонский «боярин», он прошёл мимо неё, глядя строго вперёд. Лиза осталась стоять у своей красной машины, а Матвей уверенно зашагал по родным улицам, чувствуя, что этот раунд остался за ним. Пора было идти домой — и в полицию. Отделение встретило Матвея густым запахом хлорки и несвежего чая. В «дежурке» царила нелепая праздничная атмосфера: на облупленном подоконнике стояла крошечная пластиковая ёлка, кособокая и облезлая, а по стенам был развешан «колхозный» серебристый дождик, засаленный и местами закреплённый на обычный скотч. За стеклом сидел дежурный, лениво перелистывая какие-то бумаги. — Здрасьте, — Матвей кашлянул, стараясь придать голосу солидности. — Я это, свидетель по делу о ДТП в октябре сего года, две тысячи шестнадцатого. Дежурный поднял глаза, и на его лице тут же отразилась смесь скуки и раздражения. Он явно узнал Матвея. — Ты чего опять, Соболев? Мы же тебе всё сказали. Иди, не мешай работать. — Не опять, а снова, — Матвей упрямо подался вперёд, чувствуя, как плед (который он сменил на старую куртку, но дух «боярина» сохранил) мысленно придаёт ему сил. — Тут вновь вскрывшиеся обстоятельства. Я машину видел. Серебристый «Солярис», мотор ревёт как оглашенный. Точь-в-точь она. Дежурный вздохнул так тяжко, будто на него только что свалили всю нераскрытую преступность области. — Следователь до 15 января не принимает. Матвей даже поперхнулся: — В смысле? — В коромысле, — отрезал дежурный, даже не глядя на него. — Канун Нового года. У нас тут пьяные драки и кражи ёлок через одну, а ты со своим «Солярисом» октябрьским. Всего два месяца прошло, следствие ещё идёт, — дежурный вздохнул так тяжко, будто Матвей требовал от него как минимум поймать серийного маньяка. Матвей сжал челюсти. Для этого мента октябрь был «всего два месяца назад», очередной бумажкой в папке. А для Матвея каждый день с того момента тянулся как год. — Так а... — Матвей растерянно хлопнул ладонью по стойке. — Машина-то та самая! Я же говорю — видел её! Она в Ельце светилась, а сейчас может здесь прятаться! — Парень, ты напиши вот тут всё, что хочешь, и иди. Следствие ведётся, — отрезал дежурный. Матвей нехотя взял ручку. Злость внутри закипала: всего два месяца, следы ещё должны быть свежими, а они уже отмахиваются от него, как от назойливой мухи. Он быстро расписал подробности про 9 Января и звук мотора, чувствуя, что если он сам этого ублюдка не найдёт, то никто не найдёт. — Вот. Зафиксируйте, — бросил он, запихивая листок в щель ящика. — Свободен. С наступающим, — буркнул дежурный, снова погружаясь в свои бумаги. Матвей вышел на крыльцо, и морозный воздух Задонска тут же хлестнул по лицу. На душе было муторно. Он сделал всё, как советовал Федя, но сейчас чувствовал себя полным идиотом. Ощущение, что его просто «слили», мешалось со злостью на этот серебристый призрак, который где-то совсем рядом, в этом самом городе, давил на газ и смеялся над ним. — Ничего... — прошептал Матвей, натягивая капюшон. — 15 января, значит. Посмотрим. Он зашагал в сторону дома, решив, что баня сегодня — это единственный способ не сойти с ума окончательно. *** Родной дом встретил Матвея теплом истопленной печи и запахом жареной картошки — тем самым уютным ароматом, который выветривал из головы и холод автостанции, и ледяное равнодушие дежурного в отделении. — Приехал! Мать, гляди, явился наш студент! — отец, крепкий и размашистый, первым выскочил в сени, с силой хлопая сына по плечу. — Ну, здорово, Матвей! На четыре, говоришь, сдал? Молоток, в батю пошёл! Мать тут же вынырнула из кухни, вытирая руки о передник, и прижалась к сыну, обдавая его запахом домашнего хлеба. — Ой, исхудал-то как в своём Ельце, непутёвый... Одни глаза остались, — она ласково коснулась его щеки. — Проходи скорее, сейчас кормить буду. Из комнаты выскочила Соня. Она только вчера приехала из Тулы, и её лицо ещё хранило тот особый «городской» блеск, который быстро смывается задонским воздухом. — Матюха! — она повисла у него на шее. — Ну что, сдал английский? Матвей улыбался, отшучивался, обнимал