Пасха

Апрель 2017 года в Ельце выдался гнилым: снег осел, превратившись в серую пористую губку, а из-под него вылезли все «прелести» зимы — мусор и глубокие выбоины. Матвей чувствовал себя так же — выжатым и грязным. Следствие его окончательно «отфутболило», и от бессилия он даже стал непривычно хозяйственным. В тот вечер Матвей сидел на кухне в одних трусах, накинув на плечи плед. Перед ним сиротливо дымились две переваренные сосиски, обильно залитые дешёвым кетчупом. Тишину нарушил поворот ключа в замке. — О, кормилец пришёл, — буркнул Матвей, не оборачиваясь. — Слышь, Федос, зацени, что я на базаре выцепил. Чисто эксклюзив. Матвей вскочил, сбросив плед, и выудил из полиэтиленового пакета чёрную толстовку с огромным красным прямоугольником на груди. Он тут же натянул её на себя, запутавшись в рукавах, и победно вынырнул, поправляя капюшон. — Ну как? Supreme! Теперь я на районе самый чёткий юрист буду. Федя зашёл на кухню, ставя на стол пакет с продуктами. Он с подозрением уставился на обновку, на которой красовался логотип, подозрительно напоминающий работу провинциальной типографии. — Оригинал? — скептически спросил Федя. — А то! — Матвей довольно пригладил ткань на животе. — Прямая поставка с самого Китая, через наш центральный рынок. За пол косаря взял, считай, даром. Матвей сел обратно за стол, всё ещё в этой толстовке и трусах, создавая весьма специфический образ. Федя вздохнул и начал разбирать покупки, но руки его слегка подрагивали. Он выглядел каким-то озадаченным. — Лизу видел в магазине… — начал Федя, выставляя на полку молоко. Матвей замер с вилкой в руке. Аппетит отрезало мгновенно, даже новая шмотка перестала радовать. — Не говори мне про неё ничего. Видеть её не хочу, слышать тоже. Пусть катится куда подальше. — У Лизы, оказывается, права есть, — как будто не слыша его, продолжил Федя. — Она из магазина вышла и за руль какого-то красного авто села. Матвей усмехнулся, вспомнив декабрьский мороз на автостанции. — Да, я видел. Она на ней в Задонске была в декабре. Я её там видел. Федя медленно повернулся к нему. — А что она в Задонске делала? У неё же там вроде никого нет? Матвей пожал плечами, отправляя кусок сосиски в рот. — Не знаю… Может, к кому приезжала. Мне-то что? — Странно просто, — Федя сел напротив, подперев подбородок рукой. — Лиза — девушка городская, елецкая. Задонск для неё — глушь. Зачем ей туда ехать зимой на машине? Матвей жевал, глядя в окно. Слова Феди упали в голову как тяжёлые капли. Лиза в Задонске… Красная машина… Серебристый «Хёндай Солярис»… — Слушай, Федь, — Матвей отложил вилку. — Ты к чему клонишь-то? Думаешь, она как-то связана с тем… ну, с тем случаем? Федя неопределённо качнул головой. — Не знаю. Просто… совпадение какое-то неприятное. Матвей почувствовал, как в груди снова начинает разгораться тот самый пожар. Он вдруг вспомнил её взгляд на автостанции — не просто надменный, а какой-то дерганый, колючий. — Надо узнать, чья это машина, — глухо сказал Матвей. — Красная эта. И кто её в Задонск затащил. Федя достал из пакета шуршащую пачку невзрачных пряников и начал методично жевать. — Что ты ешь? — Матвей поморщился. — Там же одно пальмовое масло. Пожалей желудок! — Так сейчас пост… — негромко ответил Федя. — Я пытаюсь соблюдать. Мяса не беру. Матвей хмыкнул и слегка ткнул Федю в грудь. — Ты посмотри на себя, Федос. Кожа да кости. Какой тебе пост? Мы люди умственного труда. Нам белок нужен. На вот, возьми сосиску. Он подцепил вилкой последнюю «молочную» и протянул её Феде. Тот замер, глядя на дымящийся деликатес. — Искушаешь вот меня… — пробормотал Федя. — Конечно, — хмыкнул Матвей, поправляя капюшон своего «Суприма». — Я змей-искуситель в хайповом шмоте. Давай, бери. Бог простит, он видит, что ты студент. Федя ещё секунду колебался, а потом быстро схватил сосиску пальцами и в два укуса уничтожил её. — Ну вот, — Матвей удовлетворённо хлопнул ладонью по столу. — Сейчас в сосисках мяса всё равно нет, их в любой пост можно. Считай, овощной продукт. Федя виновато посмотрел