По воле кого...

Дорога назад была другой. Те же пустые поля, тот же овраг и обглоданный скелет сгоревшей фермы, но мир вокруг будто потерял в цвете. В голове тупо билась одна мысль: «Я убил человека». В настоящем бою, не в тире. Это воспоминание сидело внутри тяжёлым холодным комом, от которого подташнивало. Пикап подпрыгнул на ухабе. Ящики звякнули, канистра покачнулась. Седой, не меняя позы, придержал её ногой. Пахло бензином и пылью. Дар внутри Максима молчал — после того бешеного выброса он словно выгорел. За оврагом дорога пошла ровнее. Впереди показалась окраина стаба. Ворота «Восхода» поползли в стороны раньше, чем Кнопа успела затормозить. Борт, дежуривший на въезде, мазнул взглядом по хабару в кузове и коротко кивнул. Пикап въехал в стаб. Штырь спрыгнул первым, едва колёса остановились. Поправил «Сайгу» на плече и бросил остальным: — Разгружайте. Зайду к Корню, скину инфу. В штабе было душно. Корень сидел над картой, прихлёбывая остывший чай. Увидев Штыря, он кивнул на свободный стул. — Как сходили? — Мне кажется, это была разведгруппа одной из соседних группировок муров, — Штырь уселся напротив. — Пятеро «двухсотых». Всё, что было у них, забрали. Машина, оружие, горючка. Корень медленно кивнул, что-то помечая на карте. — Добро. Десятину на склад закиньте, остальное делите сами. Отдыхайте. Когда Штырь вернулся к навесу, ящики уже перетащили. Группа собралась у пикапа. Седой курил, стряхивая пепел на землю. Граф возился с трофейным АК. Максим сидел на корточках чуть в стороне, заторможенно разглядывая свои ботинки — в серой пыли, с темнеющим пятном на шнурке. — В круг, — сказал Штырь, подходя. Все подтянулись. Штырь обвёл их взглядом. — Все сработали хорошо. Он посмотрел на Максима. — Алина. Ты умничка, этот был в здании, я не успел перекрыть выход. Штырь помолчал, разглядывая его. — Замечание одно. Ты сидела прямо в проёме. Слишком открыто. Если бы мур успел ствол вскинуть — ты бы там и осталась. В следующий раз ищи угол, прижимайся к стене плотнее. Поняла? — Поняла, — тихо сказал Максим. — И по стрельбе. Весь магазин в одного — это жирно. В Улье патроны зря не жгут. Учись палец контролировать, а не жать до упора. Кнопа хмыкнула, вытирая лицо рукавом: — Да ладно тебе, Штырь. Завалила — и ладно. Сама цела, враг мёртв. Молодец, девочка. Седой сплюнул, не вынимая сигареты: — Завтра на стрельбище. Выхват в движении. — Приду, — кивнул Максим. Штырь кивнул, и все стали расходиться. Сумерки накрыли стаб — густые, сизые, пахнущие гарью из столовой. Максим чувствовал себя выпотрошенным. Пистолет на поясе мешал, казался теперь непомерно тяжёлым. — Пошли жрать, — толкнула его в плечо Кнопа. — Голодная как кошка после случки! — и захохотала. Максим молча пошёл следом. Он выжил. Но вкус этой жизни был горьким, как та желчь, что осталась на кирпичах в проломе. *** После ужина народ из столовой потянулся кто куда. Кто на посты, кто спать, кто просто курить на крыльце, глядя в тёмное небо. Максим хотел молча дойти до комнаты и уже прикидывал, как потом выбраться к Ольге, но Кнопа перехватила его у выхода и цепко сжала пальцами плечо. — Стоять, Зубопопик. Сначала баня. — Ла-а-адно. В комнате Максим первым делом стянул худи — влажное, провонявшее рвотой, страхом и пороховой гарью — и швырнул на кровать. Пусть лежит, проветривается. Достал и положил в сидор чистое: трусики, футболку, Кнопины штаны, которые она ему опять дала со словами «дарю». Полотенце, мыло. Кнопа тоже покопалась в своём рюкзаке, выудила свёрток с бельём, перекинула через руку какой-то драный, но чистый свитер. Сняла с гвоздя у двери старую армейскую куртку