По воле кого...

Кнопа проснулась мгновенно — не как обычно, с потягушечками и зевотой, а рывком, будто кто-то швырнул её из темноты в реальность. Сердце грохотало где-то в горле, хотя она ещё не понимала, что именно её разбудило. Просто внутри взвыла сирена — та самая, которую не заглушить ни усталостью, ни сном. Та, что выработалась за годы в Улье. В комнате было темно. Холодно. Она приподнялась на локте, щурясь в темноту. И увидела Алину. Она лежала на полу у двери — неестественно, неудобно, как брошенная кукла. Одна рука подвернулась под тело, вторая вытянута вперёд, пальцы скрючены, будто она пыталась за что-то ухватиться. Волосы разметались по доскам светлой лужей. — Линка! — голос сорвался на полуслове. Кнопа слетела с кровати, даже не заметив, как босые пятки шлёпнули по ледяному полу. Упала на колени рядом с Алиной, схватила за плечо, перевернула на спину. Голова мотнулась безвольно, и Кнопа увидела лицо — бледное, с заострившимися чертами, с тёмными провалами под глазами. Губы что-то шептали — беззвучно, едва шевелясь. — Эй! Эй, очнись! Алина! Пальцы сами нашли сонную артерию — привычка, въевшаяся в мышцы. Пульс был. Частый, неровный, слабый, но был. Дышит. Грудь под худи вздымалась и опускалась — поверхностно, с хрипом. Кнопа выдохнула — только сейчас поняла, что не дышала сама. Приложила ладонь ко лбу. Горячий. Просто пылает. Кожа сухая, как пергамент, и под пальцами — мелкая, частая дрожь. Алина горела. Не как при простуде — хуже. Как будто внутри у неё что-то плавилось. Кнопа попыталась привести девушку в чувство. Похлопала по щекам — легонько, потом сильнее. Потрясла за плечи. — Давай, просыпайся! Малая, слышишь меня? Открой глаза! Никакой реакции. Только ресницы дрогнули — и всё. — Бля-я-ядь, — выдохнула Кнопа. Она оглянулась на дверь. Щеколда задвинута. Изнутри. Значит, Алина сама закрылась — и потом упала. Что, чёрт возьми, произошло, пока она спала? Некогда было гадать. Она подхватила её на руки — легко, как ребёнка. Тело Алины было лёгким, почти невесомым, и Кнопа в который раз поразилась тому, насколько же эта девчонка хрупкая. Кожа — горячая даже через ткань худи. От волос пахло чем-то сладким, цветочным, и этот запах сейчас казался неуместным, почти пугающим. Она уложила Алину на кровать. Стянула ботинки, поставила на пол. Поправила худи, одёрнув его вниз. Одеяло было сбито в ноги — она взяла его, укрыла до подбородка, подоткнула края, как ребёнку. Алина лежала тихо. Глаза были закрыты, но глазные яблоки под веками двигались быстро-быстро, как будто она смотрела какой-то страшный, бесконечный сон. Кнопа постояла секунду. Потом резко развернулась, сорвала с гвоздя куртку, накинула прямо на футболку и босиком влезла в берцы. Шнуровать не стала — просто затянула потуже и затолкала концы внутрь. Некогда. Она отодвинула щеколду, рванула дверь и выскочила в коридор. В темноте грохнула плечом о косяк, выругалась сквозь зубы и побежала — через коридор, вниз по лестнице, через двор, к дому знахарки. Бежала и думала только одно: «Только бы не сдохла. Только бы не сдохла, маленькая ты дура. Я тебе этого не прощу». Кнопа влетела к Ольге без стука — просто рванула дверь так, что та ударилась о стену и жалобно звякнула стеклом в раме. Знахарка не спала. Сидела за столом, при свете керосиновой лампы, и что-то писала в потрёпанной тетради. При виде Кнопы — растрёпанной, в накинутой на футболку куртке, с безумными глазами — она отложила ручку и поднялась без единого вопроса. — Алина, — выдохнула Кнопа, хватая воздух. — Нашла на полу. Без сознания. Горит вся. Ольга уже накидывала платок, уже брала свой саквояж — потемневший от времени, с потёртой ручкой, набитый склянками и свёртками. Движения её были быстрыми, но не суетливыми — так двигается человек, который много раз вставал среди ночи и шёл туда, где кому то плохо. — Пошли. Они пересекли двор почти бегом. Холодный воздух обжигал лёгкие, под ногами хрустела замёрзшая грязь. Луна вышла из-за туч, залив двор мертвенным серебристым светом, и в этом свете Кнопа увидела, что у Ольги на виске