на пустую тарелку и ушел в зал. Матвей подождал, пока он скроется, и с подозрением надкусил один пряник из пачки, которые принёс Федя. — Бедный Федя… — прошептал он в пустую кухню. — Мучает себя этой гадостью. Он бросил пряник обратно и ушел к себе, решив, что завтра обязательно купит Феде что-нибудь лучше. *** Утро встретило их серой хмарью и бесконечными апрельскими лужами, которые в Ельце напоминали небольшие озера. Матвей и Федя бодро шлепали по тротуарам, пытаясь маневрировать между ледяной кашей и глубокой водой. В какой-то момент Федя, заглядевшись на облупившийся фасад старого здания, не рассчитал шаг и с отчетливым хлюпаньем погрузился по щиколотку в мутную жижу. — Ну что ты так неаккуратно, Федь! — Матвей недовольно поморщился, придерживая его за локоть. — Смотри под ноги-то. Они прошли еще метров двадцать, как вдруг сзади раздался наглый рёв мотора. Не успели они опомниться, как мимо на большой скорости пролетела красная машина. Мощный каскад грязной воды взлетел в воздух, накрывая их с ног до головы. Федя замер, глядя на свои мокрые брюки и куртку в серых брызгах. — Вот что ты так неаккуратно, Матвей! — с обидой воскликнул он, стряхивая воду с ладоней. — А это не я, это вот эта падла! — взревел Матвей, вскидывая кулак вслед удаляющемуся автомобилю. — Эй! Где права купил?! Ты чё, не видишь никого, козёл?! Машина к тому моменту уже вильнула за поворот, оставив после себя только облако выхлопных газов и испорченное настроение. — Я теперь грязный… совсем, — уныло констатировал Федя, осматривая ущерб. — Ничего, танки грязи не боятся! — Матвей попытался приободрить друга, хотя сам выглядел не лучше, а в груди снова кольнуло от мысли о «красной машине». — Просохнет. Пошли, нам ещё тему по английский сдавать. Они дотопали до университета и сразу направились к курилке, где уже стояли Кристина и Кирилл. Кристина, заметив их потрепанный вид, удивилась. — Вы что, в лужу упали вдвоем? — усмехнулась Петраускайте, затягиваясь сигаретой. — Нет, — буркнул Матвей, яростно оттирая рукавом пятно на плече. — Нас какой-то чёрт на красной машине облил. Специально, по ходу, в лужу въехал, урод. — Да, — Кирилл усмехнулся, поправляя воротник. — Тут на красной машине Яблочкина приезжала. Вон она, там стоит. Не эта? — он небрежно кивнул в сторону ворот университета. Матвей резко обернулся. У самых ворот, вызывающе перегородив часть прохода, действительно стояла та самая красная иномарка. Лиза как раз захлопывала водительскую дверь, даже не оглядываясь на результат своего «заезда». — Да… вот эта, — процедил Матвей, чувствуя, как внутри всё закипает. — Вот сука белобрысая. Специально же поддала газа, я видел! Федя стоял рядом, печально разглядывая грязные разводы на куртке, и ничего не говорил — только тяжело вздохнул. Кирилл выпустил струю дыма и посмотрел на них с легким превосходством городского старожила. — А вы что, пацаны, не знаете первое правило пешехода? Видишь лужу — отойди подальше. А если видишь Яблочкину за рулём — вообще в другой квартал сворачивай. Она права явно не за знание ПДД получила. — У неё вообще совести нет, — подал голос Федя, пытаясь отряхнуть штанину. — Мы же просто шли... — У неё вместо совести — опилки, — бросила Кристина, скептически глядя на Лизу, которая уже скрылась за дверями корпуса. — Матвей, ты только не вздумай ей сейчас в лоб идти высказывать. Опять виноватым останешься. Матвей ничего не ответил. Он смотрел на красную машину, и в голове у него выстраивалась странная, неприятная цепочка. Лиза в Задонске в декабре. Лиза на красной машине в Ельце. Он поправил рюкзак на плече и хмуро посмотрел на Кирилла. — Посмотрим, кто от кого отходить будет, — глухо бросил он и первым пошёл к входу. Матвей на мгновение замер у дверей, обернувшись на яркое пятно у ворот. — Погоди, — Матвей оборачивается к Кириллу, прищурившись. — А она давно на этой красной… кхм… колымаге ездит? Кирилл пожал плечами. — Да чёрт её знает. С зимы вроде. До этого она на такси вечно моталась или её кто-то подвозил. А тут — бац, и при