и кинула Максиму. — Накинь. Не в футболке же по холоду переться. Куртка была тяжёлая, пахла табаком, старой кожей и чем-то ещё — кажется, порохом, въевшимся в подкладку. Максим натянул её поверх футболки. Плечи висели как на вешалке, рукава доставали почти до колен, но зато тепло. И спина закрыта. — Двигаем. На улице стемнело. Лампочка у входа в дом металась на ветру, бросая на землю дрожащие оранжевые сполохи. От земли тянуло холодом и сыростью. Лужи подёрнуло тонким ледком. Максим сунул руки в карманы и ускорил шаг. Кнопа двигалась впереди, перекинув банные принадлежности через плечо. Максим плёлся следом, неся сидор с чистой одеждой. — Боже, как же я хочу смыть с себя этот день, — Кнопа потянулась на ходу. — От меня несёт как от помойного ведра. Она принюхалась к своему плечу и сморщилась: — Фу-у-у-у, пиздец. Максим молча шёл следом. Он устал. Мышцы гудели, в висках ещё отдавался звон выстрелов. Он тоже хотел в баню. Но мысль о том, что мыться придётся не в одиночестве, заставляла внутренне сжиматься. — А ты вообще странная, — вдруг сказала Кнопа, обернувшись на ходу. — Чего? — Максим поднял голову. — Почему ты не воняешь? В первые дни попахивало от тебя, а сейчас нет запаха. — В смысле? — В прямом. От меня за километр несёт. А от тебя… — она вдруг остановилась и, не спрашивая разрешения, придвинулась ближе. Уткнулась носом в шею Максима. Вдохнула. Отстранилась и уставилась на него с искренним недоумением. — Ну-ка, стой. Дай ещё. Она снова наклонилась к шее за ушком. Вдохнула. Лизнула языком кожу. Потом дёрнула куртку, распахнув её, сунула голову к подмышке и втянула воздух с силой. — Слушай, это вообще ненормально, — сказала она, выпрямляясь. — Ты пахнешь… вкусно. Цветами какими-то. Или не цветами — сладко так. Ты даже на вкус как мёд, но не мёд. Как это? Максим пожал плечами. — Мыло, наверное, — сказал он. — Мыло? — Кнопа прищурилась. — Мыло это — говняное. Мыло пахнет говняным мылом. А ты… а-а-а, забей. Она развернулась и зашагала дальше, но Максим заметил, что она ещё пару раз покосилась на него через плечо. Он сделал вид, что не заметил. Баня стояла на отшибе. Небольшой сруб, сложенный из потемневших от времени брёвен, с трубой, из которой сейчас лениво поднимался дымок. Пахло берёзовым дымом и мокрым деревом. У входа на лавке сидела банщица — сухонькая бабка в платке и ватнике, с морщинистым лицом и живыми, цепкими глазами. Звали её баба Нюра, но за глаза — просто Банщица. Она следила за порядком, топила печь, выдавала веники и смотрела, чтобы никто не спустил всю горячую воду. — Девки, — сказала она вместо приветствия. — Поздно вы сегодня. — Дела, баб Нюр, — отозвалась Кнопа. — В рейд ходили. — Вижу, что не на танцы, — Банщица оглядела их — прокопчённых, уставших, с оружием на поясе. — Ладно, заходите. Вода горячая, веники в предбаннике. Полотенца свои? — Свои. — Ну, с Богом. В предбаннике было тепло. Топилась печка — маленькая, чугунная, с открытой дверцей, через которую было видно, как пляшут оранжевые языки пламени. Вдоль стен — деревянные лавки. На стене — мутное зеркало в облупленной раме. На полу — тряпичные половики, от которых пахло пылью и сухими травами. Кнопа скинула ботинки, даже не развязывая шнурков. Стащила разгрузку, сняла пояс с кобурой. Потом футболку — через голову, одним движением. Она не стеснялась. Вообще. Максим отвернулся. — Ты чего? — спросила Кнопа за спиной. — Ничего, — сказал он, разглядывая стену. — Стесняешься, что ли? — Нет. — Ну-ну. Он слышал, как Кнопа стянула штаны, как что-то бросила на лавку. Потом шаги — босая, она подошла к двери в моечную. — Ты долго? Вода стынет. Максим