бьётся жилка. Больше ничем она своего волнения не выдала. В комнате было всё так же тихо. Алина лежала на кровати — Кнопа укрыла её одеялом, но она сбила его, и теперь одеяло валялось в ногах. Худи задралось, открывая бледные бёдра. Девушка дрожала — мелко, часто, как будто сквозь неё пропускали ток. Ольга опустилась на колени у кровати. Саквояж поставила рядом, раскрыла — внутри звякнули склянки. Первым делом она приложила ладонь ко лбу больной. Задержала. Нахмурилась. — Жар сильный, — сказала она. — Но не смертельный. Пальцы нашли запястье, прижались к тонкой коже, где бился пульс. Ольга смотрела в стену, считая про себя. Кнопа стояла рядом, кусая губу, и не могла отвести взгляда от лица — бледного, с синеватыми тенями под глазами, с приоткрытыми губами, которые продолжали шевелиться. — Пульс слабый, частый, — Ольга отпустила запястье и достала из саквояжа маленький фонарик. — Свети. Кнопа взяла фонарик, направила луч на лицо Алины. Ольга осторожно приподняла веко — сначала одно, потом другое. Зрачки были расширены, почти во всю радужку, и на свет не реагировали. — Зрачки не сужаются, — констатировала Ольга. — Это плохо, но для истощения — ожидаемо. Она продолжила осмотр. Приподняла худи, провела ладонями по грудной клетке, проверяя рёбра. Потом перевернула на бок, ощупала позвоночник — позвонок за позвонком. Кнопа держала фонарик, и луч плясал, потому что руки у неё дрожали. На затылке, под волосами, Ольга нашла шишку — уже вздувшуюся, горячую на ощупь. — Упала, — сказала она. — Ударилась головой. Но кость цела. Просто ушиб. Она вернула Алину на спину, снова укрыла одеялом. Достала из саквояжа стетоскоп — старый, с потрескавшимися резиновыми трубками, — и долго слушала грудь. Сначала спереди, потом перевернула на бок и послушала со спины. Лицо её оставалось спокойным, но Кнопа видела, как между бровей залегла глубокая складка. Алина забормотала. Губы шевелились, из горла вырывались звуки — не слова, а их осколки, лишённые смысла. — …не… не надо… у… — выдохнула она и смолкла. Ольга убрала стетоскоп, сложила руки на коленях и некоторое время просто смотрела на девочку, сканируя её дар. — Не умирает, — сказала наконец. — Истощение. Глубокое. Организм отключился — восстанавливается. Такое бывает после первого боя. Особенно если бой был… эмоциональным. — И что делать? — голос Кнопы прозвучал сипло. — Ждать. Поить. Я оставлю микстуру. Ольга достала из саквояжа маленький стеклянный флакон с притёртой пробкой. Жидкость внутри была тёмной, густой, с травянистым запахом — даже сквозь стекло чувствовалась горечь. — По десять капель на полкружки воды. Каждые два часа. Если не сможет глотать — капай на губы, пусть впитывается. Не будить специально. Если проснётся — напоить и дать поесть. Бульон, каша. Ничего жирного. Она помолчала, глядя на Алину. — Может день пролежать, может три. Сколько организму нужно, столько и будет. Ты главное — не паникуй. Ольга поднялась. Одернула платок, закрыла саквояж. — Я зайду завтра. Если станет хуже — беги за мной сразу. Не жди. Она пошла к двери, но у порога обернулась. — И ещё. Что бы она ни говорила в бреду — не слушай. Это просто слова. Они ничего не значат. Кнопа хотела спросить, что Ольга имеет в виду, но знахарка уже вышла, и дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно. Кнопа осталась одна. Первым делом — микстура. Она накапала десять капель в кружку с водой, как велела Ольга, размешала. Приподняла голову больной — та безвольно запрокинулась, — поднесла кружку к губам. Жидкость пролилась мимо, потекла по подбородку. Кнопа чертыхнулась, вытерла тыльной стороной ладони и попробовала снова — медленнее, по капле. Губы дрогнули. Алина сглотнула — рефлекторно, не приходя в себя, — но сглотнула. Кнопа выдохнула. Опустила её обратно на подушку. Поставила флакон с микстурой на пол у ножки кровати, чтобы не опрокинуть, и села на табурет. Девушка дышала — всё так же часто и поверхностно, но, кажется, чуть ровнее. Дрожь не проходила, но стала менее заметной. В комнате было холодно. Кнопа подтянула своё одеяло, укрыла