тачке. Матвей нахмурился ещё сильнее. *** Матвей влетел в коридор юрфака. Лиза стояла у расписания, небрежно перелистывая что-то в телефоне. На её лице не было ни тени раскаяния — только привычная маска скучающего превосходства. — Слышь, Яблочкина! — рявкнул Матвей на весь холл. — Ты где права купила? В переходе? Лиза медленно обернулась, окинув его брезгливым взглядом. — Чё? — коротко бросила она. — Хуй через плечо! — Матвей шагнул к ней, не обращая внимания на оборачивающихся студентов. Федя за его спиной пытался стать как можно незаметнее. — Ты нас с Тихомировым сейчас облила у ворот. Мы там стояли с ног до головы обосрамлённые из-за тебя. Ты глаза разуй, когда за руль садишься. Лиза сложила руки на груди, её губы искривились в усмешке. — Ты хули на меня бычишь, Соболев? Ну, облила, подумаешь. Отряхнулись и пошли дальше, не развалитесь. Нашёл трагедию. — Ездий по-нормальному, — Матвей навис над ней, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости, — а не то… — Что «не то»? — перебила она, вскинув подбородок. — И «ездий» — нет такого слова. Русский язык учи, а то мать твоя небось, не знаю, что делала, чтоб такого второгодника, как ты, из школы наконец выперли и сюда взяли. Воздух в коридоре будто заледенел. Матвей замер. Его взгляд стал тяжёлым, немигающим. — Про мать было лишнее, Лиза, — очень тихо, почти шёпотом произнёс он. Яблочкина, почувствовав, что нащупала больное место, даже не подумала остановиться. Она сделала шаг навстречу, глядя ему прямо в глаза. — Ну и что ты мне сделаешь? А? Руку на меня поднимешь? Давай, ударь девушку, покажи всем, какой ты герой. Матвей смотрел на неё несколько секунд. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели, а вены на шее вздулись. Федя за спиной затаил дыхание, готовый в любой момент схватить друга за плечи. Но Матвей вдруг резко выдохнул и разжал пальцы. Он посмотрел на Лизу с такой глубокой брезгливостью, будто перед ним была не симпатичная девушка, а кусок той грязи. — Да пошла ты на хуй, — бросил он, разворачиваясь. — Руки об тебя ещё марать. Пошли, Федя. Он зашагал к лестнице, не оглядываясь. Лиза что-то крикнула ему вслед, но он уже не слушал. В голове у него билась только одна мысль: дело было не в луже и не в словах про мать. Что-то в её голосе, в этой наглой уверенности в собственной безнаказанности, напомнило ему тот самый рев мотора в октябре. Красная машина или серебристая — внутри сидела та же гниль. И Матвей Соболев теперь точно знал, что не оставит её в покое. *** Аудитория была залита серым апрельским светом, в котором лениво кружились пылинки. Голос Морковниковой, сухой и четкий, разрезал тишину, методично вбивая в головы студентов основы уголовного процесса. — Презумпция невиновности, студенты, — чеканила она, прохаживаясь вдоль доски, — это не просто юридическая фикция. Это аксиома: бремя доказывания лежит на обвинителе. Пока вина не доказана в установленном законом порядке… Матвей сидел на задней парте, сразу за Федей. После утренней стычки в вестибюле его буквально выламывало от необходимости находиться в одном помещении с Яблочкиной. Лиза сидела через два ряда впереди, и Матвею был виден лишь её идеально прямой затылок. Он демонстративно уткнулся в телефон, остервенело гоняя по экрану пиксели в какой-то примитивной игре, но уши его, вопреки воле, были настроены на каждое слово в кабинете. — Но ведь бывают случаи, когда всё очевидно! — звонко подала голос Кристина. — Если все знают, кто виноват, зачем эта бюрократия? Только время терять. — В том-то и суть, Крис, — спокойно отозвалась Лиза со своего места, не отрываясь от конспекта. — «Все знают» — это уровень базарных сплетен, а не права. Без доказательств любое обвинение — это просто личная неприязнь. — Согласна, — добавила Маша, обернувшись к Лизе. — А если человека оговорили? Если он просто оказался не в то время не в том месте? Его что, без суда линчевать? — Да бросьте вы, — фыркнула Кристина, — справедливость должна быть быстрой. Если есть подозрение, значит, есть и повод. Матвей