выдохнул и начал раздеваться. Медленно снял куртку, аккуратно повесил на крючок. Футболку, топик — на лавку. Штаны, носки. Остался в одних трусах. Потом оглянулся на дверь — Кнопа уже ушла в моечную, — вздохнул и стянул трусы тоже. Он зашёл в моечную быстро, стараясь не смотреть на Кнопу. Обдало паром — густым, влажным, пахнущим берёзой и распаренным деревом. Света здесь почти не было — только керосиновая лампа на полке да отблески пламени из печи, пробивавшиеся сквозь щели в заслонке. Кнопа уже стояла под ковшом. Горячая вода лилась ей на плечи, стекала по спине, по груди. Она стояла, запрокинув голову, и блаженно жмурилась. Мыльная пена сползала по бёдрам и таяла на полу. Максим сел на скамейку у стены и начал намыливать руки. Смотрел исключительно на свои колени. — Ну ты чего там забилась, как мышка? — Кнопа повернулась, и он непроизвольно поднял глаза. Поднял и тут же опустил обратно. — Иди сюда, воды на всех хватит. Максим встал. Сделал шаг. Ещё один. Подошёл к свободному ковшу и встал к Кнопе спиной. Набрал воды, плеснул на себя. Горячая, почти обжигающая. Тысячи маленьких горячих иголок. Он зашипел, но не отодвинулся. Боль была приятной. — Дай-ка я тебе спинку потру, — шепнула Кнопа у него над ухом. Он не успел ответить. Чужая рука уже скользнула по лопаткам — твёрдая, мозолистая, с куском мыльной мочалки. Кнопа тёрла старательно, по-деловому. — Мышцы забиты, — сказала она. — Надо расслабить. — Я сама могу, — сказал Максим, но голос прозвучал неубедительно. — Молчи и наслаждайся. Она тёрла спину, потом плечи, потом спустилась ниже — к пояснице. Движения были сильными, почти массажными. Максим стоял, вцепившись в край деревянного корыта, и старался не думать о том, что он голый, в женском теле, и его моет другая женщина. Рука Кнопы скользнула ниже. Прошлась по попке, медленно оглаживая её. Потом — по задней поверхности бедра. — Ого, — сказала она. — Чего? — Максим напрягся. — Кожа у тебя — как шёлк. Я серьёзно. Она провела ладонью по его бедру — от колена вверх. Потом по голени — вниз. — Гладко. Везде. Максим попытался отстраниться, но она уже приподняла его руку, заглянула под мышку. — Слу-у-ушай, — протянула она с какой-то новой, изучающей интонацией. — А ты когда вообще бриться успеваешь? — Я не брилась, — голос Алины прозвучал глухо. — Как это не брилась? — Кнопа нахмурилась. — Ты хочешь сказать, что у тебя волосы на теле не растут? — Д-да, — сказал Максим, чувствуя, как краснеет. — Не растут. Наверное. — Не растут? — Кнопа обошла его как экспонат. — Да у тебя тут всё — как у младенца. Она остановилась напротив. Опустила взгляд. И прежде чем Максим успел среагировать, её рука скользнула вниз, к паху. Пальцы прошлись по влагалищу, нежно огладив аккуратные половые губки, по лобку — гладкому, без единого волоска. — Ты чёртова кукла, Зубопопик, — сказала она задумчиво. Максим замер. Кнопа снова погладила горячую взмокшую «киску» и убрала руку. — Охренеть. Вот это тебе повезло. Я каждую неделю скребу себя как проклятая, а ты — не растёт. Максим не ответил. Стоял, опустив руки, и чувствовал, как холодок ползёт по спине, хотя в бане было жарко. Не брился. Волос не было. Он даже не замечал этого, потому что в прошлой жизни бриться не нужно было, а в этой — не до того. Но теперь, когда Кнопа сказала это вслух, он понял: так не должно быть. Так не бывает. Не может быть. Кнопа, видимо, что-то заметила в его лице, потому что хлопнула его по плечу уже без всякого подтекста. — Ладно, не парься. Радуйся везению. Многие за такое бы жизнь отдали. — Фыркнула и сунула ему в руки мочалку: — Теперь ты мне спину. Максим