Алину вторым слоем. Подоткнула края. Потом натянула берцы поплотнее, застегнула куртку до горла и села обратно. Спать она не собиралась. *** День за окном выдался серый, безрадостный — под цвет всему, что творилось в комнате. Мелкий дождь сеял с неба, стучал по жестяному навесу, стекал по стеклу мутными дорожками. В комнате было холодно — печка на первом этаже грела плохо, и до второго этажа тепло почти не доходило. Кнопа сидела на табурете у кровати, закутавшись в свою старую куртку, и смотрела, как мелко подрагивают ресницы лежащей без сознания девушки. Прошло уже часов десять с тех пор, как ушла Ольга. Ночь Кнопа провела без сна. Под утро Алина заметалась — сначала слабо, потом всё сильнее, и теперь, к середине дня, бред не отпускал её ни на минуту. — …не… не надо… — губы шевелились, выталкивая бессвязные обрывки. — …убери… убери руки… Кнопа наклонилась, придерживая её за плечи. Алина рванулась, попыталась сесть, но сил не хватило — она упала обратно на подушку, и из горла вырвался хриплый, сдавленный стон. — Тише, тише, — Кнопа прижала её к матрасу, поправила одеяло. — Спи, Линка. Никто тебя не тронет. Она намочила тряпку в миске с холодной водой, отжала и приложила к горячему лбу. Девушка дёрнулась, но тут же обмякла — прохлада немного успокаивала. Кнопа подержала компресс, перевернула его холодной стороной, снова приложила. Потом взяла кружку с разведённой микстурой — тёмная капля на донышке, полкружки воды, горький травяной дух. Приподняла голову Алине, поднесла кружку к губам. — Давай, попей. Меленько. Вот так. Жидкость пролилась мимо — большая часть потекла по подбородку, — но несколько капель всё-таки проглотила. Кнопа вытерла ей рот краем одеяла и снова опустила голову на подушку. Дверь скрипнула. Кнопа обернулась, опуская руку на кобуру — привычка, въевшаяся в рефлексы. На пороге стоял Штырь. Он не вошёл полностью — остановился в проёме, опершись плечом о косяк, и смотрел на кровать. Лицо у него было такое же, как всегда, — жёсткое, замкнутое, — но Кнопа слишком хорошо его знала, чтобы не заметить: желваки на скулах ходят чаще обычного. — Как она? — спросил он. Голос прозвучал глухо, словно через ткань. — Так себе, — Кнопа выпрямилась. — Горит. Мечется. Штырь шагнул в комнату. Остановился в двух шагах от кровати, глядя на Алину сверху вниз. Та снова забормотала — что-то совсем неразборчивое, одни гласные, — и заворочалась, сбивая одеяло. — Что говорит? — спросил Штырь. — Ничего конкретного. Бред. Он кивнул. Постоял ещё немного, засунув руки в карманы куртки. Потом развернулся и пошёл к двери. — Если что — сразу за мной, — бросил он через плечо. — Само собой, — ответила Кнопа. Штырь вышел, и в комнате снова стало тихо — если не считать дыхания больной: быстрого, хриплого, с присвистом. Через час заглянул Седой. Он вошёл ещё тише, чем Штырь, — Кнопа вообще не услышала шагов, только половица скрипнула у самого порога. Седой остановился у двери, держа в руке дымящуюся кружку. От кружки пахло чем-то тёплым — кажется, бульоном. — Вот, — сказал он. — Когда очнётся. Кнопа взяла кружку, поставила на табурет у кровати. Седой тем временем посмотрел на Алину. Долго. Молча. Лицо его ничего не выражало. — Ольга была? — спросил он наконец. — Была. Сказала — истощение. Организм отключился. Седой кивнул. Постоял ещё секунду, глядя, как девочка мечется в бреду — мелко, жалко, по-птичьи. Потом развернулся и вышел. Так же молча, как вошёл. Кнопа осталась одна. Она села на табурет, взяла кружку с бульоном, принюхалась. Куриный. Тёплый. Алина снова застонала. Кнопа поправила одеяло, сменила компресс, вытерла испарину с бледного лба. И стала ждать. Спать она не собиралась. В Улье почти не болели — каждый такой случай мог означать что угодно. От простого истощения до начала конца. И кто его знает, где сейчас эта тонкая грань. Ночь навалилась на стаб тяжёлым, вязким одеялом. Дождь кончился, но небо не прояснилось — просто перестало моросить, затаилось, набухло новой порцией влаги. В комнате стало ещё холоднее. Кнопа сидела на табурете у кровати, закутавшись в