сжал телефон так, что он чуть не выскользнул. Его так и подмывало вскочить и спросить: «А если этот повод — человеческая жизнь, которую переехали и забыли?». Но он молчал, чувствуя себя зажатым между своей яростью и холодным законом Морковниковой. — Извините… — вдруг робко подал голос Федя. Он сидел напряженно, почти не двигаясь. — Но презумпция невиновности защищает систему от ошибок. Если мы начнем наказывать по подозрению, то… то виновным может стать каждый. Даже тот, кто просто не нравится окружающим. Это же хаос. — Именно, Тихомиров, — кивнула Морковникова, останавливаясь. — Правосудие — это процедура, а не эмоции. Матвей слушал их перепалку, и внутри у него всё клокотало. «Процедура», «доказательства», «бремя». Он вспомнил лицо дежурного в Задонске и ленивый жест следователя. Для них это была процедура. Для Макса — финал. Матвей так и не проронил ни слова до самого звонка. Он только слушал, как Федя пытается защитить идеалы, в которые сам Матвей верил всё меньше с каждым днём. Для него презумпция невиновности сейчас выглядела как удобный щит, за которым прятались такие, как тот водитель, пока их жертвы гнили в земле или в бессильной злобе у окна балкона. После пары Матвей вышел в курилку, сразу же распахивая куртку навстречу сырому ветру. Он чиркнул зажигалкой, прикрывая огонек широкой, иссеченной мелкими шрамами ладонью. Федя встал рядом, ежась и пряча подбородок в воротник, он курил, будто присматривая за другом. — Слышал, как она заливала? — Матвей выпустил густой дым в серый воздух. — Сама летит по лужам, людей не видит, а тут вдруг про справедливость заговорила. — Да, Матвей, — тихо ответил Федя, глядя на мутные потоки воды в желобах. — Но Морковникова права. Есть закон, есть порядок. Если мы сами начнем решать, кто виноват, то чем мы лучше тех, кого ищем? Должно же быть что-то выше нас, что всё рассудит. Матвей горько усмехнулся, глядя на свои кулаки. — «Рассудит»… Пока оно там рассудит, этот гад еще десяток жизней переедет. Ты вот всё в свои книжки веришь, Федь. Веришь, что если по правилам жить, то и мир тебе тем же ответит. А мир — он как та красная тачка: облил тебя говном и поехал дальше, даже не притормозил. — Но если не верить, тогда вообще зачем это всё? — Федя посмотрел на Матвея своими чистыми, чуть грустными глазами. — Если нет правды, которая выше силы, то мы просто звери в бетонных коробках. — Да нет, Федька, — Матвей шагнул к краю ступеньки, возвышаясь над прохожими. В его мощной фигуре, в этом развороте плеч было столько неуемной, тяжелой энергии, что казалось — он может сдвинуть этот университет с места, если очень захочет. — Звери не звери, а я чувствую, что могу его найти. Прямо здесь, в груди чувствую. У меня руки чешутся правду восстановить, понимаешь? Сам, без всяких высших судов. — Ты можешь сломать, Матвей. Можешь догнать и наказать, — Федя вздохнул, его голос звучал совсем слабо на фоне городского шума. — У тебя на это хватит всего — и злости, и веса. А я вот… я только и могу, что надеяться, что мир устроен правильно. Что добро победит, потому что оно добро, а не потому, что у него кулаки больше. Только от моей надежды еще ни один преступник в тюрьму не сел. Матвей посмотрел на тонкие, бледные пальцы Феди, которыми тот судорожно сжимал ремень сумки. Ему стало жалко друга — такого правильного, такого светлого и совершенно беззащитного перед этой весенней грязью. — Твоя надежда, Федос, она как пост твой — чистая, но голодная, — Матвей щелчком отправил бычок точно в урну. — А моя злость — она сытая, но слепая. Ты видишь, куда надо идти, но ног передвинуть не можешь. А я бегу со всех ног, только не знаю — в ту ли сторону. Он похлопал Федю по плечу, чуть не сбив того с ног своим «дружеским» жестом. — Пошли на иглиш, Федька. А то простудишься со своими идеалами. *** Вечерний Елец тонул в синих сумерках. Матвей и Федя возвращались из университета, обходя купеческие особняки с их тяжелыми лепными карнизами. Старый город здесь образовывал глухие тупики и узкие щели между домами, куда