выдохнул. Взял мочалку. Намылил. Начал тереть — старательно, сильно, как она до этого. Кнопа кряхтела, подставляя лопатки, и время от времени командовала: «левее», «ниже», «ещё разок». Потом они ополоснулись. Максим вылил на себя последний ковш, глядя, как вода утекает в щели пола, унося с собой грязь, пот, остатки страха. Кожа горела и дышала. Мышцы отпустило. В предбаннике одевались. Кнопа натянула чистую футболку, зашнуровала берцы и потянулась к свитеру. Потом выгнулась как кошка: — Хорошо-то как. Жить можно. Максим одевался медленнее. Чистая одежда приятно скользила по распаренной коже. Кнопа разглядывала его, а потом вдруг хлопнула себя ладонью по лбу — звонко, с оттяжкой. — Вот я дура! Слушай, Линка, мы ж тебе бюстгальтер забыли купить. Осеклась. Прищурилась. Опустила взгляд на грудь Максима. — Хотя-я-я... А знаешь, тебе, наверное, и не надо. У тебя грудь упругая, стоит, не висит. Топики тебе лучше пойдут. Они и удобнее, и не так жарко в них. Да и как я заметила, ты их больше любишь носить. Хмыкнула и вдруг засмеялась — коротко, хрипловато. — Ладно, завтра сходим купим. А то ходишь тут, сосками торчащими соблазняешь мужиков. Они и так на тебя слюни пускают, а тут ещё и это. Максим покраснел. Молча пристегнул кобуру, поправил ремень и накинул куртку. Вышли в ночь. Холод сразу схватил за щёки, забрался под воротник. От земли поднимался пар. У дома Максим остановился. — Ты иди. Я к Ольге. Кнопа обернулась, прищурилась, но промолчала. Только кивнула и скрылась за дверью. Максим остался один. Поднял воротник куртки и зашагал через двор к дому знахарки. Свет в окне горел, и это был хороший знак: Ольга Викторовна не спала. Максим постучал костяшками по дверному косяку. — Входи, Алина, — донеслось из-за двери. Он вошёл. Знахарка сидела за своим столом, у окна, и при свете керосиновой лампы перебирала какие-то корешки. При виде Максима она отставила своё занятие и жестом указала на табурет напротив. — Садись. Максим сел. В доме у Ольги всегда было спокойно. Не тихо — именно спокойно, как в храме или в библиотеке. Вещи здесь лежали на своих местах, половики были чистыми, пучки трав под потолком пахли летом. — Рассказывай, — сказала Ольга. — Я слышала, рейд был удачным. — Муры, — сказал Максим. — Пятеро. Мы их… Он осёкся, подбирая слово. — Ликвидировали, — подсказала Ольга. — Да. Ликвидировали. Она кивнула. Не осуждая, не одобряя — просто принимая факт. — Но я не об этом, — сказал Максим. — Там, на нефтебазе… Он замолчал. Слова не шли. Как описать то, что случилось? Как объяснить, что он не стрелял первым — сначала что-то выплеснулось из него, ударило в чужого человека, заставило замереть? — Мур выскочил на меня, — сказал он наконец. — Из-за угла. Бежал прямо на меня. И я… я ничего не делала. Просто испугалась. А он остановился. Внезапно. Как вкопанный. И стоял, смотрел на меня, как будто… не знаю. Как будто забыл, куда бежал. А потом я выстрелила. Ольга молчала. Слушала внимательно, не перебивая. Постучала пальцами по столу. — Дар сработал, — сказала она наконец. — Неосознанно. От страха, от стресса. Так бывает. — Я не хотела, — сказал Максим. — Я не контролировала это. Знахарка сидела, разглядывая Максима. Взгляд у неё был тяжёлым, но не давящим. — Не кори себя, — сказала она. — Ты жива. Враг мёртв. Это главное. Стыдиться тут нечего. — Я не стыжусь, — сказал Максим. — Я просто… не понимаю. Оно выплеснулось само. А потом я выпустила всю обойму. От страха. — Для первого боя — нормально. Страх пройдёт. Вернее, не пройдёт, но ты научишься с ним работать. А дар научишься контролировать. Ольга отодвинула корешки в сторону и сложила