их всех, чувствуя, как внутри ненадолго отпускает тугая пружина. В кругу своих он снова был Матвеем Соболевым, непутёвым сыном и братом-второгодником. Но стоило ему зайти в свою комнату и закрыть за собой дверь, как тишина тут же обрушилась на него всей своей тяжестью. Он бросил сумку у порога и сел на кровать. Здесь всё было как прежде: старый плакат на стене, зачитанные до дыр книги, скрипучая половица у окна. Но теперь в этой комнате и в этом городе не хватало самого главного. Макс. Мысли о друге накрыли его внезапно и душно, как тяжёлое ватное одеяло. Матвей уставился в одну точку на стене. Перед глазами поплыли кадры из прошлого: как они здесь же, на этой кровати, планировали будущее, как Макс смеялся, как они делили одну сигарету на двоих, прячась от отца за сараем. Макс должен был быть здесь. Он должен был сейчас сидеть на этом стуле, подкалывать Матвея за «четвёрку» у Морковниковой и планировать, какое пиво будут пить со Стасом сегодня вечером. Матвей сжал кулаки. Та самая серебристая тень, которую он видел на 9 Января, теперь казалась ему не просто машиной, а личным оскорблением, плевком в память о Максе. Октябрьская ночь, визг тормозов и этот проклятый ревущий мотор — всё это зациклилось в голове, мешая дышать. — Я тебя найду... — тихо прошептал он в пустоту комнаты. — Клянусь, Макс, я его из-под земли достану. За дверью слышался смех Сони и звон тарелок — жизнь в доме продолжалась, весёлая и обыденная. Но Матвей сидел в полумраке, чувствуя, как внутри него растёт холодная, кристально чистая решимость. Теперь, когда он вернулся в Задонск, всё стало слишком реальным. *** На следующий вечер, 31 декабря, в доме Соболевых стоял тот особенный предновогодний гул, который бывает только в частном секторе Задонска, когда за окном трещит мороз, а внутри — жара от натопленной духовки и четырёх работающих конфорок. Воздух был густым, пропитанным ароматом хвои, мандариновой кожуры и маминых фирменных голубцов. Валентина суетилась у стола, в десятый раз переставляя салатницы с оливье, а Владимир, в накрахмаленной рубашке, которая была ему явно тесновата в плечах, разливал по стопкам домашнюю наливку. — Ну, за приезд! — басил дядя Гена из Тамбова, усаживаясь во главе стола. — Мы пока по М-4 до вас докатили, все прокляли: метет, видимости ноль! Зато у вас тут — красота, настоящий праздник. Тётя Света, яркая и шумная, уже вовсю обсуждала с Валентиной рецепт холодца, перекрикивая телевизор, где по «Первому» шел бесконечный концерт. Соня, нарядная, с блестками на веках, вертелась перед зеркалом, то и дело поглядывая в телефон — Тула и друзья-студенты не давали о себе забыть. Матвей сидел на краю дивана, чуть в стороне от общего веселья. На нем был чистый свитер, он был выбрит, но в глазах все равно читалось то самое напряжение, которое не отпускало его с приезда. — Матюха, чё сидишь как не родной? — Владимир хлопнул сына по колену. — Наливай давай. Сдал сессию — имеешь право. Ты теперь у нас человек ученый, елецкий интеллигент! — Да я так, пап... задумался, — Матвей криво усмехнулся и потянулся к графину. За окном бахали первые петарды — местная детвора не дотерпела до полуночи. Вспышки на мгновение окрашивали замерзшие стекла в красный и зеленый цвета. Весь Задонск сейчас напоминал большую сказочную декорацию: заснеженные тихие улочки, светящиеся окна деревянных домов и величественные купола собора, возвышающиеся над городом в лунном свете. Когда пробили куранты, и все вскочили с мест, размахивая бокалами с «Советским» шампанским и выкрикивая поздравления, Матвей тоже встал. Он чокнулся со всеми, обнял мать и Соню, выслушал очередную байку дяди Гены про тамбовских волков. — С Новым годом, сынок! — Валентина поцеловала его в макушку. — Пусть всё плохое в старом останется. Слышишь? Всё-всё. Матвей кивнул, пригубив колючее вино. Он смотрел в окно, туда, где за забором начиналась темнота зимней улицы. Праздник шел своим чередом: громко, хлебосольно, по-простому. Но в глубине души он знал, что «плохое» никуда не делось.