свет фонарей почти не проникал. — Матвей, глянь… — Федя вдруг резко остановился и схватил друга за рукав куртки. — Там, в углу. Матвей проследил за его взглядом. В тесном пространстве между двумя кирпичными стенами, скрытом от глаз случайных прохожих, отчетливо виднелись две фигуры. Высокий, атлетично сложенный парень в серой ветровке и темных трениках буквально вжал Кристину в холодную кладку. Его блондинистый затылок маячил над ней, перекрывая путь к отступлению. — Пусти… пусти меня! — донесся до них приглушенный, дрожащий голос Кристины. Матвея не нужно было просить дважды. В одну секунду он сбросил с плеча рюкзак и, не разбирая дороги, рванул вглубь подворотни. Федя, едва поднявший его рюкзак, не успевал за ним, его лицо побледнело — он будто узнал этот силуэт в серой куртке. Матвей влетел в угол, со всей дури дернув парня за плечо и отшвыривая его от девушки. Тот обернулся — выше Матвея почти на голову, спортивный, с наглым, тяжелым лицом. — Ты кто такой, бля? — парень сплюнул под ноги, вскидывая подбородок. В его голосе было столько хамоватой уверенности, что даже Матвей на его фоне показался бы интеллигентом. — А тебя это ебать не должно, — процедил Матвей. Он не стал дожидаться удара. Матвей, коренастый и крепко сбитый, вложил в удар всю свою задонскую ярость. Кулак с глухим звуком встретился с челюстью блондина. Пока тот не успел опомниться, Матвей молниеносно нырнул под руку, перехватил локоть и, используя свой вес, заломил противнику руки за спину. Одним резким движением он нагнул его, впечатывая голову парня на уровень собственного живота. — Значит так, сука, — прошипел Матвей прямо в затылок блондину, — если ты ещё раз к ней подойдёшь, я тебя в этот кирпич закатаю. Понял меня? Я тебе позвоночник в трусы высыплю. Матвей с силой толкнул его от себя и добавил увесистый пинок под зад, отшвыривая парня в сторону выхода из переулка. Тот, пошатываясь и вытирая кровь с губы, обернулся, кинул злобный взгляд на Федю и быстро скрылся в темноте. Матвей тяжело дышал. Он повернулся к Кристине, которая прижимала сумку к груди, пытаясь унять дрожь. — Что он тебе сделал? — спросил он, стараясь говорить тише. — Нич… ничего, — выдавила она, поправляя растрепанные волосы. — Точно? — Матвей внимательно осмотрел её, ища следы борьбы. — Точно. — Не было похоже, — буркнул Матвей, поднимая свою сумку с земли. — Он тебя чуть в стену не втер. — Правда, ничего не было… Вы очень быстро п… появились, — Кристина сделала глубокий вдох, постепенно приходя в себя. Федя подошел ближе, его глаза затуманились от волнения. Он аккуратно коснулся плеча Кристины. — Тише, Крис, всё хорошо. Мы здесь, — он посмотрел на Матвея, а потом снова на пустой выход из переулка. — Это он? Кристина коротко, едва заметно кивнула. — Кто? — Матвей перевел взгляд с друга на старосту. — Мишка Короленко, — негромко произнес Федя. Имя повисло в холодном мартовском воздухе. Матвей почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Тот самый, — добавил Федя, глядя на Матвея. — Друг Лизы. Матвей сплюнул на грязь, не сводя взгляда с того места, где только что скрылся Короленко. Имя отозвалось в голове глухим ударом. Короленко. — Кристин, — Матвей шагнул ближе, его голос после драки звучал хрипло и опасно. — Если этот утырок к тебе хоть раз подойдёт, хоть слово скажет — ты сразу мне говори. Я его так ухандохаю, мало не покажется. В Задонске таких «спортсменов» пачками в реку складывали, если берега путали. Кристина кивнула, постепенно приходя в себя. Она была не из робких, но напор Короленко явно выбил её из колеи. — Я в порядке, Матвей. Просто… он как с цепи сорвался. Думает, я его боюсь, или люблю, не знаю. — Теперь будет бояться он, — отрезал Матвей. Он взял рюкзак из рук Феди и надел его. Тот стоял молчаливой тенью, и в полумраке подворотни его лицо казалось совсем белым. Федя знал о Короленко чуть больше остальных. — Пойдёмте отсюда, — тихо сказал Федя. Они вышли из тесного переулка на освещённую улицу Матвей шёл чуть впереди, зорко поглядывая по сторонам.