руки на столе. — Ты готова принять горох? Максим поднял глаза. — Сегодня? — Сегодня. После выплеска, — самое время. Он сейчас ближе к поверхности. Горох поможет закрепить, смягчит развитие. Иди сюда. Она поднялась, подошла к полке, уставленной склянками и баночками, и взяла одну горошину из коробочки, выстланной ватой. Матово-чёрная, с едва заметным блеском. Потом достала из шкафчика маленькую стеклянную плошку, пузырёк с уксусом, щепотку соды и чистую марлю. Работала она быстро, но без суеты — каждое движение было точным и привычным. — Горох не растворяется в воде, — говорила она. — Только в слабом уксусе. Смотри. Она бросила горошину в плошку и плеснула туда уксуса из пузырька. Жидкость зашипела. Горох задрожал, пошёл трещинами, начал расползаться, как капля чернил в воде. Над плошкой поднялся тонкий, кисловатый парок. Через минуту от горошины не осталось и следа — только мутная, тёмная жидкость на дне. — Теперь гасим содой, — Ольга бросила щепотку белого порошка, и жидкость вспенилась, забурлила, пошла пузырями. Пена опала, оставив после себя взвесь. Она процедила раствор через марлю — медленно, аккуратно, не пролив ни капли. В плошке осталась прозрачная, чуть желтоватая жидкость без запаха. — Пей. Максим взял плошку. Жидкость была тёплой. Он поднёс к губам, вдохнул — пахло едва уловимо, чем-то травяным и кислым одновременно, — и выпил залпом. Вкус оказался странным. Не противным — скорее, никаким. Как вода, которая чуть-чуть помнит, что когда-то была уксусом. Он сглотнул и отставил плошку. — Ну вот, — сказала Ольга. — Максимум одну горошину в неделю. — И я стану суперчеловеком? — Ха-ха, нет, — засмеялась знахарка. — Дар и контроль над ним могут долго развиваться, жемчуг действует сильнее, но его и не достать. Она взяла коробочку с оставшимся горохом и протянула Максиму. — Держи. Следующий приём не раньше чем через неделю. И ни в коем случае не больше одной горошины за раз. Поняла? — Поняла. Он взял коробочку, осторожно убрал в карман куртки. Поднялся. Ноги слегка подрагивали — то ли от усталости, то ли от выпитого раствора. — Спасибо, Ольга Викторовна. — Иди. Отдыхай. Ты очень устала. Я вижу. Максим вышел из дома и побрёл к себе. *** Комнату заливала густая, почти осязаемая темнота. Кнопа спала на своей кровати, свернувшись калачиком, спиной к двери. Одеяло она сбила в ноги, и теперь оно лежало бесформенной кучей, а сама она ёжилась во сне, но не просыпалась. Дышала ровно, глубоко, с тем особенным присвистом, который Максим уже научился не замечать. Он закрыл дверь, задвинул щеколду — кто-то поставил тяжёлую металлическую, пока их не было. Вытащил коробочку с горохом из кармана куртки и положил в свой рюкзачок. Куртку снял и повесил обратно на крючок. Стянул ботинки, поставил у кровати. Кобуру с пистолетом положил рядом, на табуретку — так, чтобы можно было дотянуться рукой. Тело гудело. Не от слабости — от странного, вибрирующего тепла, которое медленно разливалось откуда-то из центра груди. Он чувствовал это — не больно, не страшно, просто по-другому. Как будто внутри что-то давило и крутило. Он лёг. Подушка пахла травами — Ольга дала наволочку с какой-то сухой смесью, сказала, для сна. Максим закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стоял тот человек — как он выскочил из-за угла, как замер, как упал после выстрелов. Но теперь картинка была далёкой, почти нереальной. Как кадр из фильма. Где-то глубоко в теле теплело. Медленно, мягко, как грелка. Максим выдохнул и провалился в сон. Проснулся он от того, что мочевой пузырь требовал немедленного внимания. Сколько прошло времени — непонятно. За окном