куртку, и боролась со сном уже третий час. Веки наливались свинцом, голова то и дело клевала вниз, и каждый раз она рывком выдёргивала себя обратно — смотрела на больную, проверяла пульс, меняла компресс. К ночи Алина немного затихла. Перестала метаться, перестала бормотать — только дышала всё так же часто и поверхностно, да иногда вздрагивали пальцы на одеяле. Жар не спадал, но хотя бы не поднимался выше. Кнопа в сотый раз намочила тряпку, отжала, приложила к горячему лбу. Потом села обратно, привалилась спиной к стене и позволила глазам закрыться. На минуту. Всего на минуту. И провалилась в сон. Сон был рваный, тревожный — какие-то обрывки боя, крики, выстрелы, — но тело, измученное бессонной ночью и целым днём дежурства, взяло своё. Она задышала глубже, ровнее, и голова её медленно сползла на плечо. Дверь скрипнула. Кнопа не проснулась. Граф вошёл в комнату тихо — на удивление тихо для человека его комплекции. Он был трезв. Абсолютно. Даже запаха перегара не осталось — только запах мыла, которым он долго тёр лицо и руки перед тем, как прийти. Одет чисто: свежая футболка, застёгнутая куртка. Двигался он медленно, осторожно, как человек, который зашёл не в гости, а в храм. Он остановился у порога, привыкая к темноте. Увидел Кнопу — та спала, привалившись к стене, и даже не шелохнулась. Перевёл взгляд на кровать. Алина лежала на спине, укрытая двумя одеялами, бледная, с тёмными кругами под глазами. На лбу — мокрая тряпка, съехавшая набок. Губы приоткрыты, дыхание частое, с лёгким присвистом. Граф смотрел на неё долго. Очень долго. Потом сделал шаг. Ещё один. Подошёл к тумбочке и положил на неё свёрток — аккуратный, завёрнутый в чистую тряпицу. Внутри угадывались очертания чего-то съестного. Положил и замер, глядя на девушку. Потом медленно, тяжело опустился на корточки у кровати. Опустил голову. Пальцы сжались в кулаки на коленях, разжались, снова сжались. — Ты это… — голос прозвучал тихо, хрипло, совсем не похоже на обычный голос Графа. — Прости. Я пьяный был. Совсем пьяный. Я не хотел… ну, так вышло. Он замолчал. В горле что-то булькнуло — он сглотнул, потёр лицо ладонью. — Я вообще не понимаю, что на меня нашло. Ты просто… ты пахнешь так, что крышу сносит. Я как тебя увидел в первый раз — у меня башню сорвало. Но это не оправдание. Я знаю. Не оправдание. Он поднял глаза на Алину. Та не шевелилась. Дышала всё так же часто, и ресницы чуть подрагивали — но на слова не реагировала. — Выкарабкайся, — сказал Граф. — Слышишь? Выкарабкайся. Ты сильная. Я видел. Там, на нефтебазе, ты не струсила. Ты мура завалила. А я… я дерьмо. Но ты выкарабкайся. Я больше никогда… никогда. Просто живи. Он замолчал. Посидел ещё немного, глядя в пол. Потом тяжело поднялся — колени хрустнули, — и повернулся к выходу. И встретился взглядом с Кнопой. Та сидела на табурете, выпрямившись, и смотрела на него в упор. В руке — пистолет. Не поднятый, не направленный — просто лежащий на колене, но палец уже лежал на спусковой скобе. Глаза у Кнопы были холодные, трезвые, без тени сонливости. Граф замер. Медленно, очень медленно поднял руки — открытые ладони вперёд. — Я просто принёс, — сказал он. Голос прозвучал ровно, без прежней хрипотцы. — Ухожу. Кнопа молчала. Смотрела на него, на свёрток на тумбочке, снова на него. Потом чуть заметно качнула стволом в сторону двери. Граф выдохнул, опустил руки и вышел — так же тихо, как вошёл. Кнопа проводила его взглядом и, только когда шаги в коридоре стихли, убрала пистолет в кобуру. Поднялась, подошла к тумбочке, развернула свёрток. Сушёное мясо — хорошее, без плесени. Галеты — четыре штуки, целые. Она постояла, глядя на это, потом снова завернула и отложила в сторону. Затем поправила компресс на лбу Алины и села обратно на табурет. На душе было паршиво, но организм требовал своё — она не отходила от кровати почти сутки, только в туалет. Взяла с тумбочки миску с остатками вчерашней каши, которую ей принесла Ната, зачерпнула ложкой и стала есть — холодную, безвкусную, но сытную. Жевала медленно, глядя в стену перед собой и ни о чём не думая.