была всё та же глубокая ночь. Кнопа всё так же спала, только перевернулась на другой бок. В комнате похолодало. Максим сел на кровати, поморгал, привыкая к темноте. Встал. Босиком нащупал ботинки, натянул их не зашнуровывая, накинул высохшее худи прямо на голое тело. Туалет в стабе был отдельной историей. Не сортир даже — выгребная яма, прикрытая дощатой будкой на краю двора. Идти до неё было шагов двадцать. Ночью, в темноте, каждый из этих двадцати шагов казался путешествием. Он вышел в коридор. Половицы скрипнули под ногами — привычно, на четвёртой и седьмой. В коридоре было пусто и темно, только в дальнем конце, у лестницы, что-то смутно белело — какая-то тряпка на перилах. Максим осторожно спустился, толкнул входную дверь и вышел во двор. Ночь встретила его холодом и тишиной. Где-то далеко, наверное, у самых ворот, перекликались часовые. Звёзды висели низко и ярко, и от этого темнота между ними казалась ещё гуще. Он дошёл до будки. Внутри пахло нечистотами, деревом и хлоркой. Он быстро сделал свои дела, натянул штаны и уже собирался выходить, когда что-то задержало его. Воспоминание. Острое, яркое, как вспышка. Баня. Рука Кнопы. Тёплая. Уверенная. Скользящая по бедру, вверх, туда, где сладко. Максим замер. Внутри что-то сжалось — не страх, не стыд, а что-то третье, чему он ещё не знал названия. Жар. Волна жара, поднимающаяся от низа живота вверх, к горлу. — Нет, — прошептал он. — Что я делаю. Рука скользнула вниз. Пальцы пробрались под резинку штанов, под ткань трусиков, туда, где было горячо и влажно. Он коснулся себя — робко, неумело. Тело Алины отозвалось мгновенно. По позвоночнику пробежала дрожь. Дыхание сбилось. «Прекрати», — сказал он себе. Но пальцы уже двигались. Медленно, неуверенно, изучая складки и впадины, о существовании которых он раньше знал только поверхностно, не зная, какой глубокий мир там скрывается. Клитор отозвался острой, почти болезненной чувствительностью. Он нажал чуть сильнее — и из горла вырвался звук. Тихий. Сдавленный. Стыдный. Он не мог остановиться. Пальцы скользили быстрее, увереннее. Другая рука вцепилась в дощатую стену будки. Тело выгибалось навстречу собственным прикосновениям, бёдра двигались сами, губы приоткрылись — и высунулся алый язычок, на кончике которого появилась капелька слюны. Она набирала в себя всё больше жидкости и начинала тонкой ниточкой свисать вниз. Воздух в будке стал горячим и плотным. Он не чувствовал запах — свой собственный, но он был, усилившийся, сладковатый, с мускусной нотой, от которого голова кружилась ещё сильнее. Запах тела, возбуждённого и готового. Внутри всё сжималось в тугую спираль. С каждым движением пальцев спираль закручивалась туже, превращаясь в горячий, пульсирующий комок где-то внизу живота. Он закусил губу, пытаясь сдержать стон, но когда волна накрыла — он не выдержал. Тонкий, жалобный стон вырывался и вырывался из горла раз за разом, с каждой волной, и повисал в холодном воздухе. Тело содрогнулось раз, другой, третий, бессчётное количество раз — и обмякло, привалившись к стене. Максим тяжело дышал. Пальцы были мокрыми. Бёдра дрожали. В голове звенела пустота. — Блядь, — сказал он вслух. Вытер руку о штанину. Поправил одежду. Отодвинул щеколду и вышел из будки на негнущихся ногах. Обратный путь до дома показался бесконечным. Он шёл быстро, глядя под ноги, не оглядываясь. Холодный ночной воздух выдувал из головы остатки жара. Он уже почти ничего не чувствовал. Только усталость. И лёгкое, едва заметное послевкусие стыда. В коридоре было всё так же темно. Максим нащупал перила, хотел сделать шаг… И тут чья-то рука схватила его за плечо и швырнула к стене. Спина врезалась в доски с глухим, тупым звуком, и воздух вылетел из лёгких разом, целиком. В глазах вспыхнуло белым. Первой мыслью было — заражённый. Тварь прорвалась в дом. Но тут же в нос ударил запах — перегар, густой, кислый. И следом — вонь немытого тела, пота, грязи, той особой, прогорклой вони, какая бывает у человека, который несколько дней не снимал одежду. Граф. Пьяный. Очень пьяный. Глаза его блестели в темноте — мутные, расфокусированные, но живые, голодные. Он смотрел на Максима и шумно втягивал носом воздух. Ноздри раздувались, как у зверя, почуявшего добычу. — Бля-а-а… — выдохнул он, и слюна блеснула в углу рта. — Чем это от тебя пахнет, а? Сладкая… сука. Ходишь тут, вертишь задом… для кого? Для Штыря? Или для этого старого хера Седого? Или, может, для меня? Может, для меня, сучка? — Отойди, — голос сорвался, прозвучал тонко, жалко, с панической дрожью. Он сам едва узнал его. Граф ухмыльнулся. — Отойди, — повторил Максим, но вышло ещё тише. — Отойди от меня! — А то что? — Граф придвинулся ближе, прижал его к стене всем своим весом. Тяжёлый. Горячий. От него разило так, что желудок скрутило. — Что ты мне сделаешь, а? Ты же только с виду смелая. А на деле — просто дырка. Обычная тёплая дырка. Ты пахнешь так, что у меня яйца сводит. Я как тебя увидел — у меня стояк до сих пор не проходит. Ходишь тут, дразнишь всех, а теперь что? Отойди? Не-е-ет, маленькая сучка, я слишком долго ждал. Рука скользнула Максиму под худи. Пальцы впились в бок и поползли вверх, сминая футболку. Ладонь была горячей, шершавой, как наждак. Ногти царапнули кожу на рёбрах, и Максим дёрнулся — от неожиданности, от боли, от отвращения. Граф только хмыкнул. Его пальцы сжали грудь, грубо, по-хозяйски, и принялись мять, сминать, выкручивать. — Сладкая… — прошептал он, и изо рта у него пахнуло так, что Максима затошнило. — Такая сладкая… такая гладкая… Максим замер. Тело отказывалось слушаться. Он хотел закричать, но горло сжалось. Хотел ударить, но руки повисли плетьми. Шок. Липкий, парализующий. В голове билась только одна мысль, билась как пульс: «Это происходит. Это реально происходит. Он сейчас меня изнасилует». Граф задрал футболку выше, к самому подбородку, и в темноте блеснула бледная кожа. Граф наклонился. Его мокрый, горячий язык коснулся груди, прошёлся по коже, к соску, и обхватил его, обвёл вокруг. Губы сомкнулись, и он засосал — сильно, жадно, как ребёнок, дорвавшийся до материнской груди. Максим вскрикнул — тонко и жалобно. Его передёрнуло с головы до ног, как от удара током. Каждая клетка тела орала «нет», но голос не слушался. Он вжался в стену, пытаясь слиться с деревом, исчезнуть, раствориться, стать невидимым — но стена была твёрдой, холодной и не пускала дальше. Отступать было некуда. Граф сосал жадно, громко, с причмокиванием. Его слюна текла по животу, по рёбрам. Он перекатывал сосок языком, прикусывал зубами — не сильно, но достаточно, чтобы Максим снова вскрикнул и задёргался. Это был не стон удовольствия — это был звук боли и отвращения. Но Граф, похоже, разницы не понял. Или не захотел понимать. — Нравится? — прошептал он, отрываясь на секунду, переводя дыхание. — Вижу, что нравится. Ты ещё потечёшь у меня, сучка. Все вы течёте, если правильно сделать. Его вторая рука уже шарила ниже — дёргала резинку штанов, пыталась залезть внутрь. Пальцы скользили по животу, царапали кожу, оставляя красные полосы. Граф тёрся об него всем телом. Максим чувствовал его эрекцию — твёрдую, упирающуюся в бедро, даже через ткань штанов. Чувствовал и слышал его дыхание — частое, хриплое, влажное. Запах перегара мешался с запахом пота и похоти, забивал нос, горло, лёгкие. Максим попытался оттолкнуть его. Упёрся руками в грудь, надавил. Граф даже не шелохнулся. Он был больше, тяжелее и сильнее. Куда там этим тонким, слабым рукам, которые даже пистолет держали с трудом, справиться со здоровым мужиком. — Не дёргайся, — прохрипел Граф. — Не дёргайся, сука, а то сделаю больно. Я же по-хорошему хочу. По-хорошему. Ты только расслабься, и всё будет нормально. В первый раз всегда страшно, а потом привыкнешь. Его рука наконец справилась с резинкой, рванула ткань вниз, и Максим почувствовал холодный воздух на бёдрах. А потом — чужие пальцы. Они полезли туда — между ног, между бёдер, раздвигая складки, нащупывая вход. Один палец протолкнулся внутрь — резко, грубо, без всякой нежности, — и Максим вскрикнул снова, теперь уже от боли. И этот крик что-то сломал. Он сам не понял, как это вышло. Тело сработало само — коротким, отчаянным рывком, в который он вложил всё: и страх, и боль, и отвращение, и ярость, и весь этот долгий, бесконечный, поганый день. Руки упёрлись в грудь Графа, и на этот раз Граф покачнулся. На долю секунды. Но и этого хватило. Пальцы метнулись к кобуре. Клапан. Рукоятка. Затвор. Движения — резкие, точные, без единой лишней мысли. Граф даже не сразу заметил. Он всё ещё пытался залезть глубже, всё ещё сопел, бормотал что-то — и только когда холодный ствол упёрся ему в грудь, туда, где под грязной футболкой билось сердце, он замер. Медленно поднял голову. В его мутных глазах мелькнуло непонимание. Потом — удивление. Потом — страх. Перед ним стояла та же самая маленькая девчонка, которую он только что лапал в тёмном коридоре и собирался трахнуть. Но теперь она не дрожала. Теперь она смотрела на него — и он увидел в её глазах то, чего давно не видел. Смерть. Свою смерть. — Руки убрал, — сказала она. Голос был чужим, металлическим. Ни следа той панической дрожи, что звенела в нём минуту назад. Граф медленно, очень медленно разжал пальцы и отступил на шаг. — Штаны застегнул. Он застегнул. Пряжка звякнула в тишине, и этот звук разнёсся по коридору громче любого выстрела. — А теперь слушай сюда, — пистолет не дрожал. — Если ты ещё раз ко мне прикоснёшься, если ты ещё раз на меня посмотришь так, как сейчас, если ты вообще окажешься ближе чем на пять шагов без моего разрешения — я тебя убью. Ты понял меня? Граф сглотнул. Кадык дёрнулся. Пьяный туман в его глазах рассеялся — на секунду, но этого хватило. Он увидел. Понял. Поверил. — Понял, — выдавил он. — Вон. Граф отступил. Медленно, пошатываясь, не сводя глаз с пистолета, сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом развернулся и исчез в темноте. Максим остался один. Пистолет всё ещё был в руке. Пальцы сжимали рукоятку так, что побелели костяшки. Он заставил себя разжать их — медленно, по одному. Убрал пистолет в кобуру. Застегнул клапан. И только тогда его начало трясти. Он прислонился спиной к стене, сполз по ней на корточки и сидел так, обхватив себя руками за плечи. Тело колотило крупной, неостановимой дрожью — до стука зубов, до спазмов в животе. Он не плакал. Слёз не было — только сухие, рваные вдохи. Грудь болела. Там, где Граф сосал и кусал, кожа горела и саднила. Он поднялся. Ноги не держали, но он заставил их идти. Лестница. Ступени. Каждая отдавалась в теле новым спазмом. Дверь. Открыть. Закрыть. Задвинуть щеколду. Пальцы едва справились с ней, соскальзывали, но он задвинул. — Кнопа, — только и успел прохрипеть он. Темнота навалилась сразу — мягкая, тёплая, как ватное одеяло. Последним, что он услышал, был глухой стук — это его голова ударилась о доски пола.